Анжелика и ее мужчины

Жоффрей де Пейрак (в Тулузе)

Первая ночь
И с этого мгновения Анжелика перестала принадлежать себе. Губы, которые уже однажды опьянили ее, снова ввергли в вихрь неведомых ощущений, воспоминание о которых оставило в ее теле неясную тоску. Все пробуждалось в ней в ожидании высшего блаженства, которое уже ничто не могло остановить, постепенно оно достигло такой остроты, что Анжелика испугалась.
Едва дыша, она отстранялась, пыталась ускользнуть от его ласковых рук, каждое движение которых погружало ее в неведомое доселе наслаждение, и, возвращаясь из окутывающей ее неги, она видела перед собой звездное небо, туманную долину, где серебряной лентой струилась Гаронна. Совершенное тело Анжелики было создано для любви. Его желания стали неожиданным откровением и потрясли ее; она чувствовала себя подавленной, поверженной в этой жестокой борьбе с самой собой. Гораздо позже, уже умудренная опытом, она смогла оценить, насколько Жоффрей де Пейрак был терпелив, сдерживая силу своей страсти, покоряя ее.
Она почти не сознавала, как он раздевал ее, как положил на постель. С бесконечным терпением он привлекал ее к себе, а она с каждым разом становилась все более и более покорной, страстной, умоляющей, и в ее взгляде светилось желание. Она то ускользала, то приникала к нему, но когда блаженство, с которым она не могла совладать, достигло своего апогея, внезапная истома разлилась по ее телу. Анжелике казалось, что в сладостной неге, охватившей ее, смешались чудесное и требовательное возбуждение, всякая стыдливость была отброшена, она отдавалась самым смелым ласкам и, закрыв глаза, позволила себе плыть в чувственном потоке. Анжелика не воспротивилась боли, потому что каждая частичка ее тела яростно желала быть завоеванной. Когда они слились в любовном порыве, она не закричала, а лишь широко распахнула свои зеленые глаза, в которых отразились звезды весеннего неба.

Ночь после ссоры
Каждый раз Анжелику удивляла сила его страсти, и она очень скоро уступала ей. Но пока ее настроение оставалось мятежным, и она продолжала вырываться из его объятий. Затем ее кровь закипела в жилах. Искра наслаждения зажглась где-то глубоко внутри и охватила все ее существо. Анжелика все еще продолжала вырываться, и в то же время с нетерпеливым любопытством стремилась к изумительным ощущениям, которые недавно познала. Ее тело пылало. Волны наслаждения поднимали ее все выше и выше в исступленном восторге, который она еще никогда не испытывала. Голова ее откинулась на край кровати, губы приоткрылись, и она увидела в алькове тени, позолоченные светом лампы, а затем услышала тихий жалобный стон, — услышала поразительно четко. Внезапно она узнала свой собственный голос. В сером свете зари она видела над собой улыбающееся лицо фавна, который, полуприкрыв блестящие глаза, слушал песню Любви, которую он сам заставил звучать.

Ночь перед разлукой
Еще немного сонная Анжелика потянулась к Жоффрею, и их руки сплелись в страстном объятии.
Он научил ее долгим наслаждениям, научил искусному, любовному поединку, с его притворными дерзкими наступлениями и подчинениями, научил терпению, с которым два любящих существа в сладостном единении ведут друг друга к вершинам блаженства. Когда, насытившись страстью, утомленные, они наконец оторвались друг от друга, солнце уже стояло высоко в небе.

 

Маркиз де Вард

Так что видите — в ваших же интересах молчать…
Анжелика не ответила, но, когда он вновь приблизился, не стала сопротивляться.
Вард неторопливо, с наглым спокойствием поднял ее длинные юбки из шуршащей тафты, и она почувствовала, как его теплые руки нежно гладят ее тело.
— Прелестно, — вполголоса произнес он. — Бесподобное лакомство.
Анжелика не помнила себя от унижения и страха. В ее воспаленном разуме проносились какие-то нелепые картины: шевалье де Лоррен со своим подсвечником, Бастилия, вопль Марго, шкатулка с ядом. Потом все исчезло, и ее заполнила паника, физический ужас женщины, знавшей только одного мужчину. Эта новая близость перепугала ее и вызвала отвращение. Она извивалась, пытаясь освободиться из его рук, но не могла выдавить из себя ни звука. Парализованная, дрожащая, она позволила взять себя, плохо осознавая, что происходит…
Внезапно луч света вонзился в темноту их ниши. Затем дворянин, который проходил мимо, быстро убрал свечу и удалился, смеясь и крича: «Я ничего не видел!» Судя по всему, это зрелище было обычным для обитателей Лувра.
Маркиз де Вард не стал отвлекаться на такую мелочь. Во мраке их дыхание смешалось, и потрясенная Анжелика спрашивала себя, когда кончится это ужасное насилие. Подавленная, ошеломленная, наполовину в обмороке, она против своей воли принимала ласку мужских рук, сминавших ее тело. Но постепенно новизна объятий, повторение движений любви, для которых было так чудесно создано ее тело, возбудили в ней ответное волнение, которому она не смогла воспротивиться. Когда сознание вернулось к ней, было уже поздно. В ней вспыхнула искра удовольствия, неся так хорошо знакомую негу, по венам разлилось острое возбуждение, вскоре превратившееся в бушующее пламя.
Мужчина догадался об этом. Он издал приглушенный смешок и принялся за дело с удвоенным умением и вниманием.
Тогда Анжелика принялась бороться с собой, отказываясь платить ему по счетам, но борьба только ускорила ее поражение. Она откинула пассивность и прижалась к нему, подхваченная потоком сладострастия. Чувствуя свой триумф, он безжалостно усилил натиск, а она невольно приоткрыла губы, и из ее горла вырвался хрип, означающий злость и благодарность побежденной женщины.
Когда они оторвались друг от друга, Анжелику захлестнул жгучий стыд. Она спрятала лицо в руках. Ей хотелось умереть, никогда больше не видеть дневного света. 

Комментарий: Здесь очень удачно подходит фраза: Если вас насилуют, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие.

 

Николя

— Иди сюда, — повторила она, — мне холодно. 
Анжелика тоже начала дрожать — то ли от холода, то ли от желания и одновременно страха, которые она испытывала по отношению к этому огромному мужскому телу.
Он тут же оказался на ней. Он обнял ее так, что кости затрещали, и разразился смехом, приговаривая:
— А! На этот раз все хорошо! Ах, как хорошо! Ты моя. Ты больше не сбежишь от меня. Ты моя. Моя! Моя! Моя! — повторял он в такт движениям своего тела, охваченный любовным безумием.
Чуть позже она услышала, как он удовлетворенно засопел, словно насытившийся пес.
— Анжелика, — прошептал он.
— Ты сделал мне больно, — пожаловалась она.
И заснула, завернувшись в плащ.
Но еще дважды этой ночью он брал ее. Анжелика, скованная тяжелым сном, с трудом пробуждалась, чтобы снова стать добычей этого создания тьмы; он, чертыхаясь, хватал ее и принуждал к любви, испуская низкие, хриплые вскрики, потом падал рядом, бормоча что-то бессвязное.
Она стала добычей дикаря — Весельчака; превратилась в подругу волка, которому порой, во время краткого объятия, удавалось вырвать у нее звериный крик наслаждения, хрип самки, которой овладел самец, но тело забыло настоящую ласку.

Комментарий: грубая скотина

 

Людоед (Огр/Капитан стражи)

Съежившись под простыней, натянутой до подбородка, Анжелика смотрела, как приближается этот красный гигант, чья голова с рожками платка отбрасывала на потолок причудливую гротескную тень.
Разомлевшей в теплой постели, измученной ожиданием, уже почти заснувшей Маркизе Ангелов это явление показалось столь комическим, что она не смогла удержаться и прыснула со смеху.
Людоед остановился и удивленно посмотрел на свою даму. Его лицо расплылось в жизнерадостной улыбке.
— Хо-хо! Моя милочка подарила мне улыбку! Вот уж чего я никак не ожидал! От тебя только и ждешь, что ледяных взглядов, на них ты мастерица! Но я вижу, что ты понимаешь толк и в веселье. Ну что ж, отлично! Ты смеешься, моя красавица! Ты действительно смеешься! Ха-ха! Хо-хо-хо!
И капитан тоже принялся хохотать во все горло. Он был так забавен с этими рожками и подсвечником в руке, что Анжелика буквально задыхалась от смеха, уткнувшись в подушку. Наконец, с глазами, полными слез, ей удалось успокоиться. Анжелика ужасно злилась на саму себя, ведь она хотела вести себя достойно, оставаться безразличной и делать лишь то, что от нее потребуют. И вот она заливается, как уличная девка, которая желает угодить клиенту.
— Отлично, моя красавица, отлично, — повторял весьма довольный капитан. — Ну-ка, подвинься немного, чтобы освободить мне крошечное местечко рядом с тобой.
Это «крошечное местечко» едва не вызвало у Анжелики новой вспышки безудержного нервного смеха. Но в то же самое время она была в ужасе от одной только мысли о том, что ее ожидало. Молодая женщина отодвинулась на другой конец кровати и съежилась там, немая, парализованная, глядя, как капитан с решительностью бравого вояки занимает остальную постель.
Под его колоссальным весом матрас тотчас прогнулся. Капитан задул свечу и задернул шторы алькова. В этой влажной темноте запах вина, табака и сапог стал невыносимым. Мужчина часто дышал и бормотал неясные ругательства. Наконец он пошарил рукой по матрасу, и его здоровенная лапа обрушилась на Анжелику. Она напряглась.
— Эй! Эй! — воскликнул Людоед. — Ты прямо как деревянная кукла. Сейчас не время так себя вести, моя сладенькая. Ну же, я не буду с тобой грубым. Я просто все тебе любезно растолкую, потому что ты — это ты. Стоило мне увидеть, как ты на меня смотришь, будто я не больше маленькой горошины, я сразу понял, что тебе не слишком нравится мысль разделить со мной постель. А вообще-то я красивый мужчина и обычно нравлюсь дамам. Но даже и не стоит пытаться понять, что там на уме у девиц. Я одно знаю точно — ты-то мне нравишься. Такая сладенькая! Совсем не похожа на других баб. Ты в десять раз краше. Я думаю о тебе со вчерашнего дня.
Его толстые пальцы страстно мяли и пощипывали тело Анжелики.
— Можно подумать, ты не привыкла к постельным утехам. Однако ты такая красивая, что у тебя наверняка было много мужиков! И наконец, только между нами, я собираюсь быть с тобой откровенным. В тот момент, когда я увидел в караулке тебя, такую важную и неприступную, я сказал себе: она вполне способна навести на меня порчу, с такими-то глазами, и, возможно, в постели с тобой я буду не на высоте. Такая история порой случается даже с самыми лучшими мужиками. И тогда я решил, чтобы не осрамиться и угодить тебе, выпить добрую кружку вина с корицей. Но, увы, несчастья одолели меня! Именно с этой секунды на мою многострадальную голову посыпались все эти происшествия с ворами и покойниками. Можно подумать, они все нарочно дали себя зарезать, лишь бы мне досадить. Целых три часа я бегал от канцелярии суда в морг, и все время это чертово вино с корицей горячило мне кровь. Так что теперь я уж окончательно сгораю от страсти, и не скрываю этого от тебя. Но для нас обоих будет лучше, если ты проявишь хоть немного желания, не правда ли, душечка?
Эта речь неожиданно успокоила Анжелику. В отличие от многих других женщин, она всегда была восприимчива к доводам разума, даже когда дело касалось физиологии. И капитан, который отнюдь не был глупцом, сразу же это почувствовал. Трудно не приобрести опыт, если за твоей спиной не одна осада вражеского города и масса изнасилованных женщин и девиц из разных стран, всевозможных национальностей и возрастов!
В конечном итоге Людоед оказался вознагражден за свое терпение, обнаружив рядом с собой прекрасное гибкое тело, пускай молчаливое и не горящее желанием, но покорное. Постанывая от удовольствия, он овладел им.
Анжелика даже не успела испытать отвращения или выказать протест. Потрясенная жарким натиском капитана, напоминающим напор урагана, она почти сразу же вновь оказалась на свободе.
— Ну вот и все, — вздохнул капитан.
Ладонью своей могучей руки он перекатил молодую женщину на другой край кровати словно полено.

Комментарий: плата за спасение Кантора. Снова из разряда: «Если вас насилуют…»

 

Клод ле Пти (поэт):

1. Анжелика вытянулась на сухой траве, раскинув руки. Ее глаза были закрыты. Она погружалась в сено, она тонула в нем. Она витала в облаках пронзительного аромата и больше не чувствовала своего истерзанного тела. Ее окружало Монтелу, оно качало Маркизу Ангелов на своей груди. Воздух обрел запах цветов, привкус росы. Ветер ласкал Анжелику. Она плыла и улетала к солнцу. Она покидала ночь с ее страхами. Солнце дарило нежную ласку. Уже очень давно ее никто так нежно не ласкал.
Она стала добычей дикаря — Весельчака; превратилась в подругу волка, которому порой, во время краткого объятия, удавалось вырвать у нее звериный крик наслаждения, хрип самки, которой овладел самец, но тело забыло настоящую ласку.
Она блуждала по Монтелу и погружалась в сено с ароматом малины. По ее пылающим щекам, пересохшим губам струился ручеек, освежая нежным лобзанием. Анжелика открывала рот и вздыхала:
— Еще!
Во сне слезы текли по ее лицу и терялись в густых волосах. Но это были слезы невероятной нежности, а не печали.
Молодая женщина вытягивалась в струнку, отдаваясь вновь обретенным удовольствиям. Она словно плыла, укачиваемая журчащими голосами полей и деревьев, которые шептали ей на ухо:
— Не плачь… Не плачь, моя милая… Ничего… Беда ушла… Не плачь, бедняжка.
Анжелика открыла глаза. В полумраке навеса она разглядела рядом, на сене, какую-то расплывчатую фигуру. На нее смотрели смеющиеся глаза.
Женщина пробормотала:
— Кто вы?
Неизвестный приложил палец к губам.
— Я ветер. Ветер из одной деревеньки, что затерялась в Берри . Когда косили сено, скосили вместе с ним и меня… Посмотри, я говорю правду, я скошен, разорен, я остался на мели.
Молодой человек быстро встал на колени и вывернул карманы.
— Ни лиарда! Ни единого соля! Меня разорили, скосили. С сеном. Меня кинули в лодку, и вот я в Париже. Странная история для маленького ветерка из деревни.
— Но. — протянула Анжелика, тщетно пытаясь собраться с мыслями.
Молодой человек был одет в черный, потрепанный и местами даже дырявый костюм. На его шее болталась, как тряпка, манишка, а пояс жюстокора лишь подчеркивал худобу.
Но его лицо можно было назвать привлекательным, даже красивым, несмотря на порожденную голодом бледность. Большой и тонкий рот незнакомца, казалось, был создан для того, чтобы болтать без умолку и смеяться по любому поводу. У него было очень живое лицо: он гримасничал, хохотал, корчил разные рожи. Забавную физиономию обрамляла светлая льняная шевелюра, а челка падала на глаза, добавляя облику наивность крестьянина, но хитрый взгляд опровергал первое впечатление.
Пока Анжелика рассматривала незнакомца, он продолжал тараторить.
— А что может делать в Париже маленький ветерок, вроде меня? Ветерок, привыкший гулять по плетням? Ну конечно, я буду раздувать юбки дамам и получать пощечины. Я унесу шляпы попов, и меня отлучат от церкви. Меня заключат в темницу в башне собора Парижской Богоматери, и я заставлю звонить невпопад все колокола. Какой скандал!
— Но. — повторила Анжелика, делая попытку подняться. Проворным жестом молодой человек вернул ее на место.
— Не шевелись. Тсс!
«Слегка сумасшедший студент», — подумала Маркиза Ангелов. Он вновь улегся рядом и, погладив Анжелику по щеке, прошептал:
— Не плачь больше.
— Я и не плачу, — возразила Анжелика, но тут же осознала, что ее лицо все мокрое от слез.
— Я тоже люблю спать на сене, — продолжал ее собеседник. — Когда я прокрался на судно, то обнаружил тебя. Ты плакала во сне. Тогда я приласкал тебя, чтобы успокоить, и ты мне сказала: «Еще!»
— Я?
— Да. Я вытер твое лицо и увидел, что ты необыкновенно красива. Крылья твоего носа так же тонки, как те ракушки, что мы находим на речном песке. Ты понимаешь, о чем я говорю — ракушки, такие белые и тонкие, что их можно назвать полупрозрачными. Твои губы — лепестки клематиса. Твоя шея такая гладкая и нежная.
Анжелика в полудреме внимала его речам. Да, действительно, уже давно с ней никто не говорил подобным образом. Казалось, слова долетали откуда-то издалека, и она боялась, что молодой человек всего лишь насмехается над ней. Разве мог он в самом деле считать ее красивой? Ведь этой ужасной ночью она стала помятой, поблекшей, навсегда испачканной… и поняла, что больше никогда не сможет посмотреть в лицо людям, знавшим ее в прошлой жизни!
А незнакомец продолжал нашептывать:
— Твои плечи — два шара слоновой кости. Твои груди нельзя сравнить ни с чем, кроме них самих, настолько они прекрасны. Они точно созданы для того, чтобы помещаться в мужской ладони, и их украшают маленькие прелестные почки цвета розового дерева… такие почки мы видим, когда приходит весна. Твои бедра гладкие, как шелк. Твой живот, как округлая подушечка из белого, тугого атласа, на такую подушечку так приятно положить свою щеку!
— Надо же! Хотелось бы знать, — произнесла смущенная Анжелика, — как вы можете судить обо всем этом!
— Пока ты спала, я вдоволь налюбовался тобой. Анжелика резко села.
— Наглец! Ах ты, распутный школяр! Дьявольское отродье!
— Тише! Не так громко. Ты хочешь, чтобы пришли лодочники и выбросили нас за борт?.. Отчего вы сердитесь, прекрасная дама? Когда мы находим на дороге изысканное украшение, стоит его внимательно рассмотреть, не правда ли? Увериться, что перед нами чистое золото, что драгоценность действительно прекрасна; а главное — решить, подходит ли нам эта драгоценность или стоит оставить ее там, где мы ее нашли. Rem passionis suae bene eligere princeps debet, mundum examinandum .
— И это вы тот государь, на которого смотрит мир? — язвительно поинтересовалась Анжелика.
Молодой человек изумленно прищурил глаза.
— Ты понимаешь латынь, маленькая нищенка?
— Ну, раз нищий вроде вас говорит на латыни. Студент недоуменно закусил нижнюю губу.
— Кто ты? — тихо спросил он. — Твои ноги сбиты в кровь. Должно быть, ты долго бежала. Что тебя испугало?
Анжелика не отвечала, и он продолжил:
— У тебя нож, вот там… Ужасное оружие, кинжал Египтянина. Ты умеешь им пользоваться?
Анжелика бросила на него лукавый взгляд из-под ресниц.
— Возможно!
— Ай! — воскликнул незнакомец, отодвигаясь.
Он вытащил из сена соломинку и принялся покусывать ее. Его светлые глаза стали мечтательными. В какой-то момент Маркизе Ангелов показалось, что незнакомец больше не думает о ней. О чем же тогда он размышлял? Быть может, о башнях собора Парижской Богоматери, куда его будто бы должны заточить… Теперь его неподвижное и далекое, слишком бледное лицо казалось не таким уж и молодым. Анжелика заметила в уголках его век легкие морщинки — следы увядания, которыми могут отметить человека в полном расцвете сил нищета или разгул.
Впрочем, у незнакомца не было возраста. Худое тело в слишком просторной одежде казалось бесплотным. Она испугалась, как бы собеседник не исчез, словно видение.
— Кто вы? — прошептала Анжелика, касаясь его руки.
Он обратил к ней глаза, которые словно вообще не были созданы для света.
— Я тебе уже говорил: я — ветер. А ты?
— Я — бриз.
Мужчина рассмеялся и взял Анжелику за плечи.
— А что делают ветер и бриз, когда они встречаются?
Незнакомец слегка подтолкнул ее, молодая женщина снова упала в сено и совсем рядом со своим лицом увидела его крупный чувственный рот. Губы молодого человека пересекала тонкая складка, отчего они кривились в странном изгибе, который напугал Маркизу Ангелов, хотя она сама не понимала почему. Признак язвительности, а возможно — жестокости. Но его взгляд был нежным и смеющимся.
Мужчина продолжал нависать над Анжеликой, пока она сама, подчиняясь властному зову, не потянулась к нему. Тогда он накрыл ее тело своим и поцеловал.
Поцелуй длился невероятно долго, за это время можно было бы подарить друг другу с десяток неспешных, сменяющих друг друга поцелуев.
Он словно оживил измученное тело Анжелики. Возвратил ей былые наслаждения, столь отличные от грубых, хоть и страстных, ласк бывшего слуги, к которым она уже успела привыкнуть.
«Я только что чувствовала себя такой уставшей, — подумала она, — но теперь усталость ушла. Мое тело больше не кажется мне жалким и оскверненным. Значит, я все-таки не совсем умерла…»

2. Худая рука поэта коснулась ее шеи.
— Когда ты смеешься, ты становишься похожей на маленькую голубку.
Клод Ле Пти склонился к ней. Она увидела в его нежной и насмешливой улыбке темную прогалину, оставленную щипцами Большого Матье, и ей захотелось плакать и любить этого мужчину.
— Все хорошо, — шептал поэт, — ты больше ничего не бойся. Все уходит далеко-далеко. Только снег за окном, и мы здесь, в тепле. Не часто мне доводится заночевать в таком уютном местечке!.. Под халатом ты совсем голенькая?.. Да, я чувствую. Не шевелись, моя милая. Не говори больше ни слова.
Его рука скользнула, раздвинула полы пеньюара, чтобы коснуться плеча, затем опустилась ниже. Он смеялся, потому что Анжелика вздрагивала.
— Вот они, нежные почки весны. Но ведь на улице — зима!.. Он накрыл ее губы своими. Затем опустился на пол перед очагом и осторожно привлек к себе Анжелику.

Комментарий: Несколько месяцев, которые разнообразили четыре года одинокой пуританской жизни.

 

Франсуа Дегре (адвокат/полицейский):

1. Дегре, смеясь, похлопал ее по щеке.
— Ну-ну, что за мрачный вид! Кажется, ты совсем заледенела. Иди ко мне, я тебя согрею.
Полицейский притянул Анжелику к себе на колени, крепко сжал ее и с неожиданной жестокостью куснул ее губу.
Анжелика вскрикнула от боли и вырвалась из его объятий.
Вдруг она вновь обрела былое спокойствие.
— Месье Дегре, — сказала она, пытаясь собрать остатки достоинства, — я была бы вам обязана, если бы в отношении меня вы приняли какое-то решение. Я арестована или вы позволите мне уйти?
— В данный момент — ни то, ни другое, — беззаботно заявил молодой человек. — После столь доверительной беседы, как наша, мы не можем просто так расстаться. Ты еще подумаешь, что полицейский — жестокосердное животное. А ведь я могу быть очень нежным.
Дегре встал рядом с Анжеликой. Он продолжал улыбаться, но в его глазах вновь заплясали красные искры. И не дав ей опомниться и защититься, молодой человек поднял ее на руки. Склонив к ней свое лицо, он прошептал:
— Иди сюда, моя красивая кошечка.
— Я не желаю, чтобы вы разговаривали со мной подобным образом! — закричала Анжелика.
И разрыдалась.
Внезапно на нее налетел ураган слез. Неистовые рыдания разрывали сердце, душили ее.
Дегре поднял молодую женщину на руки и перенес на кровать. Некоторое время он спокойно и очень внимательно смотрел на нее, а когда ее отчаяние стало постепенно затухать, начал раздевать Анжелику. Она почувствовала его пальцы у себя на шее, когда с ловкостью горничной он вынимал булавки из ее корсажа. У нее не осталось сил сопротивляться, она захлебывалась в слезах.
— Дегре, какой вы злой! — рыдала Анжелика.
— Нет, душечка, я не злой.
— Я думала, вы мой друг… Я думала… О боже, как я несчастна.
— Ну! Ну! Что за мысли, — произнес Дегре снисходительно-ворчливым тоном.
Ловким движением он задрал ее широкие юбки, развязал подвязки, снял шелковые чулки и туфли.
Когда Анжелика осталась в одной рубашке, бывший адвокат отошел от кровати, и она услышала, как он, посвистывая, раздевается сам, швыряет по углам комнаты сапоги, жюстокор, портупею. Потом он прыгнул на кровать и задернул полог.
В теплом полумраке алькова большое волосатое тело Дегре казалось красным, покрытым черным бархатным пушком. Он ничуть не утратил своей напористости.
— Эгей, девочка! Что ты трепещешь, как лань? Кончай плакать! Сейчас мы с тобой повеселимся. Давай, подвигайся ко мне!
Он сорвал с Анжелики рубашку и одновременно так звонко хлопнул ее пониже спины, что она подскочила, взбешенная подобным унижением, и вонзила ему в плечо маленькие острые зубы.
— Ах ты стерва! — воскликнул Дегре. — Кто-то заслужил наказание!
Анжелика стала отбиваться. Завязалась яростная борьба. Молодая женщина выкрикивала самые непристойные оскорбления, какие только приходили ей на ум. Она пустила в ход весь лексикон Польки, а Дегре хохотал, как сумасшедший. Эти раскаты смеха, блеск белых зубов, острый запах табака, мешающийся с терпким запахом мужского пота, довели Анжелику до белого каления. Она не сомневалась, что ненавидит Дегре, желает ему смерти. Она грозила ему, кричала, что зарежет его. А он все сильнее смеялся. Наконец он навалился на нее всем телом и нашел ее губы.
— Поцелуй меня, — потребовал он. — Поцелуй полицейского… Надо слушаться, или я задам тебе такую трепку, что ты три дня сесть не сможешь… Поцелуй меня… Нет, целуй получше. Я уверен, что ты умеешь очень хорошо целоваться…
Анжелика больше не могла сопротивляться этим настойчивым губам, этому безжалостному рту, который кусал ее каждый раз, когда она отказывалась его поцеловать. Она уступила.
Она уступила, и уже через несколько мгновений слепое желание заставило ее прижиматься к телу, которое одержало над ней верх. Их борьба обрела совершенно иной смысл, она превратилась в извечную борьбу богов и нимф в рощах Олимпа. Любовный азарт Дегре казался поразительным, неистощимым. Он передался Анжелике, как лихорадка. Молодая женщина говорила себе, что Дегре относится к ней безо всякого уважения, что никто никогда не обращался с ней подобным образом, даже Николя, даже капитан стражи. Но, откинув голову на край постели, она слышала свой смех, смех бесстыжей девицы. Теперь ей было очень жарко. Ее дрожащее тело пылало.
Молодой человек настойчиво привлек ее к себе вновь. На долю секунды ей открылось иное видение: закрытые веки, всепоглощающая страсть, лицо, на котором под напором сильного чувства не осталось и следа цинизма, исчезла вся ирония. В следующее мгновение она почувствовала, что принадлежит ему. Он опять засмеялся, как насытившийся дикий зверь. Но такой Дегре ей не нравился. В тот момент она нуждалась в нежности. Новый любовник при первой близости всегда пробуждал в Анжелике удивление, страх и даже отвращение.
Ее возбуждение спало, ему на смену навалилась свинцовая усталость.
Безучастная ко всему, Анжелика позволила мужчине вновь и вновь овладевать ею, но ее безразличие нисколько его не смущало. Ей показалось, что Дегре использует ее, как простую уличную девку.
Тогда она жалобно закричала, мотая головой из стороны в сторону.
— Оставь меня… Отпусти!
Но он не отпускал, словно хотел совершенно измучить ее.
Все вокруг почернело. Нервное напряжение, которое за последние дни не отпускало Анжелику, уступило место непосильной усталости. У нее больше не осталось сил. Ни для слез, ни для страсти…

2. Анжелика вскочила и кинулась к двери, за которой скрылся Дегре. Она увидела, как он удаляется по аллее темного сада, а за ним семенит белая Сорбонна.
Молодая женщина бросилась за полицейским.
— Дегре!
Он остановился и, обернувшись, пошел к ней навстречу. Анжелика потянула Дегре в какую-то темную беседку и обвила руками его шею.
— Поцелуйте меня.
Полицейский вздрогнул.
— Что на вас нашло? Вам надо спасти какого-нибудь памфлетиста?
— Нет… я…
Она не знала, как объяснить панику, охватившую ее при одной только мысли, что она его больше не увидит. Смущенная Анжелика ласково потерлась щекой о плечо Дегре.
— Понимаете, я собралась замуж. Тогда у меня уже не будет возможности изменять мужу.
— Напротив, дорогая. Знатная дама не может выставить себя всеобщим посмешищем и любить только собственного супруга, оставаясь ему верной. Но я вас понимаю. Когда вы станете маркизой дю Плесси-Бельер, вы сочтете не слишком изысканным относить к числу своих любовников простого полицейского по имени Дегре!
— Ах! Ну почему вы во всем ищете какие-то скрытые мотивы? — возразила Анжелика.
Она хотела засмеяться, но не сумела справиться с волнением. И когда она вновь заговорила, ее глаза были полны слез, а голос звучал глухо:
— К чему искать мотивы? Неужели хоть один человек, от сотворения мира и до наших дней, сумел понять тайну женского сердца и то, что способно породить в нем страсть?
В этих словах, произнесенных почти шепотом, Дегре уловил дальнее эхо собственной речи — речи того адвоката, который когда-то поднялся на кафедру зала суда, чтобы защищать графа де Пейрака.
Не говоря ни слова, он сомкнул объятия и прижал Анжелику к груди.
— Дегре, вы мой друг, — прошептала Анжелика. — У меня никогда не было и не будет лучшего друга. Скажите, ведь вы все знаете… скажите, что я не стала недостойной ЕГО. Это был человек, сумевший подняться над своими невзгодами и несчастьями, и больше того, он умел властвовать над умами… мало кто на земле способен на такое… А я? Разве я не поднялась над невзгодами?.. Вы же знаете, из какой ямы я выбралась! Скажите: неужели я недостойна человека необычайной, железной воли, каким был граф де Пейрак?.. Разве он не признал бы равным своему мужеству то упорство, с которым я вытаскивала из нищеты его сыновей?.. Если бы он вернулся…
— Эх! Не ломайте себе голову, ангел мой, — растягивая слова, ответил Дегре. — Если бы он вернулся… если бы он вернулся, насколько я могу судить об этом человеке, думаю, что для начала он устроил бы вам хорошую выволочку. Потом он бы вас обнял и занялся с вами любовью до тех пор, пока вы не запросили бы пощады. А потом вы нашли бы тихий и укромный уголок, чтобы жить там до самой золотой свадьбы. Успокойтесь, мой ангел. И идите вперед по избранному пути.
— Не странно ли, Дегре, что я никак не могу отказаться от надежды когда-нибудь вновь увидеть его? Есть люди, которые говорят, что тогда на Гревской площади сожгли не его.
— Не слушайте пустых россказней, — жестко оборвал ее полицейский. — Жизнь и смерть удивительных личностей всегда обрастает легендами. Анжелика, он мертв. Оставьте пустые надежды. Не травите себе душу. Смотрите только вперед и выходите замуж за своего расчудесного маркиза.
Она не ответила. Ее сердце разрывалось от бесконечного, безысходного, какого-то детского страдания.
— Я больше не могу! — простонала она. — Я так несчастна… Поцелуйте меня, Дегре.
— Ох уж эти женщины! — проворчал бывший адвокат. — Сначала они рассказывают вам о своей большой и единственной любви, о самом дорогом человеке. А уже через секунду просят их поцеловать. Что за порода!
Резким, почти грубым движением он стянул до локтей рукава ее корсажа, и Анжелика почувствовала, как мужские, покрытые мелкими волосками руки Дегре скользнули под ее обнаженные плечи и сомкнулись на спине, как будто он хотел вкусить сладостную тайну ее горячего тела.
— Вы чертовски привлекательны, не могу этого отрицать, но все же я не стану вас больше целовать.
— Почему?
— Потому что у меня есть другие дела, помимо занятий с вами любовью. Да, один раз я пошел на это, но только ради того, чтобы выручить вас, отвадить от самоубийства, на которое вы решились. Во второй раз это было бы уже слишком, это нарушило бы мой душевный покой.
Он медленно убрал руки, слегка коснувшись прелестной груди, трепещущей под корсажем.
— Не сердитесь на меня, прелесть моя, и хоть изредка вспоминайте о простом полицейском. Я буду благодарен вам за это. Удачи, Маркиза Ангелов!..

Комментарий: лучший друг, ангел-хранитель, однако способ отговорить женщину от самоубийства (в первом случае) выбрал не самый нежный, хотя и действенный. Простоват, грубоват, незатейлив. Лучше иметь в друзьях, чем в любовниках.

 

Филипп Плесси-Бельер:

1. — Филипп, — попросила Анжелика, — давайте расстанемся здесь. Я думаю, вы пьяны. Зачем нам снова ссориться? Завтра…
— Ну нет! — саркастически усмехнулся дю Плесси. — А разве я не обязан исполнить свой супружеский долг? Хотя сперва я намерен вас немного проучить, чтобы навсегда отбить вкус к шантажу. Не забывайте, мадам, отныне я — ваш хозяин, и моя власть над вами безгранична.
Молодая женщина попыталась вырваться, но муж схватил ее и со всей силы ударил хлыстом, как бьют непослушную собаку. Анжелика вскрикнула скорее от негодования, чем от боли.
— Филипп, вы сошли с ума!
— Вы запросите пощады! — процедил он сквозь зубы. — Вы будете вымаливать у меня прощение за то, что вы сделали!
— Нет!
Он втолкнул женщину в комнату, закрыл за собой дверь и начал наносить хлыстом удар за ударом. Он умел с ним обращаться. Должность главного распорядителя волчьей охоты маркиз дю Плесси-Бельер получил вполне заслуженно.
Анжелика выставила вперед руки, чтобы защититься. Потом отступила к стене и инстинктивно повернулась к ней лицом. Каждый удар заставлял ее вздрагивать, она кусала губы, стараясь не застонать. Постепенно ею овладело странное чувство, и мятежный порыв уступил место покорности, к которой примешивалось стремление к справедливости. Тогда она воскликнула:
— Хватит, Филипп, хватит!.. Я прошу у вас прощения.
И когда он остановился, удивленный столь легкой победой, она повторила:
— Я прошу у вас прощения… Это правда, я действительно виновата перед вами.
Обескураженный, Филипп застыл на месте. Скорее всего, она по-прежнему насмехается над ним, думал он, хочет спрятаться от его гнева за маской ложного смирения. Все они подлые суки! Высокомерные в своей победе, раболепствующие под кнутом! Но в поведении Анжелики проскальзывало что-то неправильное, ее раскаяние казалось искренним, и это смущало. А может, она не похожа на других женщин, и образ, запечатлевшийся в его памяти, — образ маленькой баронессы «унылого платья» — истинный?
В полумраке комнаты, освещенной лунным сиянием и мерцающим светом факелов, вид этих белых израненных плеч, этого хрупкого затылка, этого лба, который она прижала к стене, как ребенок, осознавший свою вину, пробудили в нем желание, какого ему не внушала ни одна женщина в мире. Это была не слепая животная страсть, а удивительное, почти нежное влечение.
Вдруг у него появилось предчувствие, что именно с Анжеликой он познает нечто новое, проникнет в неизведанные тайны страны любви, которые он пытался открыть для себя, переходя от одного женского тела к другому…
Собственные губы показались ему сухими, жаждущими, жадными: он так мечтал прикоснуться ими к этой гибкой и благоухающей плоти.
Резко выдохнув, он отбросил хлыст в сторону, затем быстро скинул с себя камзол и стянул парик.
Перед глазами испуганной Анжелики предстал силуэт наполовину обнаженного мужчины — безоружного, но грозного, как карающий архангел, который противостоит тьме. Короткие светлые волосы сделали Филиппа похожим на пастуха из античных легенд, образ довершили кружевная рубашка, открывающая гладкий и белый торс, и руки, протянутые в нерешительном жесте.
Внезапно он подошел к ней, схватил и неловко прижал губы к горящей от удара хлыста впадинке на шее. Резкая боль пронзила Анжелику, и теперь она уже не чувствовала ничего, кроме обиды. И если Анжелика была достаточно честной, чтобы признать свою вину, то она была еще и достаточно гордой, чтобы после жестокости, которой она поверглась, спокойно перейти к любовным утехам.
Она вырвалась:
—О нет, только не это!
Услышав этот крик, Филипп снова пришел в ярость. Еще одна мечта разбилась вдребезги! Эта женщина была всего лишь женщиной, такой же, как все, — непокорной, расчетливой, капризной… всего лишь женщиной!.. Он отпрянул, занес кулак и ударил Анжелику по лицу.
Она пошатнулась, но вдруг уверенным жестом схватила мужа за полы рубашки и с силой оттолкнула к стене. Несколько секунд маркиз не мог прийти в себя. Она защищалась, как маркитантка, привыкшая к нападениям пьяных солдат.
Он еще никогда не встречал знатных дам, которые защищались бы подобным образом. Филиппу это показалось одновременно и очень забавным, и крайне раздражающим. Неужели она решила, что он отступит?..
Нет, он слишком хорошо знал это проклятое отродье. Если не укротить ее сегодня же, то завтра она подчинит его. Дю Плесси заскрипел зубами, охваченный жгучим желанием разрушения, и, преодолев унизительный приступ малодушия, внезапно ловко извернулся, схватил Анжелику за шею и со всей силы стукнул ее головой об стену.
От удара Анжелика почти потеряла сознание и упала на пол.
Она из последних сил старалась не погрузиться в беспамятство. Теперь она точно знала: в таверне «Красная маска» именно Филипп был тем злодеем, который оглушил ее, чтобы его дружки могли ее изнасиловать. Сомнений больше не было. Да! Действительно, зверь, страшный зверь!
Муж навалился на нее сверху, всем весом вдавив хрупкое тело в холодный каменный пол. Анжелике казалось, что она стала добычей неистового хищника, который, изнасиловав, тут же разорвет ее на части самым диким и жестоким образом. Приступ невероятной боли обжег поясницу… Никакая женщина не могла бы стерпеть такую боль… Он хочет искалечить ее, уничтожить!.. Зверь! Безжалостный зверь…
Она не смогла сдержать душераздирающий крик:
— Пощадите, Филипп, пощадите!..
Он ответил глухим победным рычанием. Наконец-то она закричала. Наконец-то он вновь обрел ту единственную форму любви, от которой получал удовлетворение. Наконец он почувствовал дьявольскую радость от того, что прижимает к себе добычу, обезумевшую от боли, добычу, молящую о пощаде, — ведь только так он мог отомстить за былые унижения. Желание, усиленное ненавистью, превратило его тело в сталь. Со всей силы он навалился на нее.
Когда в конце концов Филипп отпустил Анжелику, она была почти без сознания.
Он молча смотрел на тело, распростертое у его ног.
Она уже не стонала, но, пытаясь прийти в себя, слегка пошевелилась на каменном полу. Прекрасная раненая птица.
Филипп издал какой-то невнятный звук, походивший на рыдание.
«Что я наделал?» — в ужасе подумал он.
Весь мир внезапно погрузился во мрак и отчаяние. Свет померк. Все было разрушено раз и навсегда. Все, что могло бы родиться, умерло. Он убил даже робкое воспоминание о девочке в сером платье, чья маленькая рука дрожала в его руке. Это воспоминание порой возвращалось к нему и доставляло радость, хотя он не понимал почему…
Анжелика открыла глаза. Филипп тронул ее носком сапога и с насмешкой произнес:
— Итак, полагаю, вы удовлетворены? Доброй ночи, госпожа маркиза дю Плесси.
Молодая женщина слышала, как он удаляется, натыкаясь на мебель. Он вышел из комнаты.

2. Анжелика закрыла глаза. Она прекратила сопротивление, по опыту зная, к чему оно может привести. Пассивная, безразличная, она подчинилась тягостным объятиям, принимая их как наказание. Остается только притворяться, сказала она себе; женщины, несчастные в замужестве — а Бог свидетель, имя им легион, — поступают именно так, и во время супружеских утех вспоминают своих любовников или шепчут молитвы, отдаваясь пузатым старикам, с которыми их связала воля отцов, заинтересованных в браке. Конечно, у них с Филиппом все обстоит не совсем так. Ее муж не был ни старым, ни пузатым, и именно она, Анжелика, сама настояла на этом браке, и вот сегодня ей действительно впору локти кусать. Хотя уже поздно. Ей нужно получше узнать «хозяина», которого она сама себе навязала. Грубое животное, для него женщина — всего лишь вещь, способная без лишних изысков удовлетворить его физические потребности. Да, он был животным, но животным сильным и гибким, и так трудно было сопротивляться ему, оставаться безразличной и читать «Отче Наш». Филипп действовал напористо, он сразу же «пустился в галоп», ведомый одним лишь желанием, как истинный воин, который в пылу жестоких боев отвык оставлять место чувствам.
Но перед тем как отпустить ее, Филипп позволил себе легкий жест, который позже Анжелика не раз вспоминала. Может быть, ей всего лишь показалось, как он дотронулся до ее шеи, нежно коснувшись синяков, оставленных цепкими пальцами слуги, и на долю секунды задержал руку для едва заметной ласки.
Через мгновение он уже стоял, глядя на жену зло и насмешливо.

 

Граф де Лозен:

— Мессир де Лозен, а вы состоите в моем списке «воспламененных»?
— Нет, ни в коем случае, — возразил он. — О! Я бы никогда не осмелился, это слишком опасно.
— Вы боитесь меня?
Взгляд графа помрачнел.
— Вас и всего того, что вас окружает. Вашего прошлого, вашего будущего… вашей тайны.
Внимательно взглянув на собеседника, Анжелика вздрогнула и спрятала лицо у него на груди.
— Пегилен!
Легкомысленный Пегилен был ее старинным другом. Он был связан с ее далекой трагедией. Он появлялся в самые драматичные минуты ее жизни, как марионетка в комедии. Появлялся, пропадал и вновь появлялся.
Вот и сегодня вечером он был рядом, такой похожий на самого себя.
— Нет, нет и нет, — повторил Пегилен. — Я не люблю подвергаться опасностям. Сердечные муки меня пугают. Если вы ждете ухаживаний, то на меня не рассчитывайте.
— А чем же вы сейчас занимаетесь?
— Я вас успокаиваю, а это не одно и то же.
Его палец вновь скользнул по атласной шее молодой женщины и вывел на ней несколько узоров, следуя за извилистой линией ожерелья из розового жемчуга, чья молочная свежесть подчеркивала белизну нежной кожи.
— Вам причинили столько горя, — ласково прошептал он, — а сегодня вечером вы снова страдаете. Черт побери! — он потерял терпение. — Да успокойтесь же вы! Словно натянутая струна. Право, можно подумать, что вас никогда не касалась мужская рука! Я испытываю дьявольское искушение преподать вам маленький урок…
Лозен склонился к Анжелике. Она снова попыталась вырваться, но он силой удержал ее. Его жесты были властными жестами уверенного в себе мужчины, поймавшего удачу; в глазах появился странный блеск.
— Вы достаточно подразнили нас, крошка! Пробил час отмщения. Я умираю от желания ласкать вас, и я уверен, что вы в этом нуждаетесь.
Пегилен принялся целовать ей веки и виски, потом горячие губы опустились к ее рту.
Она вздрогнула. Так подстегивает животное удар хлыстом. К желанию примешивалось чуть извращенное любопытство: на собственном опыте познакомиться с пресловутыми талантами знаменитого Дон Жуана королевского двора.
Пегилен прав: Филипп не в счет. Безумный праздник, блистательный дворцовый балет увлек Анжелику. Она поняла, что не сможет прожить всю жизнь, безучастно наблюдая за этим сумасшедшим танцем, стоя одна в своих прекрасных платьях и дорогих украшениях. Нужно присоединиться к остальным, стать похожей на них, окунуться в бурный поток интриг, сделок с совестью и супружеских измен. Из этого потока можно напиться отравленного, но такого восхитительного напитка, и чтобы не погибнуть, пить надо залпом.
Анжелика глубоко вздохнула. В благотворном тепле мужских ласк к ней вернулась прежняя беззаботность. Поэтому, когда губы Лозена накрыли ее губы, она ответила, сначала робко, затем все более и более страстно.
Вспышка факелов и свечей, которые несли вдоль галереи две вереницы слуг, на короткий миг отбросила их друг от друга.
До этой минуты Анжелика даже не понимала, что уже совсем стемнело.
Около их убежища какой-то слуга поставил подсвечник с шестью свечами.
— Эй, приятель, — прошептал Пегилен, перегнувшись через подлокотник дивана, — отставь-ка светильник подальше.
— Не имею права, мессир, а то получу нагоняй от господина офицера света, который отвечает за эту галерею.
— Ну, хотя бы задуй три свечи, — сказал граф, бросая лакею золотую монету.
Он повернулся и вновь заключил свою даму в объятия.
— Иди ко мне! Как ты прекрасна! Ты такая вкусная!
Ожидание раззадорило их обоих. Анжелика застонала и в порыве страсти впилась зубами в муаровый галун роскошного голубого камзола. Пегилен негромко рассмеялся.
— Тише, тише, маленькая волчица… сейчас я удовлетворю вашу страсть… Здесь слишком людно, позвольте мне руководить нашими маневрами.
Изнемогающая от нетерпения, податливая, Анжелика повиновалась ему. Золотая пелена сладостного забвения упала на все ее печали и горести. Осталось лишь пылающее тело, изголодавшееся по ласкам и наслаждению, и ее больше нисколько не смущали ни место, где она оказалась, ни ловкий партнер, заставлявший ее трепетать от страсти. Она расслаблялась, поддаваясь его напору, потом смело устремлялась вперед, чтобы вновь подчиниться и позволить потоку сладострастия унести ее вдаль, навсегда…
— Дитя мое, вы много грешили, но раскаялись, так что теперь с жаром доказываете и исправляете свои ошибки. Поэтому я не буду лишать вас прощения или благословения маленького бога Эроса. В качестве покаяния вы расскажете…

Комментарий: Месть Филиппу за жестокость и равнодушие. Молодец, так и надо.

 

Снова Филипп Плесси-Бельер:


3. Он быстро подошел к жене и уверенным жестом положил руки на ее округлые плечи. Анжелика сбросила его руки и стянула на груди края лифа.
— На это даже не рассчитывайте, дорогой, — холодно произнесла она.
Филипп резким жестом снова распахнул ее лиф, оторвав три алмазные застежки.
— А разве я спрашиваю вашего согласия, манерная дура? — прорычал он. — Вы еще не поняли, что принадлежите мне? Ха-ха! Я прекрасно знаю ваше уязвимое место. Гордая маркиза желает, чтобы с ней были предупредительны!
Он грубо стянул с нее лиф, разорвал нижнюю рубашку и с жестокостью наемника во время грабежа сжал ее грудь.
— Может быть, вы забыли, кем являлись некогда, мадам маркиза? Вспомните те времена, когда вы бегали по полям неотесанной деревенщиной, с сопливым носом и грязными ногами. Как сейчас вижу вас в дырявой юбке со спадающими на лоб волосами. Но даже тогда вы были само высокомерие!
Он поднял лицо Анжелики, чтобы она смотрела прямо ему в глаза, и с такой силой сдавил виски, что ей показалось, будто у нее сейчас треснет череп.
— Эта девка вылезает из старого полуразвалившегося замка и позволяет себе дерзить королю!.. Коровник — вот ваше место, мадемуазель де Монтелу. Недаром вы так хорошо себя здесь чувствуете. И я намерен пробудить в вашей памяти воспоминания о сельской жизни.
— Оставьте меня! — закричала Анжелика, пытаясь ударить мужа.
Но она чуть не разбила кулаки о железную кирасу и со стоном стала трясти руками. Филипп расхохотался и набросился на жену, которая все еще продолжала отбиваться.
— Ну-ка, сопливая пастушка, дайте задрать вам юбку без лишних церемоний.
Филипп схватил ее в охапку, поднял и понес к куче сена, лежавшей в темном углу сарая.
Анжелика кричала:
— Оставьте меня! Оставьте меня!
— Замолчите! Вы переполошите весь гарнизон.
— Тем лучше. Все увидят, как вы со мной обращаетесь.
— Оглушительный скандал! Мадам дю Плесси изнасилована собственным мужем.
— Я вас ненавижу!
В пылу борьбы Анжелика почти зарылась в сено и чуть не задохнулась, но все же исхитрилась укусить до крови державшую ее руку.
— Мерзкая тварь!
Филипп несколько раз ударил ее по губам, а потом завел ей руки за спину, чтобы она не могла пошевелиться.
— Боже мой! — выдохнул он, почти смеясь. — Никогда еще не имел дела с такими бешеными кошками. Да здесь нужен целый полк.
Полузадушенная, Анжелика теряла силы. Все будет так же, как уже случалось. Она принуждена смириться с унизительным насилием, с этим скотским обращением, против которого так бунтовала ее гордость. И ее любовь. Та робкая любовь, которую она чувствовала к Филиппу и которая не хотела умирать. Любовь, в которой Анжелика не желала себе признаваться.
— Филипп!
Он достиг своей цели. Ему было не впервой вести подобную борьбу в темном сарае. Он знал, как удержать добычу и как ей воспользоваться, пока она, задыхаясь, дрожит, распластанная под ним.
Их окутывал полумрак, в котором танцевали крошечные золотые точки — частички пыли, освещенные тонким солнечным лучом, пробившимся в щель между двумя досками.
— Филипп!
Он услышал, как Анжелика зовет его. Звук ее голоса был каким-то странным. Утомление или пьянящий запах сена, от которого теряешь голову, но Анжелика внезапно сдалась. Она устала от сопротивления. Она приняла насилие и господство этого мужчины, который хотел быть жестоким. Ведь это был Филипп, тот Филипп, которого она любила уже в Монтелу. И неважно, что она изранена почти до крови!
В порыве, который освобождал ее чувства, она, как самка, подчинялась воле самца. Она была его жертвой, его вещью. Он был вправе использовать ее, как ему нравится.
Несмотря на дикое напряжение, владевшее им в ту секунду, Филипп почувствовал ее отказ от борьбы и неожиданно стал мягче, нежнее. Быть может, он испугался, что ей плохо? Он сумел справиться со слепым вожделением, со своим исступлением и попытался разгадать, что скрывает полумрак, что нового в этой нежданной тишине. Он ощутил легкое дыхание Анжелики на своей щеке. И это заставило его вздрогнуть от незнакомого раньше волнения. Как будто при вспышке молнии, он сильнее прижался к этой женщине, казавшейся слабой, как ребенок.
Чтобы прийти в себя, он вновь разразился чередой проклятий.
Филипп откатился в сторону, не зная, что почти довел жену до пика наслаждения.
Краем глаза он наблюдал, как она приводит в порядок одежду, и каждое движение доносило до него теплый женский запах. Ее смирение показалось Филиппу подозрительным.
— То, что сейчас произошло, как мне кажется, нравится вам не больше, чем какое-то другое наказание… Так вот, отныне это будет вашим наказанием.
Анжелика несколько секунд молчала, а потом с растяжкой, чуть хрипловатым голосом сказала:
— А могло бы быть вознаграждением.
Филипп подскочил, словно заметив неожиданную опасность. Его тело было охвачено странной слабостью. Больше всего ему хотелось опять растянуться на теплом сене, рядом с Анжеликой, и обменяться с ней простыми признаниями. Это чуждое желание оскорбило, взбесило маркиза. Но резкие слова так и не сорвались с его губ.
Маршал дю Плесси вышел из сарая с тяжелой головой. В его душе появилось гнетущее чувство, что и на этот раз последнее слово осталось не за ним.

4. Прикрытые ресницы Анжелики отбрасывали на ее бледные щеки сиреневатую тень.
— Я все еще жду вас.
Она почувствовала дрожащие и нетерпеливые руки Филиппа на своей груди, ощутила, как затрепетало все его естество тело, охваченное непреодолимым желанием.
Он тихо выругался, и Анжелика опять не сдержала смех. Вдруг Филипп наклонился, чтобы поцеловать эту нежную, трепещущую шею.
— Вы так красивы, так женственны! — прошептал он. — А я — всего лишь неловкий солдафон.
— Филипп!
Анжелика удивленно взглянула на мужа.
— Какая глупость! Вы злой, жестокий, грубый. Но неловкий? Нет. Такой упрек никогда не пришел бы мне на ум. К несчастью, вы не дали мне возможности познать вас, как мужчину, любящего свою избранницу и стремящегося ей угодить.
— Такой упрек я не раз слышал от прекрасных дам. Мне кажется, что я разочаровывал их. По их словам, любовник, одаренный красотой и совершенством Аполлона, должен быть богом… и в постели.
Анжелика засмеялась еще звонче, опьяненная сладким безумием, которое, казалось, упало на них, как падает с ясного неба охотничий ястреб. Всего несколько секунд тому назад они спорили, но теперь его пальцы с нетерпением рвали ее корсаж.
— Осторожно, Филипп, прошу вас, чуть нежнее. Вы же не собираетесь разорвать в клочки этот жемчужный пластрон, который обошелся мне в две тысячи экю? Можно подумать, вы никогда в жизни не раздевали женщин.
— Еще чего! Достаточно задрать юбку…
Она приложила пальцы к его губам.
— Не начинайте все сначала, не становитесь грубым, вы ничего не знаете о любви, вы никогда не испытывали счастья.
— Так ведите меня за собой, прекрасная дама. Научите меня, чего ждут женщины от любовника, прекрасного, как бог.
В его голосе слышалась горечь. Анжелика обвила его шею руками. Ее ноги подкашивались, и тогда он поддержал ее и нежно опустил на мягкий, пушистый ковер.
— Филипп, Филипп, — прошептала она. — Вы думаете, что сейчас подходящие время и место для такого урока?
— Почему бы и нет?
— На ковре?
— Конечно, на ковре. Солдафоном я был, солдафоном и останусь. Если у меня нет права овладеть собственной женой в моем собственном доме, тогда я отказываюсь изучать Карту страны Нежности.
— А если кто-нибудь войдет?
— Какая разница! Я вас хочу именно сейчас. Я чувствую, какая вы пылкая, волнующая, доступная. Ваши глаза сверкают, как звезды, ваши губы влажны…
Он любовался ее лицом, мрамором щек, окрасившимся розовым румянцем.
— Давайте, маленькая кузина, поиграем, и сделаем это лучше, чем в дни нашей юности…
Анжелика издала что-то вроде короткого победного крика и протянула руки. Она была больше не в состоянии ни сопротивляться, ни подавлять мутившее разум желание. Именно она привлекла мужа к себе.
— Только не торопитесь, мой прекрасный любовник, — шептала она. — Дайте мне время побыть счастливой.
Охваченный страстью, Филипп сжал жену в объятиях и овладел ею. Его переполняло ранее неизведанное чувство, которое впервые заставило его быть внимательным к женщине. Он с изумлением увидел, что зеленые глаза Анжелики, жестокости которых он так опасался, понемногу затягиваются мечтательной пеленой. Она забыла о вечной тревоге; в уголках рта больше не прятался вызов, который он так часто там читал. Ее приоткрытые губы слегка дрожали, подчиняясь его напору. Она больше не была врагом. Она доверяла ему. Новые чувства придали Филиппу отваги, и он ощутил наплыв непривычной для себя нежности, вдруг осознав, что Анжелика влечет его за собой загадочными, неизведанными путями. Вместе с потоком сладострастия в нем крепла надежда. Скоро пробьет упоительный час единения, как уже пробил час, когда он заставил трепетать этот тонкий инструмент очаровательной женственности, который так долго не желал ему подчиняться. Сложная задача, требующая терпения и искусства. Он призвал на помощь все свое мастерство и свою мужественность, он приближался к добыче, которая не собиралась бежать. Он думал, что она его унизила и что он до боли ненавидит ее. Но глядя на Анжелику, Филипп почувствовал, как под натиском незнакомого чувства его сердце тает. Куда исчезла гордячка, которая пренебрегала им?
Эта женщина вдруг показалась ему испуганным раненым существом, которое доверилось его рукам и порой нерешительно просило пощады.
То трепещущая, то сходящая с ума от сладкого изнеможения, она машинальным движением перекатывала голову из стороны в сторону, и ее волосы рассыпались по ковру золотистым покрывалом. Казалось, какая-то частичка ее отделилась от тела и вот-вот достигнет того укромного неземного уголка, где два существа остаются наедине со своим наслаждением.
Внезапно ее тело сотрясла долгая дрожь, и Филипп понял, что приближается момент, когда он станет ее полноправным властелином. Каждая последующая секунда усиливала его воодушевление, наполняя неведомым ранее чувством победы, давая небывалую силу, осознание того, что вознаграждение уже рядом. Он вышел победителем из трудного турнира, и приз достался ему нелегкой ценой, но в итоге, благодаря своему усердию и стойкости, он выиграл. Он понял, что больше не должен ждать свою возлюбленную. Она выгнулась в его руках, подобно живому луку. Такая желанная, Анжелика достигла высшей точки наслаждения и теперь стала воплощением ожидания, тревоги и счастья.
Наконец она подчинилась ему, и он почувствовал тайный ответ этого прекрасного тела, которое сумел пробудить и наполнить блаженством. И тогда он тоже отдался страсти. Филипп понял, чего именно ему не хватало всю жизнь — блаженной благодарности этого покорного и любящего тела, которое постепенно расслаблялось, пока она с тихим вздохом возвращалась к действительности.
— Филипп!
Он прижался к жене. Спрятал лицо у нее на груди, и по мере того как строгие очертания старинной гостиной отеля дю Плесси все больше напоминали о реальной жизни, его молчание все сильнее беспокоило Анжелику. Слишком короткие мгновения забытья. Она не смела поверить в собственный исступленный восторг, в то опьянение, после которого она вся дрожала и была слабой до слез.
— Филипп!
Она не решалась сказать, насколько признательна ему за терпение и нежность.
Быть может, она разочаровала его?
— Филипп!
Он приподнял голову. Его лицо оставалось загадочно-непроницаемым, но Анжелика не могла ошибиться. На губах мужа играла едва заметная улыбка, и тогда она дотронулась до светлых усов, на которых блестели капли пота.
— Мой старший кузен…

Комментарий: Жестокий тиран, но она его любила какой-то болезненной любовью, и через три года совместной жизни прогресс в интимной жизни появился, но был прерван ядром, оторвавшим 2-му супругу его красивую голову.

 

Ракоци:

там только упоминание в три строчки, а именно:  «Три ночи она спала, прижавшись к длинному и худощавому телу венгра. Три ночи он шептал ей, как она прелестна».

Комметарий: три дня за целых два года одинокой жизни после смерти Филиппа. Развлеклась и отвлеклась. Вдова, имеет право.

 

Герцог де Вивонн:

– Давайте объяснимся…
– Но… Мне казалось, и так все ясно между нами, – Анжелика с легкой усмешкой посмотрела ему прямо в глаза.
Очарованный, он упал на колени подле дивана. Его руки охватили ее стройную талию. Он склонил голову – в порыве преклонения и страсти одновременно – и припал губами к атласной коже, там, где раздваивались груди вдыхая волшебный аромат, таившийся там в тени, аромат Анжелики.
Она не отпрянула, лишь шевельнулась чуть заметно и прикрыла своими чудесными веками то, что вспыхнуло в ее взгляде.
Потом он ощутил, как она выгнулась, отдаваясь его ласкам. Его охватило безумие, отчаянное стремление овладеть этим душистым, упругим, крепким и в то же время хрупким, как фарфор, телом. Его губы жадно покрывали поцелуями ее кожу; привстав, он дотянулся до прелестной округлости плеча, потом до неожиданно теплой ямочки у шеи и чуть не потерял сознание от восторга.
Рука Анжелики потянулась к нему, прижала к себе его голову, а пальцы ее легли на его щеку, так что он должен был направить на нее взгляд.
Ее изумрудные глаза чуть потемнели, стали цвета морской воды, они прямо упирались в неподатливые синие мортемаровские глаза, на этот раз потерпевшие поражение. Де Вивонн едва успел подумать, что в жизни не встречал подобной женщины, не испытывал такого пронзительного наслаждения.
– Вы возьмете меня на Кандию? – спросила она.
– Я думаю… Я думаю, что не могу не взять, – хрипло проговорил адмирал.
Анжелике потребовалось все ее искусство, чтобы привязать к себе столь пресыщенного прожигателя жизни, который не мог удовлетвориться пассивным подчинением. Она то была спокойна, то смеялась, то вдруг – словно встревожившись и застеснявшись, – отталкивала его, от новых его попыток увертывалась, и ему приходилось умолять ее, униженно просить и, наконец, умирая от нетерпения, добиваться своего.
– Как мы себя ведем?.. Это же неблагоразумно.
– А с какой стати нам держаться благоразумно?
– Не знаю… Только… ведь вчера мы почти не были знакомы.
– Не правда. Я всегда восхищался вами, обожал вас молча.
– Ну, а я, должна признаться, считала вас просто забавным. Сегодня я вас увидала словно впервые. Вы гораздо… гораздо более способны внушать смятение, чем я раньше думала. Мне даже немножко страшно.
– Страшно?
– Мортемары так жестоки! О них столько рассказывают.
– Чепуха!.. Забудьте обо всех опасениях… Милая!..
– Нет… Ох, господин герцог, дайте же мне вздохнуть, прошу вас. Послушайте же. Я придерживаюсь того принципа, что некоторые вещи можно позволять только очень, очень давнему любовнику.
– Вы очаровательны! Но я сумею заставить вас пересмотреть свои принципы… Вы думаете, это мне не по силам?
– Может быть… Теперь я уже не знаю.
Они страстно перешептывались в полумраке – последняя свеча уже догорала, и Анжелика полностью отдалась страшной и сладкой игре, непритворно дрожа в крепких руках, гнувших ее и подчинявших. Свечка вспыхнула последний раз, и наступившая темнота обволокла Анжелику, делая ее добровольной участницей всего, что творилось под покровом этой тьмы. И Анжелика слепо и покорно соскользнула в пучину сладострастия, вечно новую и неожиданную для нее. Она забыла обо всем, от всего сердца предалась дерзкой и счастливой борьбе, и вздохи, жалобы, признания, вырывавшиеся у нее, были искренни и волнующи.
Держа ее в объятиях, он задремал. Анжелике отчаянно хотелось спать, она очень устала, и легкое головокружение словно погружало ее в глубину, но засыпать было нельзя. Скоро должно было взойти солнце. Она не хотела, чтобы, открыв глаза, он застал ее спящей. Она не верила мужским обещаниям, которые обычно забываются, когда желания утолены.

Комментарий: Не люблю эту связь. С одной стороны простительно, ведь после Ракоци прошло немало времени, но переспать в качестве платы за проезд, отправляясь на поиски любимого первого мужа, как-то не очень красиво выглядит.

 

д’Эсренвиль: насилие в самом худшем виде.

 

Колен Патюрель:

1.   – Маленькая моя, – шептал он, – уйди… Я всего лишь мужчина.
– А я, – отвечала она, трепеща и смеясь, – я всего лишь женщина… О Колен, милый Колен, мы вынесли столько ужасных испытаний! Наверное, это послано нам в утешение…
И она прижалась лбом к его груди, чего смутно желала все дни изнурительного путешествия. Она пьянела от его силы, от запаха мужского тела, которым наконец позволила себе наслаждаться, нежно прикасаясь к его крепкой, здоровой коже.
Нормандец принял это немое признание, как дерево – молнию; со стоном, потрясшим все его существо. Он не мог более противиться. Безмерное изумление овладело им. В этом создании, слишком гордом, как он иногда думал, и слишком умном для него, но самой судьбой посланном ему в спутницы для жестокой их одиссеи, он не чаял найти обыкновенную женщину, покорную и жаждущую ласки подобно тем, что в портах вешались на шею красивому парню с белокурой бородой.
Прильнув к нему, она не могла не заметить охватившую его страсть и отвечала на нее едва заметным, еще робким от стыдливости движением своего соблазнительного тела, над которым уже теряла власть, без слов призывая возлюбленного тем чуть слышным голубиным воркованием, что порой свойственно женщинам, чье дыхание стеснено нахлынувшим желанием. Растерявшись, Колен приподнял ее, чтобы взглянуть ей в лицо.
– Возможно ли такое? – прошептал он. Вместо ответа она опустила голову ему на плечо.
Тогда, весь трепеща, он взял ее на руки и понес в глубь пещеры, словно боялся увидеть при свете дня свое ослепительное счастье. Он нес ее туда, где царил глубочайший сумрак, где белый песок был нежен и прохладен. Самый властный из всех человеческих порывов овладел Коленом Патюрелем с мощью потока, сметающего на своем пути все препоны и запреты. Его чуткий ум, железная воля, столь долго державшая в узде плотские желания, – все отступило перед этой разбушевавшейся стихией.
Получив свободу, хмельной от данной ему власти, он предавался любви с неистовством дикого зверя. Он пожирал Анжелику, как изголодавшийся, и все не мог насладиться ее наготой, ее гладкой кожей, мягкими волосами, изумительным пьянящим ощущением ее нежной груди под своими ладонями.
На пределе терпения, после стольких тайных мук, он почти насиловал ее, неутомимо требуя отзыва, не выпуская ее из объятий в минуты отдыха, безмолвный и потрясенный. Его жилистые руки ревниво сжимали ее, словно самое драгоценное сокровище.
Когда Анжелика открыла глаза, в гроте уже сгустился сумрак. Снаружи вечер быстро переходил в ночь.
Она пошевелилась, все еще стиснутая железным кольцом рук Колена Патюреля.
– Ты спишь? – шепнул он.
– Я немножко поспала.
– Ты не сердишься на меня?
– Вы же хорошо знаете, что нет.
– Я ведь грубая скотина, моя миленькая. Ну, скажи мне это прямо… Признайся!
– Разве вы не почувствовали, что сделали меня счастливой?
– Взаправду?.. Ну, стало быть, теперь нужно говорить мне «ты».
– Если хочешь…

2. Он умирал от желания заставить ее прильнуть к нему, чтобы овладеть ее губами, положить на песок под луной, вновь почувствовать опьянение, испытанное рядом с ней. Но ведь надо же помнить, что она ослабела от голода, еще не оправилась от укуса этой чертовой дурацкой змеи. Подумать только, что в то мгновение он напрочь забыл об этом! Какой же он был скотиной!.. Прежде он никогда особенно не задумывался, что женщину надо щадить, но ради этой он научится.
Если бы он мог исполнять ее желания, уберечь ее от всех невзгод! Кликнуть бы, как в сказке, скатерть-самобранку с вкусными блюдами, да чтобы была еще «широкая постель с белоснежными простынями и букетами барвинка по четырех углам», как поется в народной нормандской песне… В Сеуте они пойдут вместе пить воду из того самого источника, что семь лет поил Улисса, плененного очами Калипсо, дочери Атланта. Так рассказывают моряки.
Он шел и грезил наяву. Она дремала, прильнув к нему. Она так устала… А он – нет! Он нес на своих плечах всю радость мира.
На заре они сделали привал. Растянулись на лужайке, поросшей невысокой травой. Они больше не искали укромного жилища, уверенные в своем одиночестве. Их взгляды скрестились. Он уже не опасался ее. Он хотел все знать о ней и мог бы смотреть без конца на лицо утомленной счастьем женщины, опрокинутой на разметавшуюся волну своих прекрасных волос. Очарованный, он упивался восторгом.
– Вот уж не поверил бы, что ты любишь любовь!..
– Я люблю еще и тебя, Колен.
– Цыц! Не надо говорить этих слов!.. Еще не время. Ты теперь лучше себя чувствуешь?
– Да.
– И это верно, что тебе хорошо со мной?
– О, да! Еще как!
– Спи, мой ягненочек.
Лишенные всего, кроме любви, они наслаждались ею в полной мере. Чувство, которое бросало их в объятия друг друга, было таким же властным, как желание выжить. В опьянении страсти они забывали все горести и боли. Это был реванш, взятый у судьбы, живая вода надежды. В самозабвенных лобзаниях им открывалась возвышенная истина: любовь была создана в утешение первому мужчине и первой женщине, чтобы придать им отваги в их тяжком земном странствии.
Никогда еще Анжелика не знала объятий столь большого и сильного мужчины. Ей нравилось садиться к нему на колени, сворачиваться калачиком под защитой его крепкого тела. Сильные руки ласкали ее, и они долго целовались с закрытыми глазами, в тихом, почти религиозном экстазе.

Комментариий: роман, замешанный на тоске по сильному плечу, страхе перед возможной скорой смертью и благодарности за спасение. Как она сама сказала: «мы нуждались друг в друге точно так же,  как в хлебе, воде и сне, чтобы выжить». Но Колен сродни Дегре: грубоват, простоват, незатейлив.

 

Монтадур: насилие в худшем виде.

 

Снова Пейрак. В Канаде после 15-ти лет разлуки:

Первая ночь на корабле после разлуки

Он нежно коснулся рукой щеки Анжелики и прижал ее лицо к своему плечу.
– Останьтесь, не уходите… Сейчас вы нужны только мне.
Анжелика дрожала всем телом. Не может быть – неужто он и в самом деле стал с нею так нежен?
Он обнимает ее… Он ее обнимает!
Ее закружил водоворот самых противоречивых чувств – они вдруг все разом обрушились на нее, такие же сокрушительные, как только что миновавшая буря.
– Нет, не может быть! – воскликнула она, снова вырываясь из его объятий. – Ведь вы меня больше не любите… Вы меня презираете… Считаете меня уродиной!..
– Да что вы такое говорите, моя красавица? – сказал он, смеясь. – Неужели я настолько глубоко вас задел?
Он отстранил ее от себя на расстояние вытянутой руки и, держа за плечи, пристально на нее посмотрел. Он улыбался, но вместе с привычной иронией в его улыбке были сейчас и грусть, и нежность, а в ярких черных глазах разгорались искорки страсти.
Анжелика в смятении провела рукой по своему замерзшему, напряженному лицу, по слипшимся от морской воды волосам.
– Но ведь я выгляжу ужасно, – простонала она.
– О, разумеется, – насмешливо подтвердил он. – Ни дать ни взять – русалка, которую я выловил сетью из морских глубин. У нее холодная горькая кожа, и она боится мужской любви. Какое странное обличье вы для себя выбрали, госпожа де Пейрак!
Он взял ее обеими руками за талию и неожиданно поднял, как соломинку.
– Да вы сумасшедшая, моя милая, просто сумасшедшая! Ну кто не пожелал бы вас? Их даже слишком много, тех, кто вас желает… Но вы принадлежите только мне.
Он отнес ее к постели и уложил, все так же прижимая к себе и гладя по лбу, словно заболевшего ребенка.
– Кто не пожелал бы вас, душа моя?
Ошеломленная, она больше не противилась его объятиям. Страшная буря, так ее напугавшая, нежданно подарила ей этот прекрасный миг, на который она уже не надеялась, хотя продолжала одновременно и желать его, и бояться. Почему? Как объяснить это чудо?
– Ну же, снимите поскорее эту одежду, если не хотите, чтобы я стащил ее с вас сам.
С обычной своей уверенностью он заставил ее снять с себя мокрые, прилипшие к ее дрожащему телу юбки, корсаж, сорочку.
– Вот с чего нам следовало начать, когда вы в первый раз явились ко мне в Ла-Рошели. Спорить с женщиной бесполезно.., только зря теряешь драгоценное время, которое можно было бы использовать куда лучше.., не правда ли?
Теперь она лежала нагая, соприкасаясь с его обнаженным телом и начинала все острее чувствовать его ласки.
– Не бойся, – шептал он. – Я только хочу тебя согреть…
Она больше не спрашивала себя, почему он вдруг так ревниво и властно привлек ее к себе, позабыв про все упреки и обиды.
Он желает ее. Он ее желает!..
Казалось, он открывает ее для себя заново, как мужчина, в первый раз познающий женщину, о которой долго мечтал.
– Какие у тебя красивые руки, – сказал он с восхищением.
Это было уже преддверие любви.
Той великой, волшебной любви, которую они изведали много лет назад. Их снова соединили узы плоти, дарящие им блаженство и сладкие воспоминания, – те узы, что продолжали притягивать их друг к другу через время и расстояния.
Руки Анжелики сами собой обняли его, потом ей вспомнились некогда привычные движения – но теперь в них было что-то новое и волнующее. Она чувствовала – хотя сама еще не могла ему ответить – властное прикосновение его уст к ее устам. Потом к ее шее, плечам…
Его поцелуи становились все более страстными, как будто он желал жадно выпить ее кровь.
Последние страхи рассеялись. Ее любимый, мужчина, созданный для нее, снова был с нею. С ним все было естественно, просто и прекрасно. Принадлежать ему, замереть в его объятиях, отдаться на волю его страсти и вдруг осознать со страхом и ослепительной радостью, что они слились, воедино…
Занимался день, снимая один за другим покровы ночи. Анжелика, не помня себя от счастья, снова глядела в лицо своего возлюбленного, это лицо фавна, словно выточенное из потемневшего от времени дерева, и ей все еще не до конца верилось, что она видит его не во сне.
Она чувствовала, что отныне уже не сможет обходиться без его объятий, без его ласк, без той нежности, которую она читала в его глазах, еще недавно смотревших на нее так сурово.
Занимался день, и в колыхании волн, утихших после ночной бури, была такая же сладкая истома, какую Анжелика ощущала и в себе самой. Она почти не замечала соленого запаха моря, ибо вдыхала аромат любви, фимиам их единения. Однако в ней еще оставался смутный страх.
Из всего того, что ей хотелось ему сказать и что переполняло сердце, она не смогла проронить ни слова.
Что думает он о ее молчании? О ее неловкости? Что он скажет, когда заговорит? Наверняка отпустит какую-нибудь колкую шутку. Об этом можно догадаться по насмешливой складке у его губ.
– Ну что ж! – сказал он наконец. – В общем для скромной матушки-настоятельницы получилось не так уж плохо. Однако между нами говоря, моя дорогая, вы не сделали особых успехов в искусстве любви с тех пор, когда я преподавал вам “веселую науку”.
Анжелика рассмеялась. Пусть уж лучше он упрекает ее в неумелости, чем в чрезмерной искусности. Пусть подшучивает над ней, она не возражает. Она притворилась смущенной.
– Вы правы. Вам придется многому учить меня заново, мой дорогой повелитель. Вдали от вас я не жила, а только выживала. А это не одно и то же…
Он скорчил гримасу:
– Хм! Я не очень-то вам верю, моя милая лицемерка. Ну да все равно! Зато как красиво сказано.
Он продолжал ласкать ее тело, словно продолжая открывать и оценивать ее округлые упругие формы.
– Сущее преступление – прятать такое тело под обносками служанки. Но я это сейчас исправлю.
Он встал, подошел к сундуку и, достав оттуда женское платье, бросил его в изножье кровати.
– С сегодняшнего дня вы будете одеваться прилично.
– Вы несправедливы, Жоффрей. Мои обноски служанки, как вы их назвали, имеют свои преимущества. Представьте себе, каково бы мне было бежать через ланды от драгун и взбираться на борт “Голдсборо”, будь я в придворном наряде. И потом, я ведь больше не подданная королевства.
Он снова прилег рядом с нею и, опершись на локоть, положил другую руку на подтянутое к себе колено. Анжелике подумалось, что в этой его позе есть что-то от небрежной грации балаганного акробата, которая отличала его и прежде.
Он задумчиво произнес:
– Королевство? Но оно у меня есть. Огромное… Восхитительное. Времена года одевают его то в изумруды, то в золото. Море, на редкость синее, омывает там берега цвета утренней зари…
И сегодня он порой начинал говорить поэтическим языком лангедокских трубадуров.
– Где же находится ваше королевство, мой дорогой повелитель?
– Я везу вас туда.
Она вздрогнула, неожиданно вернувшись с неба на землю. Потом набралась смелости и тихо спросила:
– Так вы везете нас не на Острова?
Он молчал, словно не слышал ее вопроса. Затем пожал плечами:
– Острова? Ах, да! Будут вам острова.., и даже больше, чем вы могли бы пожелать.
Он взглянул на нее и снова улыбнулся. Его пальцы машинально перебирали волосы Анжелики, рассыпавшиеся по подушке. Они уже высохли и вновь приобрели свой обычный цвет.
На лице Жоффрея де Пейрака отразилось удивление.
– Как посветлели ваши волосы! – воскликнул он. – Честное слово, среди них есть и седые!
– Да, – прошептала она. – Каждая прядь – память о каком-нибудь горе.
Нахмурив брови, он продолжал внимательно разглядывать их.
– Расскажите мне, – потребовал он.
Рассказать? О чем? О страданиях, которыми был отмечен ее путь, пройденный вдали от него?
Она смотрела на него неотрывно и пылко. Он нежно гладил пальцем ее виски, а она и не знала, что этим движением он вытирает слезы, которые катятся из ее глаз.
– Мне нечего рассказать, я все забыла.
Она подняла обнаженные руки, осмелилась обнять его, притянуть к своей груди.
– Вы намного моложе меня, господин де Пейрак. Вы сохранили свою мавританскую гриву, она по-прежнему черна, как ночь. Всего несколько седых волосков.
– Ими я обязан вам.
– Неужели?
Сквозь рассветный полумрак он увидел, как ее губы тронула грустная улыбка. Он подумал: “Моя единственная боль.., моя единственная любовь”. Раньше ее губы не казались столь выразительными и живыми, и в их игре не было такого очарования.
– Да, я страдал.., из-за вас.., ну как, теперь вы довольны, маленькая пожирательница мужских сердец?
Как она прекрасна! Еще прекраснее, чем прежде, ибо жизнь наполнила ее красоту редким человеческим теплом. Он отдохнет на ее груди. В ее объятиях он забудет все.
Он взял ее тяжелые, с перламутровым отливом волосы, скрутил их и обмотал вокруг своей шеи. Уста их снова слились в жарком, неистовом поцелуе – и в этот миг утреннюю тишину разорвал мушкетный выстрел.

2. В поселении «Голдсборо»

Она увидела в его глазах лукавые искорки и промолчала.
Он спросил:
– Не ошибусь ли я, предположив, что кое в чем вы похожи на других дам и вас все же привлекают эти приготовленные для вас лакомства? Хотя им, конечно, далеко до тех, которыми вас потчевали при дворе.
Анжелика покачала головой:
– Я изголодалась по другому…
– По чему же?
Она почувствовала, как его рука легла ей на плечи.
О, счастье…
– Я не смею надеяться, – прошептал он, – что у вас вызовут интерес меха на этой широкой кровати, они очень ценные и к тому же, выбирая их, я думал о том, как красиво на их фоне будете смотреться вы.
– Значит, вы думали обо мне?
– Увы!
– Почему “увы”? Неужели я так вас разочаровала?
Она сжала пальцами его обтянутые камзолом крепкие плечи – и вдруг задрожала. Его объятия, тепло его груди разбудили в ней жгучее волнение страсти.
И вместе с восхитительным жаром желания к ней возвращалось все ее былое любовное искусство. Ах, если только ей будет дано вновь ожить в его объятиях – тогда она сумеет отблагодарить его сполна! Ибо нет на свете благодарности больше и горячее, чем та, которой женщина платит мужчине, сумевшему подарить блаженство ее телу и душе.
Он с изумлением и восторгом увидел, как глаза Анжелики вдруг широко раскрылись, зеленые и сверкающие, точно пруд, освещенный солнцем, и, когда он склонился к ней, ее прекрасные руки обвили его шею и она первая завладела его губами.
Ночь без конца… Ночь, полная ласк, поцелуев, признаний, произносимых шепотом и повторяемых вновь и вновь, недолгого сна без сновидений и упоительных пробуждений, отдаваемых любви…
В объятиях того, кого она так любила и столько лет ждала, Анжелика, вне себя от наслаждения и радости, вновь превратилась в тайную Венеру, чьи ночи приводили ее любовников в блаженное исступление, а потом поражали неисцелимой тоской. Буря, бушевавшая за окном, уносила прочь горестные воспоминания и гнала все дальше и дальше угрюмые призраки прошлого…
– Если бы ты тогда не покинул меня… – вздыхала она.

 

«Новый свет». Катарунк.

А теперь идем, любимая… время подумать о более серьезных делах.
Он повернул ее к себе и, улыбаясь, прижал к своей сильной груди. Он гладил ее плечи, склоненный затылок, ласкал полные формы, слегка стянутые корсажем.
– Ирокезы не придут этой ночью, любовь моя… И французы сейчас уснут. Они выпили все вино, перепели все песни, попировали на славу. До завтра… все кровавые планы! Сейчас ночь! Что значит завтрашний день, если перед нами еще целая ночь… А ночь – это целая жизнь!
Он приподнял ее подбородок и страстным, долгим поцелуем прильнул к приоткрывшимся губам и снова до боли сжал в объятиях.
– Мы новые люди, дорогая! И мир, который нас окружает, тоже новый. Когда-то в наших старых дворцах мы считали себя свободными. Однако за каждым нашим шагом следили тысячи безжалостных глаз мелочного, изживающего себя завистливого общества. В Старом Свете, даже мысля по-новому, нелегко было отличаться от других. Здесь иное дело.
Спрятав лицо в ее волосы, он чуть слышно проговорил:
– И даже если мы должны будем умереть завтра, даже ужасной смертью, по крайней мере, мы умрем не как бессильные рабы и умрем вместе.
Она почувствовала его руки на своих бедрах, потом они скользнули на грудь, и для нее вокруг засверкали звезды… Да, он прав… Сейчас ничто больше не имеет значения. Даже если завтра они умрут ужасной смертью… Сейчас она полностью принадлежала ему, покорная мужской силе. Он расстегнул ей платье и спустил его с плеч.
– Разрешите мне помочь вам, дорогая! Не надо так сдавливать грудь, ее и так сжимает страх перед ирокезами и французами. Ведь сразу стало легче? Позвольте, я ослаблю шнуровку! Я так давно не имел удовольствия распутывать хитрые изобретения европейских женщин. На Востоке женщины отдаются без какой-либо тайны.
– Не смейте мне говорить о ваших одалисках.
– Однако вы только выигрываете в сравнении с ними…
– Возможно. Но я их ненавижу.
– О, как я люблю вас, когда вы ревнуете, – сказал он, увлекая ее на деревенскую кровать.
И как недавно у Анжелики, в голове де Пейрака пронеслось в эту минуту: “Какое счастье, что наши желания так согласны…”

 

«Новый свет». Вапассу.

Когда вечером они ложились рядом, Жоффрей де Пейрак любил смотреть, как пламя очага постепенно угасает в тишине, которая нарушается лишь их томными вздохами да еле слышным потрескиванием догорающих дров.
В мерцании розовых или золотых отблесков он любовался обнаженным телом жены, нежным цветом ее кожи, от которой исходил тонкий аромат.
А когда становилось слишком холодно и рука его вынуждена была ласкать ее под меховым покрывалом, в полумраке виднелись только рассыпавшиеся по подушке удивительные светлые волосы Анжелики, похожие на фосфоресцирующие водоросли, которые таинственно переливались при мягком и мечтательном движении ее прекрасной беспомощной головки.
Анжелика была единственной женщиной, от которой он не мог мысленно отрешиться, отвлечься. Даже в минуты всепоглощающей страсти он не забывал о ней. И это удивляло его, ибо он знал многих женщин и всегда, если того требовал его мужской эгоизм, пренебрегал их чувствами, больше заботясь о наслаждении, которое он мог получить от них, чем о том, чтобы удовлетворить их чувственность, пытаясь обмануть их приятными уверениями…
С Анжеликой же он не мог забыть, что это ее он держит в своих объятиях, что это в его власти привести ее в восторг, опьянить, повергнуть в изнеможение, что именно ее тело покоряется его воле, что ее гордые губы, побежденные, приоткрываются под его губами.
Он никогда не забывал о ней.
Возможно, это была привычка, которая появилась у него еще в те времена, когда их любовь только зарождалась. Анжелика была тогда такой юной и пугливой, что он вынужден был проявлять к ней особенную чуткость, чтобы приручить ее. Но колдовство продолжалось.
Не было бы преувеличением сказать, что чувственность Анжелики всегда имела в истоке своем что-то тайное и духовное, что делало возвышенными – в прямом смысле этого слова – самые нескромные движения ее прекрасного тела.
И он, терзаемый недоверием, удивленно начинал спрашивать себя, разве это не она дарит ему опьяняющее волнение юности, о котором привыкший к плотским наслаждениям зрелый мужчина уже забыл? Смутная тревога, сомнение, забота о другом – именно это порождает ту упоительную страсть, когда сознание затуманивается и они сливаются воедино в непреодолимой и почти магической близости. Минуты опьянения и экстаза, обоюдной слабости, нескромной непринужденности, и в момент, когда оба в изнеможении, – словно ощущение смерти и вечной жизни!
Она одна умела дарить ему подобные мгновения, и он всегда был восхищен тем, как она угадывала его желание. Не было движения, которое она не сумела бы подхватить или, наоборот, когда это было нужно, удержать. И когда сама она, ослепшая, словно неживая, была повергнута в бездну, ее руки, ее тело, ее губы, ведомые таинственной наукой, которую Ева передала своим дочерям, продолжали подчиняться ему, знали, когда нужно оторваться от него или снова прильнуть, сжать его в своих объятиях или отпустить.
Он никогда не забывал о ней, потому что, владея ее телом, никогда не был уверен, что это навсегда, что она снова не ускользнет от него.
Он знал, что в ней нет больше покорности, присущей совсем юным женщинам, что она оставила на тернистом пути собственную совесть, обретя взамен трезвую независимость.
В любви у нее бывали и хорошие и плохие дни. Такие, когда он догадывался по ее мимолетной улыбке, что близок ей, и такие, когда он чувствовал в ней какую-то строптивость, отчуждение, хотя внешне она держалась, как обычно.
Наступал вечер, и он даже находил удовольствие в том, чтобы отыскать способ развеять ее плохое настроение, отогреть ее, раздуть тлеющие уголья.
Почти всегда он с пониманием относился к этому ее женскому отступлению, к этой, возможно, даже неосознанной потребности отстраниться, отдалиться от него. Чаще всего это было проявлением физической усталости, но иногда и следствием вмешательства каких-то неведомых сил, словно Анжелика чувствовала приближение бури или сильного ветра или ее угнетала какая-то необъяснимая душевная мука или близкая опасность… Все это требовало от нее настороженности и внимания.
Он оставлял ее в покое, чтобы она уснула. Сон рассеивает миражи, и за ночь что-то менялось в ней или, может, вокруг нее, он не знал, и она просыпалась обновленной. И тогда она приникала к нему.
Предрассветная мгла, полудрема, в которой они пребывали в эти сумеречные часы, предшествовавшие дню, придавали Ажелике смелость. Она ни за что не проявила бы ее, проснись она совсем… В эти минуты она бывала более веселой, не такой смятенной. Обольстительной сиреной прижималась она к нему, и в свете рождающегося дня он видел перед собой блеск ее глаз цвета морских глубин, сверкание ее открывающихся в улыбке зубов. Он чувствовал, как дождем падает на его лицо теплый шелк ее волос, чувствовал легкое прикосновение ее прелестных уст, стократ приникающих к его губам.
С искусством восточных рабынь, которые умели беречь силы своего господина и хозяина, она разжигала его страсть так, что он уже не мог противиться ей.
– Уж не в гареме ли султана вы постигли эту науку, сударыня? Вы хотите заставить меня забыть одалисок, что некогда услаждали меня?
– Да… Я знаю, сколь искусны они в этом… Но пусть только мой султан доверится мне…
Она жарко целовала его губы, глаза, осыпала поцелуями все его горячо любимое лицо, и он уступал, доверившись ей, предоставляя ей одарять его наслаждением.
– Как вы прелестны в любви, госпожа аббатиса! – шутил он.
Он ласкал ее, сжимал ее в своих объятиях, и, когда она, словно сраженная молнией, вдруг в изнеможении замирала, он не уставал любоваться ее гибким, распростертым, таким прекрасным телом. Полуприкрытые веки излучали какой-то загадочный блеск, из приоткрытого рта выпархивало неуловимое прерывистое дыхание.
Это было как тихая смерть. Она умирала вдали от него, в каком-то неведомом ему мире, и само это отдаление было для него еще одним выражением ее чувства.
Он радовался, когда видел ее потрясенной так глубоко. Когда кончится зима, кончатся эти приглушенные морозом ночи и их суровое существование в форте, из этого блуждания по грани жизни – а ведь иначе и не назовешь долгую северную зиму, голод, притаившиеся угрозы, которые нависают над ними, – родится новая женщина, женщина, которую должен создать он.
Настанет день, когда горестное прошлое навсегда канет в Лету…
Теперь уже он вел ее к наслаждению. И когда оно принесло ей свои восхитительные плоды, гимн возрождения сорвался с ее уст и она еле слышно прошептала ему: “О любовь моя, мой господин… Единственный мой!”.
Совсем недавно был ураганный вечер на “Голдсборо”, когда она отдала свое дрожащее тело в его власть. Мгновение, которое она со страхом и надеждой ждала много лет, наступило, и не произошло ничего ужасного. Просто ей показалось, будто она погружена в какой-то сон, в бесконечность, которые под плавное покачивание судна уносят ее на крыльях возрождающегося счастья.
Здесь же, в Вапассу, был глухой ноктюрн деревьев и зимы, неподвижность грубой, пахнущей древесным соком и мхом кровати.
И еще грезы, которые навевала щемящая тишина, изредка нарушаемая отдаленным воем шакалов и волков. Мгновение, прожитое вне времени. Сладостное странствие. Осуществление смутной мечты всякого живого существа: свернуться клубочком в глубине какого-нибудь логовища и забыться там в тепле любви.
Бывало, проснувшись, она, едва осмеливаясь дышать, наслаждалась восхитительным ощущением полного счастья. Он не смог дать ей дворец, дом, о чем он мечтал. Но кровать у них была. Кровать! И еще – ночь!.. В те давние времена, когда они жили в Тулузе, они редко проводили вместе ночь. Чтобы любить друг друга, у них были долгие и упоительные сиесты. Но здесь, в этой грубой и дикой жизни, они жили, словно бедняки, здесь для любви у них оставалась только ночь.
Ей легко дышалось около него, сильного и смелого. Иногда ночью она просыпалась и смотрела, как он спит – рядом с нею, живой. Она завидовала его мужской нечувствительности, которая давала ему это спокойствие, ведь женщины транспонируют в своем теле все свои фантазии и мерцание звезд этих неведомых миров.
Пурпурные угли в очаге отбрасывали еле заметные блики на балки потолка. Анжелика ничего не видела, но она услаждала свой слух ровным дыханием спящего Жоффрея. Кончилась ее безудержная тоска, ее скитания по свету. Наконец-то она с Жоффреем! Он – ее муж, и он не покинет ее больше!
Взволнованная какой-то странной шероховатостью его кожи, она коснулась его, как бы изучая, медленно провела рукой по его груди. Тогда в полусне он инстинктивным движением прижал ее к своему крепкому телу, сплошь покрытому шрамами. Сколько раз жизнь этого человека находилась под угрозой, сколько раз его подвергали пыткам! И теперь еще о тех ужасных часах напоминают эти рубцы, но его они нимало не заботят. А ведь их было еще больше, многие уже сгладились.
Жоффрей проснулся и с нежностью смотрел на нее.
– Вы как-то говорили, что каждая из этих отметин – как бы памятка о том или ином случае, когда вам пришлось пролить свою кровь…
– Было бы правильнее сказать, что это подписи моих врагов, скорее многочисленных, чем разнообразных. Какие самые неприятные из них? Вот, например, эта – от палача Его Величества короля Франции. Справедливости ради замечу, что этот палач вытянул мою больную ногу и теперь я больше не хромаю, но взамен он оставил мне на левой руке память о себе, и я действительно вспоминаю его частенько, особенно когда стреляю. Какие самые почетные? Ну ясно же, те, что напоминают о дуэлях или баталиях на Средиземном море. Там мы дрались на саблях, а сабля – оружие, которое оставляет широкую, весьма ощутимую рану. Глубокий шрам на боку? От пули в Карибском море, уже не помню, испанской или французской. А самая свежая – вот здесь, на лбу, которую вы так осторожно гладите своими прелестными ручками. Она от томагавка патсуикета, союзника Новой Франции. Первая, возможно, в длинной цепи.
– Замолчите, дорогой! Вы меня пугаете.
– Ну а вы, красавица моя, мой воин, покажите мне свои героические отметины.
Но Анжелика быстро натянула на себя и простыню, и меховое одеяло.
– Никогда! Шрамы на теле мужчины – знаки славы. Они свидетельствуют о его подвигах, поднимают его престиж. Шрамы на теле женщины – это следы заблуждений, оплошностей, это метки, которые поставила на ней жизнь, знаки того, что она вынуждена была впутываться в такие дела, куда ей не следовало бы совать нос… Это позорные знаки…
– Покажите их мне.
– Нет.
Однажды вечером ему удалось ухватить за тонкую лодыжку ногу Анжелики и повернуть ее к свету, чтобы рассмотреть фиолетовый шрам от раны, который остался у нее со времени ее бегства из гарема в Марокко.
Ей пришлось рассказать. Это случилось в пустыне. Ее укусила змея. Колен Патюрель ножом вырезал место укуса, а затем прижег рану… Ужасная операция, она лишилась чувств… Дальше? Ну что ж!.. Колен нес ее на своих плечах много дней.
Они остались только вдвоем. Все их спутники умерли, не перенеся тяжелого пути.
Она вызывала в памяти образ Колена Патюреля с некоторым колебанием. Словно бы Жоффрей мог все знать! Но он, несомненно, знал. У него была привычка в такие минуты как-то по-особенному прижимать ее к себе и разглядывать с таким вниманием, что это даже немного пугало ее.
Однако если ее одиссея в Марокко, несмотря на страдания, что выпали там на ее долю, продолжала жить в ней светлым воспоминанием о красоте и волшебстве той безыскусной любви, которую питал к ней нормандец, то сама она не понимала теперь, как могла она ответить на его любовь.
Когда она сравнивала все то, что познала в любви раньше, с тем, что переживает в объятиях мужа сейчас, все ее былые чувства казались ей такими убогими.
Она и сама уже не могла понять, откуда приходит к ней это дотоле неведомое ей наслаждение. Каждый раз она заново открывала себя и эти бесчисленные открытия удивляли и ошеломляли ее. И тогда все ее существо ликовало от счастья. В ней смешивались сила и слабость, а наслаждение было, как пронзительная песня, долгая и звонкая. Пробудившись после короткого сна, она иногда упрекала себя за излишнюю чувственность.
И тогда кальвинистская мораль, впитанная ею в те времена, когда она жила с протестантами в Ла-Рошели, приходила ей на память и заставляла румянцем вспыхивать ее щеки.
По утрам Жоффрей краем глаза наблюдал, с какой тщательностью она одевалась, заправляла под чепец из белоснежного полотна свои роскошные волосы, чтобы не выбился ни один волосок, и все это нарочито четкими, немного неторопливыми движениями, словно она старалась восполнить силы после бурной ночи.
Она и не подозревала, что в этом освобождении всего ее существа, в этом расцвете ее чувств не было ничего противоестественного.
Ей исполнилось тридцать девять лет. Она не знала, что зрелость для женщины – возраст наслаждения. Несколько безвкусное стремление юности к любовным играм сменяется в этом возрасте изысканностью открытий. Немногие понимают это.
Пробуждение Спящей Красавицы не длится сто лет, но несколько лет на это все-таки требуется. И тогда наступает время, когда неведающее тело становится святилищем. Отныне извечный ритуал совершается в нем во всей своей магической силе. Это преображение просвечивает даже во взгляде женщины. И мужчины, как правило, угадывают его.
Зрелость – это возраст, когда женщина зачастую достигает зенита своей красоты, ибо совершенствование, к которому она стремилась, обогащая свою личность, теперь, кажется, достигло своего апогея и изменило ее даже внешне: ее движения, ее голос, походку.
И вот тогда, наконец, женщина становится самой собою; чудо свершилось, она – воплощение совершенства, она обладает всеми достоинствами, присущими истинной дочери Евы: очарованием, красотой, женственностью, сердечностью, интуицией. И еще молодостью…
Опасное сочетание, и, если только она сумеет сберечь те ценности, что составляют теперь ее существо, она в этом возрасте – самое грозное создание любви, о котором только можно мечтать.
Такой и увидел Анжелику лейтенант Пон-Бриан ясным, морозным утром на берегу озера, когда он после немыслимо трудного многодневного пути достиг Вапассу.

 

Вапассу. После посягательств и лжи Пон-Бриана

– Это правда? – прошептала она жалобным голосом, так не свойственным ей. – Это правда, что вы путаетесь с индианками?
– Нет, любовь моя, – с силой, серьезно ответил он. – К чему мне индианки, если у меня есть вы?..
Она коротко вздохнула, и, похоже, напряжение ее спало. А Жоффрей де Пейрак был не на шутку взбешен. Где мог Пон-Бриан подцепить такую низкую сплетню?.. О них говорят в Канаде? Кто говорит о них?.. Он склонился к Анжелике, чтобы снова обнять ее. Но хотя ее уже не терзала больше мысль о неверности мужа, досада на него все же осталась.
Она пыталась взять себя в руки, но она слишком устала за этот долгий день от изнуряющей душу боли, слишком много утратила надежд, чтобы суметь тотчас же стать самой собою.
Особенно потому, что на нее нахлынуло столько воспоминаний, всплыло перед ее мысленным взором столько отталкивающих лиц… И среди них лицо Монтадура, мерзкого насильника, которого напомнил ей Пон-Бриан… Монтадур… Вот она и вспомнила вдруг имя рыжего негодяя… Монтадур… Монтадур… И когда муж захотел снова обнять ее, она вся сжалась.
Жоффрей де Пейрак вдруг ощутил желание придушить Пон-Бриана, а заодно с ним всю военную братию, да и вообще весь мужской род. То, что произошло, – это не просто случайный эпизод, как он считал раньше, который не оставит глубокой раны в душе искушенной жизнью женщины.
История с Пон-Брианом разбередила в ее душе едва зарубцевавшиеся раны. И сейчас они переживали одно из тех коротких мгновений, когда мужчина и женщина сталкиваются лицом к лицу в своего рода ожесточенной и непримиримой ненависти, ощетинившиеся друг против друга в яростном протесте: она не желала быть покорной ему, он жаждал победить ее, вернуть ее себе, ибо, если они не смогут сегодня слиться воедино, Анжелика с ее переменчивым, немного скрытным характером еще больше отдалится от него, и тогда он потеряет ее.
Он чувствует, как чуткие руки жены судорожно упираются в его плечи, отталкивают его, но он только крепче стискивает ее, не в силах отпустить, оторваться от нее. И хотя мысли Анжелики блуждают где-то вдали от него, в бесплодном одиночестве, тело ее совсем рядом с его губами, и Жоффрей не может отказаться от ее влекущей красоты, даже если она вся сжимается под его поцелуями, даже если этот ее отказ раздражает его и в то же время разжигает в нем еще более страстное желание.
Это роскошное тело, созданное для наслаждения, ничего не утратило за пятнадцать лет их разлуки, и Жоффрей с удивлением и радостью вновь нашел в ней то необычное, восхитительное восприятие любви, которое потрясло его, когда их любовь еще только зарождалась.
В ту ночь в океане, когда он понял это, он уже знал, что снова станет ее рабом, как прежде, как другие, потому что ею нельзя пресытиться, ее нельзя забыть.
Но если тело ее осталось прежним, то душа стала иной – в ней поселилась боль. И де Пейрак проклинал жизнь, которая ее придавила, и все то, что всплывает в ее памяти, разделяя их иногда непреодолимой стеной. Эти мысли молнией промелькнули в его сознании, в то время как он, всем своим существом стремившийся к ней в страстном порыве обладать ею, пытался привлечь ее к себе, подчинить своей власти. Никогда еще он не чувствовал так ревниво, так яростно, что она его и что ни за что на свете он не может отказаться от нее, отдать ее другим, предоставить ее самой себе, ее думам, ее воспоминаниям.
Ему пришлось взять ее почти силой.
Но когда он добился своего, его ярость и его неистовая сила утихли. Ведь совсем не ради удовлетворения своего желания он в этот вечер несколько сурово воспользовался своими супружескими правами. В этом было единственное спасение – увести ее с собой в страну Цитеру, и, когда они возвратятся оттуда, мрачные тени рассеются. Нет более волшебного лекарства против ожесточения, сомнений и горестных мыслей, чем небольшое путешествие вдвоем на остров любви.
Но он умел ждать. Он не хотел с эгоистической поспешностью отправляться в путь в бурю.
Один брахман – он познакомился с ним в Восточной Индии во время своих странствий по этим землям, где любви обучают в храмах, – научил его двум добродетелям, которыми должен обладать идеальный любовник, – терпению и самообладанию, – ибо женщины в любви медлительны. Да, влюбленный мужчина вынужден иногда поступиться своими желаниями, но разве он не бывает сторицей вознагражден восхитительным пробуждением безучастного тела?
Когда Жоффрей почувствовал, что она немного пришла в себя, уже не так задыхается и дрожит, что она постепенно возвращается в этот мир, он начал нежно возбуждать в ней желание. Он слышал, как у его груди гулко и неровно бьется ее сердце, словно у маленького обезумевшего зверька. И он время от времени ласково касался ее прохладных губ легким, успокаивающим поцелуем. Но, несмотря на то, что страсть буквально пронизывала его, заставляя дрожь судорогой пробегать по его спине, он не давал ей одолеть себя.
Никогда, никогда больше он не согласится оставить ее одну на дороге жизни. Она его жена, его дитя, кусочек его души и тела.
А Анжелика в муках сердца, где горько бились гнев и злоба, которые она не могла побороть, начала наконец осознавать, что это он, Жоффрей, склонился над ней, пытаясь разгадать ее печаль. Его близость была блаженством, облегчающим бальзамом, разливавшим свою сладость по всему ее телу вплоть до самых потаенных его уголков. И, горя искушением предаться этому блаженству, она заставляла замолчать возмущенные голоса своего разума, которые мешали ей наслаждаться им. Но едва она добивалась этого, как они снова начинали вопить в ней, повергая ее в пучину сомнений.
Тогда он отстранился от нее и, словно вдруг утратив весь мир, она почувствовала такое страдание, такое одиночество распростертого в горестном призыве тела, что ей захотелось кричать, и она рванулась к нему; его возвращение принесло ей сказочное блаженство, она обвила его руками, чтобы больше не отпустить от себя, он ощутил, как ее легкие пальцы побежали вниз по его телу, и с восторгом понял, что она снова ненасытно жаждет его любви.
– Не оставляй меня, – стонала она. – Не оставляй меня… Прости, но только не оставляй…
– Я с тобой…
– Подожди… прошу тебя… подожди…
– Успокойся, мне хорошо с тобой… Я бы провел так всю жизнь!.. Не надо ничего говорить сейчас… Не думай ни о чем…
Но он продолжал доставлять ей страдания, отрываясь от нее, и, казалось, желая продлить это безумие, склонялся над ней в дрожащем ожидании или слегка касался мимолетной лаской, коварной, потому что она не только не удовлетворяла ее, но, наоборот, пробуждала во всем ее теле бурю различных чувств, острых и сладостных, и дрожь, которую она не могла удержать, покрывала мурашками ее тело, волнами докатывалась до краешков ногтей, до корней волос!.. Ах, почему она была сегодня так мятежна? Что сделали с ней эти годы? О, лишь бы он всегда оставался с ней… Лишь бы он не пресытился…
И она сердилась на свое тело, не бесчувственное, но строптивое, которое не желало проявить покорность в этой упорной интимной борьбе. Жоффрей успокаивал ее. Он не ведал усталости, потому что она была для него дороже жизни, и он каждое мгновение чувствовал, как прилив новой силы, новой любви, которую она ему внушала, пронизывал его, словно копьем, и радость триумфа начинала разливаться по его членам. Ибо сейчас он видел, что она вся охвачена этой сладострастной борьбой, что она целиком отдалась ей, и он без устали продолжал ее. Эти легкие судороги, что пробегали по ее телу, эти нетерпеливые подергивания ее губ и трепет ее груди в момент короткой передышки… И вдруг он услышал, как застучали ее стиснутые зубы – это был знак того, что она выходит из своего одиночества, и тогда он снова повел ее к сияющим берегам, все дальше и дальше от ледяной бездны. И он засмеялся, увидев, как она вдруг поднесла руку ко рту, чтобы приглушить стон. У женщин трогательное целомудрие… В минуту наивысшего исступления малейший шум, шелест, шорох вспугивают их… Женщина боится быть застигнутой врасплох, боится выдать свою беспомощность.
Да, странные, ускользающие, непонятные существа, но какое упоение пленить их, похищать их у них самих, повергать их, изнемогающих от истомы, в чарующую бездну. И то, что он испытывал, держа в объятиях эту женщину, было неописуемо, потому что она во сто крат вознаграждала его за то, чем он мог наделить ее. А Анжелика, уже готовая молить о пощаде и в то же время не желавшая никакого снисхождения, потому что Жоффрей умел целиком завладеть ею и она была беззащитна перед его опытом в любовной науке, отдалась наконец всем своим существом глубокому и могучему порыву любви. Любовь к нему переполняла ее душу, и теперь он требовал, чтобы все, что она сулила ему, было бы воздано. Теперь он уже не щадил ее больше и оба они испытывали одинаково страстное желание достичь поскорее очарованного острова.
Подхваченные сильной, штормовой волной, отрешенные от всего мира, они приступом взяли берега острова и, тесно сплетенные, вместе выбрались на золотой песок; он – неожиданно задорный, в напряжении последнего натиска страсти, она – обессилевшая, утопающая в беспредельном блаженстве, восхитительная…
И, открыв глаза, она удивилась, что нет ни золотого песка, ни голубого моря… Цитера… Остров влюбленных… Его можно отыскать под любыми небесами…
Де Пейрак приподнялся на локте. Анжелика лежала с каким-то отсутствующим, мечтательным выражением лица, и угасающий огонь очага, отражаясь, мерцал под ее полуприкрытыми веками…
Он увидел, как она машинально зализывает тыльную сторону ладони, которую искусала в минуту исступления, и этот животный жест снова взволновал его.
Мужчина хочет сделать из женщины грешницу или ангела. Грешницу – чтобы с ней развлекаться, ангела – чтобы быть им любимым с нерушимой преданностью. Но истинная женщина ломает его планы, ибо для нее нет ни греха, ни святости. Она – Ева.
Он обвил длинные волосы Анжелики вокруг своей шеи и положил руку на ее теплый живот. Может быть, эта ночь принесет новый плод… Если он проявил сегодня неосторожность, он не станет упрекать себя в этом. Да и как можно быть благоразумным, когда речь идет о спасении чего-то главного между двумя сердцами и сама Анжелика срывающимся голосом попросила его об этом.
– Ну так как же индианки? – спросил он шепотом. Она приподнялась, нежно рассмеялась, томным и покорным движением повернула к нему голову:
– Как я могла поверить этой сплетне о вас? Теперь я и сама не понимаю…

 

Квебек

Они долго стояли не раздеваясь в этой темной комнате, и светильник освещал только звездный блеск их глаз, когда они, счастливые, смотрели друг на друга.
Все ушло, любимое, лицо заслоняло все. Они молча обнимали и целовали друг друга.
Наконец холод вернул их к реальной жизни, и в лихорадке желания они, обнаженные, укрылись под одеялом большой теплой постели, отгороженной от окружающей тьмы.
Их тела искали друг друга, стараясь вновь найти себя, вновь постичь невыразимое. Это был призыв плоти. Дар, против которого не устоит ничто. Взаимное влечение одной плоти к другой. Это то, что дарит блаженство. У них это влечение было всегда и сметало взаимный гнев, ссоры и разлуку.
“В твоих объятиях я счастлива, – думала она, – из всех моих любовников ты – самый незабываемый. И это будет продолжаться всю нашу жизнь. Всегда, пока мы живы и можем касаться друг друга, встретиться глазами и губами. Поэтому мы свободны. Потому что связаны единственной связью, которую мы не смогли разорвать, – взаимным влечением. Где бы мы ни были, это всегда с нами”.
И это волшебство плоти всегда помогало сблизиться их противоположным сущностям – мужчины и женщины.
Начиная с их первой встречи в Тулузе, они понимали, что одинаково смотрят на жизнь.
Они любили любовь, они любили жизнь, они любили смеяться, они не страшились Божьего гнева, они любили гармонию и созидание, они стремились к торжеству всего этого на земле, и они жили полным счастьем любви в эту ночь, когда кругом бушевала буря.
В вое ветра исчезали все мелкие шорохи обычного домашнего существования. Его порывы, которые, казалось, с яростью стремились прервать волшебство этой ночи, только добавляли чувство исчезновения всего, кроме них самих. Они чувствовали только свое наслаждение, свою радость, которые выражались короткими словами, нежными жестами.
Счастье, получаемое и даваемое, освобождение от всего в жизни, забвение всего, потому что Он – здесь, потому что Она – здесь. Час любви, украденный у времени,  у ночи, у зла.  Это – право, и  это – всегда чудо.
Такие мысли пролетали в голове у Анжелики среди восторгов этой ночи.
И, как каждый раз, ей казалось, что они никогда не были так счастливы, как в этот раз. Она говорила себе, что никогда губы Жоффрея не были такими нежными, его  руки такими ласковыми, его  объятия такими властными.
Что он никогда не был так смугл, так силен, так жесток, его зубы никогда не были такими белыми, когда он улыбался своей улыбкой фавна, его лицо, покрытое шрамами, не было таким устрашающим и чарующим, его взгляд таким насмешливым, что она никогда не была так околдована запахом его волос, его гладкой кожей, телом, которое казалось таким смуглым по контрасту с ее белой кожей и белизной простыней.
Ей нравилась его смелость в любви, его горячая жадность.
Он предавался любви, не допуская, что может быть предел разнообразию разделяемого желания. Он стремился достичь источника жизни, он искал ее, то, что было самым неуловимым в ней, как терпеливый алхимик – неизвестный металл.
Ей  нравился  также  его  эгоизм, когда  он  переживал  собственное удовлетворение. Любовь была для него земным наслаждением, и он погружался в нее с полной отдачей сил своего тела и ума. В этом был он весь.
Он владел любовью. Он был сам собой в полноте эротических ощущений, которым он предавался весь, иногда – радостный, иногда – мрачный, но всегда умелый и страстный. Женщина увлекала и покоряла его, а потом все же исчезала. Он оставался наедине с любовью. И тогда благодаря его свободе она тоже оказывалась  свободной.  Свободной,  без  стеснения, подчиняясь  всем безумствам, увлекаемая к звездам и его присутствием и его отсутствием. Присутствие, которое зажигало ее, и отсутствие, которое ее освобождало.
Руки Жоффрея, его ласки, его дыхание, нежные и страстные проявления его любви давали жизнь ее телу. Иногда он так владел ею, что ей казалось, что это тело ей не принадлежит. Потом он возвращал ей это тело, оставаясь сам с собой. Тогда она чувствовала себя обновленной, освещенной нездешним светом.
Она избавлялась от слабостей женского тела, более слабого, чем мужское, тела, которое желали и отталкивали, обожали и оскверняли. Она находила истинное могущество в теле женщины, нежного и лучезарного, как в первые дни творения, могущество Евы.
Она была свободна и могущественна. Следуя за ним, она разделяла его порывы, давала увлечь себя этому ветру свободы и торжества, который увлекал ее и внезапно опрокидывал в одинокий и чудесный мир экстаза.

Комментарий: Пейрак – лучший, вне конкуренции.

 

 

Николя де Бардань.

Она почувствовала, как его сильные руки стальным кольцом обхватили ее талию. От прикосновения к животу его лба у нее закружилась голова. Ее пальцы вцепились в волосы человека, стоящего перед ней на коленях. Но вместо того, чтобы оттолкнуть его тяжелую голову, она еще сильнее прижала ее к себе.
Его горячие губы вели ее к высшему блаженству. Он помог ей раздеться, его жесты были нежными и благоговейными.
Медленно он подвел ее к кровати, и они легли. Они смотрели друг на друга, ошеломленные совершенной  свободой их обнаженных  тел, которые могли сплетаться воедино и вновь отдаляться, следуя за приливами желания. Они позволили этому желанию вырваться наружу. Их руки и губы ласкали друг друга. Они растворились в бесконечном поцелуе, его горячее дыхание опалило их и блаженным теплом разлилось по жилам. И это могло теперь длиться вечно, пока хватит ни дыхания и сил.
Порывисто дыша, они предавались ласкам, и тела их, сплетенные воедино, охватило такое упоение, доходившее до страдания и толкавшее их в бездну страсти. Когда возбуждение достигло апогея, они погрузились в блаженство, пьянящее и пронзительное; они не могли себе представить раньше, что сладострастное  слияние  их  тел  будет  таким  всепоглощающим.
– Вы  – сама честность! – шептал ей в ночи  Никола де Бардань.
Что он хотел этим сказать? Что, перейдя границу, она честно предавалась наслаждению? Почему бы и нет? Ей было хорошо в его объятиях. Оба они были достаточно искушены в любви, поэтому в их единственной ночи не было ни колебаний, ни стеснений.
Бардань отличался разнообразием в любовных утехах, он был чувственным, нежным и настойчивым, тем более что он сознавал, что именно ее он ласкал, целовал, обладал ею; его мрачное отчаяние уступило место любовной фуге и мысли, что он успокоит ее своими ласками и нежными словами. Его пышные речи смешили ее. Обнявшись, они провалились в сон, как будто в бездонный колодец, потом просыпались от прикосновения губ и вновь погружались в упоительный праздник любви.

 

Комментарий: Если Филиппу пришлось подвинуться однажды (с Лозеном поделиться), то Пейраку такая участь досталась дважды за годы совместной жизни. Вард еще до суда, но здесь можно оправдаться насилием, и Бардань в Канаде. Отдалась из чувства жалости, благодарности и жажды разнообразия. Оказалось довольно неплохо, но получила больше сожалений, чем удовольствия, так как Пейрак все же лучше. Но Жоффрей оказался на высоте и предпочел закрыть глаза на пикантный эпизод, тем более сам «в пушку» с Сабиной. Только один короткий диалог обнаружил обоюдную осведомленность о взаимной измене:
– Вы стократ правы, и это прекрасно. В Квебеке нас разделяло столько досадных мелочей, к тому же мне очень не нравилось ваше стремление к свободе, моя прекрасная дикая птичка. А вы с вашей тонкой натурой угадали, что ни вы, ни я не из тех, кого можно заключить в рамки условностей, существующих в светском обществе. И вот вы предоставляете свободу и мне, тем самым показывая, как мной дорожите и испытывая мою верность.
– А вы воспользовались данной свободой, месье?
– Не больше чем вы, мой ангел! – ответил он с небольшой усмешкой.

 

В общем, мои фавориты Пейрак и Лозен. Еще возможно поэт.

 

Пейрак и Сабина:

Ей не удалось постичь любви, она никогда не знала любви… Однажды, когда она в одиночестве сидела у себя в комнате, она разделась и подошла к зеркалу. Она была поражена округлостью бедер, плавным изгибом талии, пышной грудью. Она покраснела, заметив небольшую повязку из белого полотна, которую она постоянно носила. На ее взгляд, соски ее грудей были слишком широкими и темными, но разве не это привлекает похотливых мужчин? Она поняла, что обманывалась.
“Я красива, – думала она, – однако ни один мужчина не говорил мне этого…”
Это была ложь.
Мужчины ухаживали за ней и говорили ей об этом, восхищались ее красотой. Но она хотела слышать подобные признания только от одного человека, из одних уст.
Не в силах более сопротивляться этому дурману, она воспринимала бурную страсть мужа скорее как оскорбление, нежели честь; он любил женщин, но его поспешные ухаживания она расценивала как похоть. Своими отказами разделить супружеское ложе она вынудила его смириться с подобным положением, хотя теперь, разглядывая себя в зеркале, она поняла, что этот распутник согласился с ней не без сожаления. Слезы выступили у нее на глазах. “Ненужное тело! Тело, которым пренебрегли!” – в ее словах была жалость к самой себе.
“Один лишь раз… – подумала она, – я хочу узнать любовь хотя бы раз в жизни! Прежде, чем я умру! Прежде, чем состарюсь!” И она сорвала повязку со своей шеи.
Она бродила по городу, похожая на грозную черную птицу, от ее беспорядочных жестов полы пальто разлетались в разные стороны, ее бессмысленное блуждание по улицам напоминало танец, и это не замедлила занести в свой дневник м-ль д’Уредан, наблюдавшая за ней из своего окна.
Наконец Сабина пошла по тропинке, ведущей мимо вязовой аллеи к замку Монтиньи. Она часто приходила на эти собрания гасконцев, из-за которых на нее сердилась Анжелика, там ее успокаивала звучная напевность родного языка, старинные поэмы, которые так любил рассказывать г-н де Пейрак… Она вошла, бегом поднялась по лестнице, прошла по коридору второго этажа и открыла дверь.
Увидев ее на пороге своей комнаты, Жоффрей де Пейрак подумал, что у нее трагический вид вдовы, она была смертельно бледной и одета в темное. Стоя перед открытым окном, он устанавливал на треножник подзорную трубу. Сабина полностью потеряла над собой контроль.
– У вашей Анжелики столько злобы, что в это трудно поверить! – бросила она. – Если бы вы только знали, как она со мной обращается!
Дрожащим голосом  она поведала  ему об инциденте,  протестуя против оскорблений и травли, предметом которой она стала, и все это по вине женщины, которая считает, что ей все позволено, потому что она красива, потому что все мужчины преклоняются перед ней, а она не прилагает никаких усилий, чтобы понравиться им, и она считает себя снисходительной, хотя она…
Она повторила шутку, благодаря которой она стала посмешищем всего города, это бросило тень на ее доброе имя и на имя Себастьяна д’Оржеваля.
Граф слушал ее, слегка нахмурив брови, ее сбивчивый рассказ требовал от него неослабного внимания. В мыслях Сабины царил беспорядок, она уже не сдерживала свой голос. Он закрыл дверь, которую она оставила распахнутой, потом  улыбнулся,  что  еще  больше  разъярило  посетительницу.
– Ах, так вас это забавляет! – воскликнула она. – Ее злоба мало для вас значит!
– Я считаю, что ей это больше к лицу, нежели роль жертвы. Я люблю наблюдать за тем, как ее маленькие белые зубки вонзаются в тех, кто завидует ей и стремится нанести ей вред.
Острый удар пронзил сердце Сабины де Кастель-Моржа, и последняя ниточка, на которой держалась ее жизнь, оборвалась.
– Вы любите только  ее! – Она испустила звуки, больше похожие на предсмертные  хрипы. – Только ее!  А я…  Со мной  все кончено.
В каком-то безнадежном пароксизме она устремилась к открытому окну и бросилась бы вниз на мостовую, если бы не две сильные руки, обхватившие ее за талию и удержавшие ее.
Она с криками отбивалась, она хотела ускользнуть из его объятий, разбить голову о стену. Волосы рассыпались у нее по плечам. Сквозь прядки, упавшие на глаза, она увидела, что прибежали какие-то люди и с осуждением смотрят на нее, и это парализовало ее, страшная мысль, что она, Сабина де Кастель-Моржа, является  героиней такого низкопробного спектакля, при свидетелях. Но затем она поняла, что увидела лишь их собственные силуэты, отраженные в большом зеркале, стоящем у стены.
Лишь теперь она поняла, с какой силой он сжимал ее в объятиях, чтобы удержать. От его мужественных решительных рук исходило необычайное тепло. Она дышала с трудом.
– Какая муха вас  укусила? – спросил он, увидев, что она немного успокоилась.
– Дайте мне умереть!
– Я не могу этого сделать. Не хватало еще, чтобы пошли разговоры, что граф де Пейрак выбросил из окна г-жу де Кастель-Моржа, не простив ей того, что она стреляла по его кораблям!
Сабине и в голову не приходило, что ее безумный поступок может быть расценен подобным образом. Ее возбуждение спало, и она почувствовала горечь разочарований… Да, он имел все основания упрекать ее в том, что она причиняет ему одни неприятности.
– Простите меня, – пробормотала она.
– Я вас прощаю. Но при условии, что вы мне поведаете истинные причины вашего неслыханного поведения.
Опустошенная, она застыла, не в силах произнести ни слова. Наконец она прошептала:
– Я вам неприятна.
Его лицо смягчилось, и он улыбнулся, глядя на нее в зеркало. Измученное выражение ее лица и рассыпавшиеся волосы выставляли напоказ то, что пряталось в глубине ее одеревенелой души: красивая женщина, сбившаяся с пути.
– Почему это вы мне неприятны, прекрасная тулузка?
У Сабины не было больше сил, чтобы бороться.
– Я безобразна…
– Да нет же. Вы очень красивая женщина.
– Однако вчера  в кафе  вы даже  не обратили на  меня внимание.
– Возможно, вы были менее красивы!
– Вы действительно не вспоминали обо мне?
Он покачал головой и мило улыбнулся, желая этой улыбкой смягчить ее разочарование.
В ярости она кусала себе губы, слезы потоком лились из ее глаз, и она не могла их сдержать.
– Как я глупа! На протяжении долгих лет я представляла себе, что вы думаете обо мне… Я жила воспоминаниями.
– Все женщины – мечтательницы, – сказал он. – В этом их самый малый недостаток.  Не  издевайтесь  так  над  своими  красивыми  губами.
В его голосе послышались новые интонации. Она была взволнована, перехватив его взгляд в зеркале.
– К чему говорить о прошлом, ведь сейчас я вижу вас.
– Нет, – воскликнула она в отчаянии. – Сейчас уже слишком поздно. Я перестала существовать. Мое тело перестало существовать.
Он расхохотался.
– Позвольте, мадам, как человеку со вкусом, поспорить со столь нелепым утверждением. Мне трудно поверить вам, ведь я держу вас в объятиях. Я вижу огромные черные глаза, волосы испанской кобылицы, нежную талию, красивую грудь.
Свою  речь  он  сопровождал  смелыми  жестами,  и  она  ослабела.
– О чем бы я еще хотел сказать, мадам, чего вы, по вашим утверждениям, лишены? Вы говорите, у вас больше нет тела? Я бы хотел убедиться в этом…
Она боролась изо всех сил, чтобы не поддаться искушению.
– Вы боитесь любви, мадам?
– Да, я  боюсь  ее и  ненавижу ее,  – ответила  она, задыхаясь.
Настоящее пыталось украсть у нее прошлое, которым она прикрывалась, как блестящей накидкой, и ей не хотелось, чтобы ее отняли. Ей ничего больше не останется. Она снова увидела себя молодой и красивой, в ожидании счастливой жизни и всеобщего восхищения. Она дрожала и боялась разрыдаться снова. Он обнял ее  за плечи  и, наклонившись, прижался виском  к ее виску.
– Сестра моя, землячка, – нежно сказал он, – чем я могу помочь вам?
Она опустила голову, чтобы он не увидел, как напряжено ее лицо, на затылке она почувствовала прикосновение его рукава.
Потом он повернул ее к себе. Он сжал в ладонях ее лицо, запрокинул ей голову и завладел ее губами. Она задохнулась, как от сильного удара, и замерла, не ощущая ничего, кроме его губ, властных и незнакомых. Чтобы восстановить дыхание, она должна была в естественном порыве ответить на его поцелуй, идти навстречу его губам, его языку. Они слились в едином поцелуе. Попав в ловушку, она закрыла глаза, она знала, что именно так мужчина должен целовать женщину. Всю свою жизнь она мечтала о таком поцелуе, поцелуе страсти, всепоглощающем и жестоком: мужчина, который целовал ее сейчас, своим поцелуем превращал ее в женщину, в желанную женщину.
В ее сознании вспышками мелькали мысли, как растревоженные птицы: “Этого не может быть! Это ужасно! Необходимо вырваться из этих гнусных объятий!” Но она не могла ничего поделать. Ее судьба была определена… Она не умрет и не состарится прежде, чем узнает тайну всех женщин, ту, что знает Анжелика, что она несет в себе на протяжении всей жизни. Эта тайна делает ее счастливой и заставляет светиться ее кожу, она вся пропитана любовью, все ее жесты, ее одежда. Тайна! Она, как обжигающий напиток, течет по ее венам, по всему телу. “Желанна ли я? Желанна?” – в голове ее стучала одна и та же мысль.
Она вынуждена ответить на свой вопрос, и она ослабела перед надвигавшейся определенностью.  Сладострастная  боль  выворачивала  наизнанку  ее внутренности, заставляла  ее стонать, вызывала  приступ тошноты. Она чувствовала на своем теле обжигающую и властную мужскую руку, ее плечи, спина, талия горели от его прикосновений. Его теплая ладонь скользила везде, подчиняла ее себе, и она опять подумала, что всегда ждала именно такой ласки, она хотела, чтобы так ласкали ее обнаженное тело. Она почувствовала неудержимое желание сбросить с себя одежды, иначе она умрет. Только соприкосновение этой руки с ее кожей успокоит ее, возродит ее, вырвет ее из лап смерти. “Один лишь раз… Один раз в жизни… чтобы знать, что я живая… Живая ли я?”
– Да, конечно, маленькая глупышка! – произнес мужской голос как бы издалека, сквозь завесу тумана.
Она не знала, что говорила вслух. Она стиснула зубы, сдерживая тошноту, отбиравшую у нее все силы. Кровь стучала в висках, губы болели, язык стал твердым, как камень. Страх и желание, как два мощных потока, захватили ее. Когда она поняла, что лежит на кровати, совершенно нагая, она испытала благодарность за то чудо, которое мощной волной захлестнуло ее, унося с собой все сомнения. Ловкие руки, ласкавшие ее, не оставляли ей ничего, кроме  огромного наслаждения, к  которому примешивалось удовольствие одержанной победы. Это случилось! Наконец-то она совершила этот ужасный грех, сладострастный грех! Она шагнула в огонь, разрушила мощную стену, о которую билась долгие годы. И все это произошло так легко, как будто море унесло ее  на своих волнах и растворило  в себе тяжесть ее тела.
Как все просто! Как будто солнце засияло в ее сердце, душе, во всем теле.
Она была свободна.
Она стала женщиной, настоящей женщиной, чья красота зовет к радостям любви. Невозможно было не поверить в это, она красива и желанна, ведь он любит ее, находит в этом удовольствие, он, обладатель стольких женщин и самой красивой среди них. Она плакала и смеялась, цепляясь руками за что-то твердое и влажное, и понимала, что это его тело, слитое с ней, его крепкие плечи, его затылок, его сильные руки; увидев совсем близко его лицо, его блестящие насмешливые глаза, она совсем потеряла голову. Он же внимательно и настойчиво ласкал ее, усиливал ее исступление и свое собственное наслаждение. Он целовал ее набухшие груди, и она почувствовала, что ее тело взорвется от восторга. Он вошел в нее и заполнил ее всю, так, что ей трудно было дышать. Ее тело сотрясалось беспорядочными движениями, как земля сотрясается в конвульсиях от подземных толчков. Это было прекрасно  и  ужасно  одновременно!  Теперь  она  может  умирать!
“Господи, благодарю тебя! Благодарю тебя за то, что такой мужчина живет на этой земле!” Замирая, она почувствовала, как ею завладела страсть, она почти закричала. Ослепительный свет заполнил все вокруг, она изогнулась, дрожа, едва не потеряв сознание; ее не покидало ощущение счастья, у которого не было имени, счастья, которого она была лишена. Но теперь она познала его вкус, оно ворвалось в ее жизнь, как праздничный салют, чьи сверкающие огненные букеты вновь и вновь взмывают в небо и падают блестящим дождем на землю. Неудержимая дрожь охватила все ее существо и внезапно с яростью отбросила ее назад. Ее висок наткнулся на лепнину кровати, и она потеряла сознание.
Придя в себя, она почувствовала на своих плечах шелковое покрывало своих волос. Она была наполовину одета и лежала на кровати, в изголовье которой она увидела графа де Пейрака, одетого с ног до головы. На секунду ей показалось, что все ей приснилось, страх охватил ее при мысли, что нечего не произошло между ними. Но наслаждение, разлившееся по ее телу, доказывало ей, что пережитое в объятиях этого мужчины не было сном. Она подняла руку и потрогала рану на виске, она причиняла ей боль.
– Как вы себя чувствуете, моя дорогая? – спросил он. – Я должен был исполнять обязанности брата милосердия.
Он объяснил ей, что приложил к ране холодный компресс, чтобы остановить кровь, затем  дал ей  нюхательные соли, чтобы она  пришла в себя.
– Вот видите… – грустно сказала она, – я такая неловкая, даже в любви.
Он смеялся и не спускал с нее глаз.
– В вас слишком много страсти, моя дорогая. Вам нужно научиться сдерживать пылких лошадей вашего наслаждения.
– Вы  думаете, что я настоящая  женщина? – смиренно спросила она.
Он снова расхохотался.
– Слово чести, вы привели мне вес возможные доказательства этого факта.
Она посмотрела на него,  потом окинула взором комнату. Сумерки уже прокрались в нее, на мебели отражались отблески заходящего солнца. Пришло время уходить. Он помог ей одеться. Теперь она стояла рядом с ним удивленная, что их тела были слиты друг с другом так недолго. “Слияние кожи, дыхания, его властные руки, никогда больше это не повторится”, – сказала она себе.
Но, уходя, она унесет с собой несметное богатство. Целый мир отделял ее от запутавшейся женщины, которая появилась в этой комнате вскоре после полудня. Она обожала этого мужчину. И он спас ее: от нее самой, от безумия, от самоубийства и от падения в собственных глазах. Но он больше не принадлежит ей. И то, что она пережила с ним, никогда не повторится.
– Нужно забыть, – сказала она, сжимая руки. – Вы забудете, не правда ли?
– Ни в коем случае! Забыть это – значит проявить неблагодарность к небесам и к вашему очарованию.
Сабина рассмеялась. Ответ доставил ей удовольствие и пробудил в ней легкость и веселье, свойственные провансальцам. Он улыбался. Как он улыбался!
Она опустилась перед ним на колени. Она взяла его руки и начала страстно целовать их, прижимая к своим щекам, своим губам.
– Благодарю, благодарю вас! Благодарю вас за то, что вы не похожи на других. У вас пылкое сердце, отзывчивое тело, вы не боитесь греха. Господь вас благословит за это. Я знаю, без вас все для меня было кончено. Вы спасли меня! Благодарю вас за то, что вы есть, за то, что в вас нет страха ни перед чем.
– Мне  кажется,  мадам,  что вы  пренебрегаете  моим  избавлением.
Его это забавляло.
Но она почувствовала его снисходительность и то, что их объединяло: своеобразный сговор, их секрет. Никогда она не забудет. Вставая, она подарила ему благодарный взгляд своих влажных черных глаз. Она никогда не забудет, как  он сказал  ей сегодня: “Вы  очень красивая женщина!”
Не в силах более добавить ни слова, она направилась к двери. Щеколда была задвинута. Когда граф де Пейрак сделал это? Эта деталь доказала ей, что он действительно хотел завладеть ею, сделать ее своей любовницей. Все ее сомнения рассеялись окончательно.
– Мадам!
Сабина обернулась, в ее взгляде был вопрос.
– Не забудьте сходить на исповедь.
– Вы просто дьявол! – воскликнула она, Она открыла дверь и удалилась. В глубине души она смеялась, ведь впереди была целая жизнь и череда счастливых дней.
Не обращая внимания на порывы ветра, Сабина вернулась к себе в замок Сен-Луи, сбросила с себя все одежды, спрятала свое разгоряченное тело в одеяла и погрузилась в сладострастные мечты.
– Что я наделала? Анжелика мне этого не простит. Неожиданная победа ошеломила  и  опьянила  ее,  отбросив все  пережитые  неудачи.  Она восторжествовала над этой ослепительной блондинкой, которая вонзилась в ее жизнь как меч и лишила ее земного рая…

 

© Леди Искренность

Читайте также:

Оставить комментарий

Будьте первым, кто оставит комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz