«Анжелика»: сценарный вариант. Многосерийный фильм из 6 серий. 1 серия. Часть 2

Часть вторая: «Тулузская свадьба» (1656-1660).

Анжелика и барон де Сансе стоят, держась за руки, во дворе замка. Позади Анжелики карета, в которой она только что приехала. По замку, одежде слуг и господ заметно, что семья стала жить несколько лучше. Скромно, без излишеств, но не в нищете. Барон де Сансе оглядывает свою дочь Анжелику с явным удовлетворением. Она же рада видеть отца.

Картина первая.

Барон де Сансе (сияя от радости, переполненный гордостью):

— А монахини и впрямь превратили тебя в примерную девушку, дикарочка моя!

Анжелика (привычным движением тряхнув своими золотистыми кудрями):

 — Примерную? Это мы еще посмотрим!

Барон де Сансе (с тщеславными нотками в голосе)

— Твоя красота превзошла все мои ожидания.

Барон берет дочь под руку, и они медленно бредут по дороге. В это солнечное апрельское утро барон в прекрасном настроении идет, сбивая палкой примулы на обочине. Анжелика, напротив серьезна и собрана.

Анжелика:

— Отец, вы мне писали, что в годы этой ужасной Фронды армия реквизировала у вас много мулов и тем нанесла вам большой ущерб?

Барон де Сансе (озабоченно):

— Да. Мы с Молином потеряли почти половину наших мулов, и, если бы не он, я бы давно сидел в тюрьме за долги.

Анжелика (с тревогой):

— А вы еще много должны ему?

Барон де Сансе:

— Увы!..

Неожиданно барон добавляет:

— Граф Жоффрей де Пейрак де Моренс просит твоей руки.

Анжелика (удивленно):

— Моей руки? Но, я же его не знаю!

Барон де Сансе:

— Какое это имеет значение! Его знает Молин, а это главное. И Молин заверил меня, что о более лестном браке для любой своей дочери я не могу и мечтать.

Анжелика нетерпеливо топает ногой (разгневанно):

— Этот Молин слишком много на себя берет!

Барон де Сансе (улыбаясь):

— Напрасно вы на это сетуете, маленькая упрямица. Молин, о котором вы судите столь сурово, нашел вам мужа, бесспорно намного превосходящего мужа Ортанс. Граф Жоффрей де Пейрак — прямой потомок графов Тулузских, а их родословная древнее родословной нашего короля Людовика XIV. К тому же граф самый богатый и влиятельный человек в Лангедоке.

Анжелика (более спокойно, но продолжая сопротивление)

— Возможно, отец, но не могу же я выйти замуж за человека, которого совсем не знаю, которого и вы сами никогда не видели.

Барон де Сансе (удивленно):

— Но почему? Все девушки из знатных семей именно так и выходят замуж.

Анжелика (колеблясь):

 — А он… он молодой?

Барон де Сансе (с досадой):

— Молодой ли он? Ваш будущий супруг на двенадцать лет старше вас. Но в тридцать лет мужчина в самом расцвете сил, он особенно привлекателен. Небо может послать вам много детей. У вас будет дворец в Тулузе, замки в Альби и Беарне, экипажи, туалеты… и мне это предложение от человека, который тоже никогда вас не видел, представляется неожиданной, необыкновенной удачей…

Они делают несколько шагов в молчании, размышляя каждый о своем.

Анжелика (тихо):

И именно эта удача кажется мне очень странной. Почему ваш граф выбрал себе бесприданницу из самого глухого угла Пуату?

Барон де Сансе (удивленно):

— Бесприданницу? (вдруг его лицо просветлело). — Идем, сядем на коней, и я тебе кое-что покажу.

Садясь в седло, Анжелика неожиданно чувствует, что рука конюха, помогающего ей сесть, скользнув по ее ноге, задержалась и погладила ее. Анжелика нервным жестом отдергивает ногу и вскрикивает, краснея, со смесью гнева и смущения от сознания того, что эта ласка взволновала ее:

— Это еще что!

Конюх, здоровенный, широкоплечий детина, поднимает голову. Из-под пряди темных волос знакомым лукавством светятся его карие глаза.

Анжелика (со смесью радости и смущения):

— Никола!

Барон де Сансе (садясь на лошадь):

— А-а, ты, наконец, узнала Никола! (к Никола) Эй, малый, садись на мула и поезжай за нами.

Никола (с деланным послушанием, смотрит дерзко):

— Слушаюсь, хозяин.

Анжелика (заинтересованно):

— Куда мы едем, отец?

Барон де Сансе:

— На старый свинцовый рудник Аржантьер. Это и есть твое приданое. Если ты помнишь, Молин просил меня возобновить права нашей семьи на разработку рудника, а когда мне удалось добиться этого, он привез туда рабочих-саксонцев. Я как-то сказал ему, что предназначил его тебе в приданое. По-моему, именно тогда и зародилась в его хитроумной голове мысль о твоем браке с графом де Пейраком, ведь этот тулузский сеньор изъявил желание купить наши рудники. Я не очень понимаю, какие дела связывают графа с Молином, но думаю, что граф в какой-то мере причастен к торговле свинцом и мулами, которую мы ведем с Испанией. Правда земельные владения графа де Пейрака достаточно велики, и ему нет нужды прибегать к таким отнюдь не аристократическим занятиям. Но возможно, это его развлекает. Говорят, он большой оригинал.

Анжелика (медленно, с ноткой обиды и возмущения):

— Если я не ошибаюсь, отец, вы знали, что он мечтает об этих рудниках, и дали понять, что в придачу нужно взять дочь.

Барон де Сансе (несколько раздраженно, устав от объяснений):

— Как странно ты все воспринимаешь, Анжелика! А я вот нахожу мысль дать тебе рудник в приданое великолепной.

Отец и дочь спешиваются, и Никола берет лошадей под уздцы.

Заброшенный рудник изменился до неузнаваемости. По желобам сюда подается проточная вода, которая с помощью колес приводит в движение несколько вертикальных каменных жерновов. Чугунные рудодробильныe песты с неимоверным грохотом дробят большие глыбы породы, которые рабочие откалывают от скалы кувалдами.

В двух печах жарко пылает пламя, раздуваемое огромными кожаными мехами. Рядом с печами высятся черные горы древесного угля, все остальное пространство завалено кучами породы.

Группа рабочих лопатами бросает размельченную жерновами породу в деревянные желоба, по которым тоже течет вода, другие скребками подгребают ее против течения.

Несколько поодаль высится какая-то довольно солидная постройка, двери которой затянуты сеткой, забраны железной решеткой и заперты на большой замок.

Два человека, вооруженные мушкетами, стоят у входа в это помещение.

Барон де Сансе (горделиво):

— Здесь хранятся слитки серебра и свинца.

Он ведет дочь к ближайшему карьеру, который спускается высокими террасами, метра в четыре каждая, образуя нечто вроде римского амфитеатра.

Тут и там под скалой зияют черные дыры туннелей, и из них время от времени появляются ослики, которые тянут небольшие тележки.

Барон де Сансе (объясняя):

— На руднике живет десять саксонских семей — потомственных рудокопов, литейщиков и камнеломов. Вот они-то вместе с Молином и ведут разработки.

Анжелика (деловым тоном):

— И сколько же рудник приносит дохода в год?

Барон де Сансе (несколько смущенно):

— Откровенно говоря, я никогда не задумывался над этим. Молин регулярно вносит мне за него арендную плату. Он взял на себя все расходы по оборудованию.

Анжелика (язвительно, не без иронии):

— И уж, конечно, не без помощи того, кого вы предназначаете мне в супруги?

Барон де Сансе (не обращая внимания на тон дочери):

— Возможно. Говорят, его интересы весьма разносторонни. Кстати, он крупный ученый и сам сделал чертеж этой паровой машины.

Барон подводит дочь к входу в одну из штолен. Он показывает ей огромный железный котел, под которым разведен огонь. Из чана в штольню тянутся две толстые, чем-то обмотанные трубы, и время от времени из штольни вздымается фонтан воды.

— Это одна из первых паровых машин, которые пока что существуют в мире. Ее сконструировал граф де Пейрак, ведь он в такой же степени ученый и остроум, в какой я (с жалкой гримасой) неуч и тугодум.

Барон де Сансе (приветливо кивая кому-то):

— О, здравствуйте, Фриц Хауэр.

Один из стоящих у машины рабочих снимает шапку и низко кланяется. Лицо его отливает синевой — за долгие годы, проведенные на рудниках, каменная пыль въелась в кожу. На одной руке у него не хватает двух пальцев. Он небольшого роста, горбатый, и поэтому руки его кажутся чересчур длинными. Из-под спадающих на лоб волос поблескивают маленькие глазки.

Барон де Сансе (Анжелике громким шепотом):

— Говорят, никто не разбирается так в породах, как этот саксонский рабочий. Вообще рудничное дело всегда представлялось мне очень загадочным и чуть ли не колдовским. Ходят даже слухи, будто Фриц Хауэр знает тайну превращения свинца в золото, он много лет работает с графом де Пейраком, и тот послал его в Пуату наладить разработки на нашем руднике.

Анжелика (раздраженно, с сарказмом и злостью):

— Наверно поэтому он так и богат, ваш граф де Пейрак, что превращает в золото свинец, который ему присылает этот самый Фриц Хауэр. Почему бы ему не превратить меня в лягушку…

Барон де Сансе (огорченно):

 — Дочь моя, вы, право, огорчаете меня. К чему эти насмешки? Можно подумать, что я желаю сделать вас несчастной.

Анжелика (виновато):

— Вы правы, отец, простите меня, но дайте мне время подумать, привыкнуть к этой мысли…

Продолжая беседу, они, тем временем, возвращаются к лошадям. Анжелика торопливо садится в седло, чтобы избежать помощи чрезмерно предупредительного Никола.

Анжелика (решительно):

— Отец, разрешите мне встретиться с Молином. Я должна серьезно поговорить с ним.

Барон де Сансе (обрадовано):

– Поезжай, дочь моя, Никола тебя проводит.

Картина вторая.

Анжелика, весело помахав на прощание отцу, галопом скачет вперед. Слуга на своем муле очень скоро остается далеко позади.

Проезжая мимо главных ворот усадьбы дю Плесси, она пригибается в седле, чтобы увидеть в конце каштановой аллеи сказочный замок.

Анжелика (грустно, чуть слышно):

Филипп…

Анжелика (решительным шагом входит в кабинет управляющего, последний сидит за бюро, но встает при виде девушки):

— Господин Молин, отец настаивает на моем браке с неким графом де Пейраком, но я знаю, что это дело ваших рук, и я призвана сыграть какую-то роль в ваших коммерческих махинациях. Так вот, мне бы хотелось знать, какую именно?

Тонкие губы ее собеседника растянулись в холодной улыбке.

Молин:— Благодарю небо за то, что я вижу вас именно такой, какой вы обещали стать. Ведь я и в самом деле посулил его сиятельству графу де Пейраку красивую и умную жену.

Анжелика (дерзко):

— Вы дали опрометчивое обещание. Я могла стать глупой уродкой, это повредило бы вашей карьере сводника!

Молин (медленно с улыбкой):

— Я никогда не обещаю того, в чем не уверен. Давайте присядем. Садятся: Молин за стол, Анжелика в кресло напротив.

 Молин (серьезно):

— Если бы я пожелал говорить с вами, как принято в вашем кругу  я мог бы прибегнуть к обычным отговоркам: юной девушке нет нужды знать, чем руководствовались родители, выбирая ей мужа. Но с вами, Анжелика, я хочу говорить начистоту.

Анжелика (недоверчиво):

— Почему вы считаете возможным говорить со мной иначе, чем с моим отцом?

Молин (спокойно): — Это трудно объяснить, мадемуазель. Ваш отец начал что-то делать, но разведение мулов, пусть даже поставленное на широкую ногу, даже при наличии денежного резерва на случай непредвиденных трудностей вроде эпидемий или войн, остается всего-навсего разведением мулов. А это, как и землепашество, дело довольно долгое и не очень прибыльное.

Анжелика (с беспокойством):

— Вы думаете, он не добьется успеха? (Молин отрицательно качает головой)

— Но если вы так в этом убеждены, то я не понимаю, господин Молин, как вы, человек столь осмотрительный, могли затеять дело, по вашим же словам, долгое и не очень прибыльное.

Молин (заговорческим тоном):

— Вот здесь-то, мадемуазель, мессиру барону, вашему отцу, и мне нужна ваша помощь.

Анжелика (растерянно):— Ума не приложу, какая…

Молин:

— Сейчас вы все поймете. Мулы служат нам лишь ширмой. С их помощью мы покрываем текущие расходы, получаем возможность поддерживать наилучшие отношения с военным интендантством, которому поставляем кожу и рабочий скот. Но главное, караваны мулов свободно перевозят по дорогам большое количество груза, и мы не платим при этом, ни дорожных, ни таможенных пошлин. И вот, пользуясь этими льготами, мы с караваном мулов отправляем свинец и серебро в Англию. А обратно мулы привозят мешки якобы черного шлака, необходимого для рудничных работ, но на самом деле это не что иное, как золото и серебро, переправленные нам через Лондон из воюющей с нами Испании, которого я привожу  в два, а то и в три раза больше. У графа Жоффрея де Пейрака в Лангедоке есть золотой прииск и, когда ему будет принадлежать и рудник Аржантьер, обменные операции, которые я произвожу для него с этими двумя благородными металлами, уже не вызовут никаких подозрений, потому что официально будет считаться, что и серебро и золото добыты на его рудниках. Вот в этом-то и состоит наше настоящее дело. Видите ли, количество золота и серебра, которое можно добыть во Франции, в общем-то, довольно ничтожно, а мы, не нанося ущерба ни фиску, ни налоговому управлению, ни таможне, имеем возможность ввезти много золота и серебра из Испании.

Анжелика:

— А что знает о вашей торговле золотом и серебром мой отец?

Молин (иронично, даже немного презрительно):

— Я думаю, ему было бы неприятно узнать, что через его земли провозят испанское золото и серебро. Не лучше ли оставить его в заблуждении, что те небольшие доходы, которые дают ему возможность жить, — плод обычного честного труда?

Анжелика (сухо):

— А за что же мне такая честь — быть посвященной в ваши контрабандные махинации?

Молин:

Вас же я посвятил в дела потому, что знаю: вы до тех пор будете сопротивляться, пока не выясните, для чего все это затевается. Дело обстоит очень просто. Графу де Пейраку нужен Аржантьер. Отец же ваш уступит ему свою землю лишь при условии, если тем самым будет обеспечено будущее одной из его дочерей. Вы же знаете, какой он упрямый. Он ни за что не продаст ни клочка своих родовых земель. С другой стороны, граф де Пейрак хочет жениться на девушке из знатной дворянской семьи, и он счел этот брак выгодным.

Анжелика (сухо):

— А если я нарушу ваши планы?

Молин (медленно с угрозой в голосе):

— Надеюсь, вы не хотите, чтобы вашего отца бросили в тюрьму за долги, а вся ваша семья снова погрязла в нищете, в еще более ужасной нищете, чем та, в какой вы жили прежде? А что ждет вас? Вы состаритесь в бедности, как ваши тетушки. Ваши братья и сестры не получат должного образования и в конце концов вынуждены будут покинуть родину…

Молин (видя, что Анжелика в ярости, вкрадчиво, сменив тон):

— Ну, зачем заставлять меня рисовать столь мрачную картину? А я-то думал, что вы совсем из другого теста, чем все эти дворянчики, которые только и умеют, что похваляться своим гербом и жить на подачки короля… Преодолеть трудности можно, только борясь с ними и поступаясь в чем-то личными интересами.

От этих слов, Анжелика встрепенулась, словно от удара кнутом.

Анжелика (вытянувшись, словно струна, бледная, но решительная, беззвучным голосом):

— Пусть будет по-вашему, господин Молин, я выйду замуж за графа де Пейрака.

С этими словами, она резко поднимается и покидает комнату, громко хлопнув дверью. Смена кадра. Погруженная в свои мысли, Анжелика возвращается домой по тропинкам благоухающего леса, ничего не замечая вокруг. Слуга на своем муле следует за нею.

Неожиданно ее думы прерывает голос Никола:

— Мадемуазель! Мадемуазель Анжелика!

Она машинально натягивает поводья, и лошадь, которая уже несколько минут идет пешком, останавливается. Обернувшись, Анжелика видит, что Никола спешился и направляется к ней. Анжелика (устало):

— Что случилось?

Никола (заговорчески):

— Сойдите с лошади, я хочу вам что-то сказать.

Она спрыгивает на землю и оказывается в крепких объятиях Никола. Он тут же отпускает ее, но продолжает стоять совсем рядом, слегка касаясь ее грудью.

Никола (шепотом):

— А помнишь, мы называли тебя Маркизой ангелов?

Он превратился в юношу на целую голову выше нее, и в вырез расстегнутой рубашки можно видеть его смуглую, заросшую черными волосами грудь. Анжелика стоит, вдыхая исходящий от него резкий мужской запах. Она слышит, как медленно и тяжело он дышит, и, взволнованная, не решается поднять голову, боясь встретиться с его дерзким и жарким взглядом.

Анжелика (запинаясь):

— Послушай, Никола…Ты не должен…

Она чувствует его горячее дыхание на своей щеке. Никола стоит совсем близко, совсем рядом и словно окутывает ее теплом своего крепкого тела. Но он не прикасается к ней, и, подняв на него глаза, она замечает, что он прячет руки за спину, чтобы устоять перед соблазном схватить ее, сжать в своих объятиях. В его взгляде нет ни тени улыбки, а только мольба, смысл которой нельзя не разгадать. Анжелика замирает, охваченная мужской страстью: никогда никто так ясно не давал ей понять, какие желания вызывает ее красота. От волнения у нее подкашиваются ноги, но она находит в себе силы отпрянуть от Никола.

Анжелика (растерянно бормочет, дрожащим голосом):

— Никола, не смотри так на меня, я скоро выйду замуж за графа де Пейрака.

Никола (потрясенно):

— За графа де Пейрака?

Медленно, шокированный этими словами, Никола отступает на несколько шагов назад и молча смотрит на Анжелику.

Никола (медленно, чуть слышно, точно не веря своим словам):

— Значит, у нас говорили правду!.. Граф де Пейрак. Вы!.. Вы! Вы выйдете замуж за этого человека?

Видно, что слуга огорчен и раздавлен.

Анжелика (твердо):

— Да.

Она резко поворачивается к слуге спиной и пытается забраться на лошадь. Не поднимая глаз, Никола помогает Анжелике сесть в седло. Вдруг, схватив его шершавую руку, она произносит:

Анжелика (с мольбой и страхом в голосе):

— Никола… скажи, ты его знаешь?

Он вскидывает на нее глаза, и в них загорается злая насмешка:

— Да… Я его видел… Он так уродлив, что, когда едет на своем черном коне, девушки разбегаются. Он, как дьявол, хром и такой же злой… О, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!..

Анжелика (потрясенно):

— Ты говоришь, он хромой?

Никола (со злобным торжеством):

— Да, хромой! Хромой! Спросите кого хотите, и вам ответят: Великий лангедокский хромой!

Он хохочет, а Анжелика, хлестнув коня, пускает его во весь опор. Она мчится сквозь кусты боярышника, пытаясь убежать от насмешливого голоса, кричащего ей вслед: «Хромой! Хромой!», плача от отчаяния  и жалости к себе.

Картина третья.

На старом подъемном мосту показался всадник. По его потному, запыленному лицу и штанам с нашитой сзади кожей видно, что это гонец. Спешившись, гонец вынимает письмо и вручает его барону Арману де Сансе, который спешит ему навстречу.

Барон де Сансе (в сильном волнении):

— Боже мой, маркиз д’Андижос приезжает!

Анжелика (дерзко):

— А это еще кто такой?

Барон де Сансе (нетерпеливо):

— Друг графа. Маркиз д’Андижос должен на тебе жениться…

Анжелика (с иронией):

— Вот как, и он тоже?

Барон де Сансе (нетерпеливо):

— …по доверенности, Анжелика, дитя мое.

Анжелика (с горечью):

— Как я вижу, у меня было не слишком-то много времени на раздумье…

Смена кадра, мы видим, что двор наполнился скрипом колес, конским ржанием, звонкими криками, быстрым южным говором. В Монтелу пожаловал сам Юг. Маркиз д’Андижос, жгучий брюнет с торчащими пиками усов и горящими глазами, в двухцветных желто-оранжевых рингравах, которые искусно скрывают полноту этого весельчака и кутилы, выходит из кареты, изящно кланяется и представляет барону приехавших вместе с ним юного барона Сербало и герцога де Лозена. На предстоящем бракосочетании они должны  выступать в роли свидетелей.

Смена кадра. Комната Анжелики. Она, в своем самом нарядном платье серого цвета, но, правда, с несколькими голубыми бантиками на корсаже, словно серая утица среди блистательных сеньоров в лентах стоит посреди спальни. В комнату тем временем вносят огромные, обитые железными полосами сундуки из сыромятной кожи, которые называют гардеробами. Слуги и служанки, откинув крышки сундуков, выкладывают их содержимое на пол и колченогие кресла. На широкую кровать аккуратно кладут платье из зеленой тафты, как раз такого оттенка, как ее глаза. Необычайно тонкое кружево украшает корсаж на китовом усе, а шемизетка сплошь расшита цветами из брильянтов и изумрудов. Такие же цветы на узорчатом бархате верхнего платья черного цвета. Его полы отвернуты и заколоты брильянтовыми аграфами.

Маркиз д’Андижос:

— Это ваше свадебное платье, граф де Пейрак долго выбирал среди материй, доставленных из Лиона, такую, что подошла бы к вашим глазам.

Анжелика (скептически):

— Но он же никогда меня не видел.

Маркиз д’Андижос:

— Господин Молин подробно описал ему ваши глаза.

Мари-Агнесс (сияя от восторга и перебирая вещи):

— А это! А вот это! Ты только посмотри, Анжелика

Вместе с младшими братьями, Альбером и Жаном-Мари, она ворошит тончайшее белье, открывает коробки, в которых лежат ленты и кружевные отделки, веера из пергамента и перьев. Есть здесь и очаровательный дорожный несессер из зеленого бархата на белой камчатой подкладке, отделанный позолоченным серебром, в котором лежат две щетки, золотой футляр с тремя гребнями, два зеркальца итальянской работы, квадратная коробочка для булавок, два чепчика, ночная сорочка из тонкого батиста, подсвечник из слоновой кости и атласный зеленый мешочек с шестью восковыми свечами. И еще другие платья, менее роскошные, но тоже очень красивые, перчатки, пояса, маленькие золотые часики и бесконечное количество каких-то мелочей, о назначении которых Анжелика даже не догадывается. При виде таких богатств она испытывает почти детскую радость и в то же время впервые восторг женщины, которую инстинктивно тянет к нарядам и красоте.

Маркиз д’Андижос (с видом волшебника):

— Взгляните, вот это тоже великолепно подходит к вашему лицу!

Он открывает плоский футлярчик, и в комнате, куда набились уже и служанки, и лакеи, и работники с фермы, раздается дружный возглас изумления и восхищенный шепот. На белом атласе сверкает ожерелье ослепительного, в три ряда, жемчуга с золотистым отливом. Тут же лежат серьги и две нитки жемчуга помельче для волос. Анжелика берет коробку с ожерельем из рук маркиза и изумленно разглядывает. Тем временем, в комнату входит высокая женщина, маркиз, указывая на нее:

Маркиз д’Андижос:

— Это Маргарита, молочная сестра графа де Пейрака. Теперь она будет вашей горничной. А мне разрешите откланяться ( Изящно кланяется. Уходит. ).

Маргарита (рослая плотная служанка):

— Я вас причешу, мадемуазель.

Смена кадра. Мы видим, как Анжелика разглядывает себя в зеркале со смесью горделивого тщеславия и тоски.

Фантина (поправляя на девушке платье и сокрушенно вздыхая):

— Ах, какая же ты красавица, какая красавица, голубка моя (со вздохом глухо бормочет, словно про себя) — И подумать только, боже милостивый, для кого!

Анжелика видит, что по лицу ее старой кормилицы катятся слезы:

— Не плачь, няня, а то и я потеряю последнее мужество.

Фантина (грустно):

— А оно — увы! — понадобится тебе, бедная моя девочка…

Фантина опускается на колени, чтобы поправить шлейф верхнего платья Анжелики, и девушка вдруг слышит, как она зарыдала. Отчаяние старой кормилицы неожиданно для Анжелики, и тоска, которая точно тисками сжимает ее сердце, возрождается с новой силой. Все еще стоя на коленях, Фантина Лозье, плача, шепчет:

— Прости меня, доченька, ведь я тебя своей грудью вскормила, а вот защитить не сумела. Сколько уж ночей, с тех самых пор, как услышала об этом человеке, я глаз не могу сомкнуть…

Анжелика (со страхом в голосе):

— А что о нем говорят?

Кормилица встает. Взгляд у нее темный, застывший, точно взгляд пророчицы:

— Золото! Полон замок золота!

Анжелика (непонимающе):

— Но разве грешно иметь много золота, нянюшка? Посмотри, сколько подарков он прислал мне. Я в восторге от них.

Фантина (строго):

— Не обманывайся, доченька. Это проклятое золото. Этот граф де Пейрак пошел на сделку с самим сатаной, чтобы получить власть и деньги. Он Жиль де Рец, вот кто он! Он завлекает женщин какими-то странными чарами. В его дворце такое творится… просто срам. И потом, откуда у него столько золота? Родители оставили ему одни долги. Земли — и те все заложены были. А он не угодничает ни перед королем, ни перед другими знатными вельможами. Вот как он дерзок!

Анжелика (деланно безразличным тоном):

— Значит, правду говорят, что он хромой?

Фантина (печально):

— Увы, голубка моя, правда. Ах, боже мой, а ты такая красотка!

Анжелика (нервно):

— Замолчи, кормилица. Я устала от твоих причитаний. И не говори больше так о графе де Пейраке. Не забывай, что теперь он мой муж.

Смена кадра. Стемнело. Горят факелы. Расставленные во дворе замка и за его стенами вплоть до самых лугов длинные столы ломятся от кувшинов с сидром и вином, от блюд со всякими яствами и фруктами. На пир приглашены именитые соседи и владельцы окрестных поместий. Прибыл и эконом Молин с женой и дочерью. Под тихий аккомпанемент небольшого оркестра из двух виол, флейты, лютни и гобоя, располагающегося на крыльце замка, идет шумная беседа. Гости уже порядком опьянели. К столам без устали подносят новые блюда и кувшины с чудесным вином. Около Анжелики вдруг оказывается корзина с еще теплыми круглыми булочками, которую упорно держат до тех пор, пока Анжелика не поднимает глаза и не смотрит на того, кто угощает ее. Перед ней стоит высокий юноша в добротном костюме светло-серого цвета, какой обычно носят мельники. Воротник и оборки на штанах из тонкого кружева. А поскольку муки ему не покупать, он обильно, как сеньоры, напудрил ею себе голову.

Барон де Сансе (захмелевшим голосом):

— А вот и сын мельника Валентин пришел поздравить новобрачную.

Анжелика (радостно улыбаясь):

— Валентин, я еще не видела тебя после своего возвращения.

Юноша низко кланяется, грустно улыбается, ничего не отвечая. Когда Анжелика берет булочку, он растворяется в толпе и в ночи.

Маркиз д’Андижос (низко наклонившись к уху девушки):

— Вы обязательно должны это попробовать. Это рагу из трюфелей. Ни одно самое изысканное блюдо так не располагает новобрачную к принятию от мужа выражения его чувств. Трюфель придает пылкость, улучшает кровообращение и делает кожу чувствительной к ласке.

Анжелика (холодно):

— Но, я не вижу надобности есть его сегодня, ведь я увижу своего мужа не раньше чем через несколько недель…

Маркиз д’Андижос (игриво улыбаясь):

— Но вы должны подготовиться к этой встрече.

Слышится дружный смех. Один из гостей (Пегилен) шепчет другому:

— Боюсь, как бы Золотой голос королевства не сорвался на самой высокой ноте!

В этот момент Анжелику отвлекает распорядитель торжеств, нанятый бароном (подобострастно и в тоже время, сохраняя чопорный вид):

Госпожа графиня, меня зовут Клеман Тоннель. Ваш батюшка нанял меня в качестве распорядителя на время торжеств. Я ищу дом, куда бы мог поступить в услужение, у меня есть рекомендации и я подумал…

Анжелика (пребывая в состоянии смятения и желая поскорей отделаться от навязчивого слуги):

— Хорошо, Вы наняты, а теперь оставьте меня.

От факелов и канделябров несет нестерпимым жаром. Неподвижный воздух пропитан тяжелым запахом вин и соусов. Все кругом поют и пьют. Анжелика медленно проводит пальцами по вискам. Они влажны. Стиснув голову руками, она смотрит на все это действо нервным взглядом и думает:

«Что со мной? Кажется, я сейчас не выдержу, закричу им, как я их ненавижу».

Девушка дрожит, точно загнанная лань. Это нервная реакция, протест всего ее существа, которое не выдержало напряжения и вдруг взбунтовалось в самый неожиданный момент.

Рядом маркиз д’Андижос декламирует:

— О божественный трюфель, благодетель влюбленных! Влей же в мои жилы счастливый пыл любви! Я буду ласкать свою подружку до зари!..

Анжелика (про себя):

«Вот оно, вот чего я не хочу,  вот чего не в силах буду вынести! Там, в Лангедоке, в безмолвии ночей я окажусь во власти какого-то ужасного урода, чудовища. Я могу сколько угодно звать на помощь, кричать, умолять о пощаде. Никто не откликнется. Ведь он меня купил. Меня продали ему. И я буду его собственностью до конца своей жизни! Одного человека принесли в жертву, зато сколько довольных! Ну нет, клянусь, никогда он даже не дотронется до меня…»

Она встает и выходит из-за стола. В общей суете никто не обращает внимания на ее уход.

Анжелика (решительно подходит к Никола):

— Я ищу тебя, Никола, идем.

Она стремительно идет к соседнему сараю и входит, толкнув дверь. Внутри темно и жарко.

Анжелика оборачивается, кладет свои ладони на крепкую грудь Никола. И, прижавшись к нему, вдруг сотрясается от беззвучных рыданий:

— Никола, ты мой друг, скажи мне, что все это не правда. Они не увезут меня, они не отдадут меня ему. Я боюсь, Никола. Обними меня!

Никола (растерянно):

— Госпожа графиня…

Анжелика (гневно):

— Замолчи!

И хриплым, срывающимся голосом:

— Обними меня! Обними меня крепче!

Никола сначала замирает в нерешительности, но потом своими загрубевшими руками обнимает ее за тонкую талию. В сарае темно. От большой кучи соломы тянет теплом, в воздухе застыло что-то тревожное, словно перед грозой. Анжелика, обезумевшая, опьяневшая от всех этих запахов, прижимается лбом к плечу Никола. Она снова чувствует, как ее захватывает его неудержимая страсть, но на этот раз она ей не противится.

Анжелика (задыхаясь от эмоций):

— Да, ты хороший, ты мой друг. Я хочу, чтобы ты любил меня… Один только раз. Я хочу, чтобы один только раз меня любил молодой и красивый мужчина. Ты понимаешь?

Она, обхватив руками могучую шею Никола, заставляет его склонить к ней свое лицо. Он чуть слышно, страстно выдыхает:

— Маркиза ангелов…

Анжелика (страстно шепча, прильнув губами к его губам):

— Люби меня. Один только раз.

Он, что-то глухо пробормотав, хватает ее на руки и падает вместе с нею на кучу соломы, покрывая ее лицо, шею, руки страстными поцелуями.

Анжелика же, оглушенная темнотой сарая, спертым и жарким воздухом, неведомыми ей доселе ласками Никола, грубыми и вместе с тем искусными, пытается побороть свою стыдливость, которая помимо ее воли взбунтовалась в ней. Она хочет лишь одного: чтобы это произошло, и как можно скорее, чтобы никто не застиг их здесь. Сжав губы, полная решимости, она твердит себе, что, по крайней мере, тот, другой, уже не будет первым. Это ее месть, ее вызов золоту, за которое, они думают, можно купить все.

Внезапно сарай прорезает сноп света от фонаря, и в дверях раздается душераздирающий женский крик. Одним прыжком Никола отскакивает в сторону, проворно карабкается на балки перекрытия, открывает оконце и спрыгивает во двор. Слышно как он торопливо убегает.

Стоящая на пороге женщина продолжает вопить. Анжелика, узнав в ней тетушку Жанну, подбегает к ней и, словно кошка, вонзает ногти ей в руку:

— Да замолчите, наконец, старая дура… Вы что, хотите скандала, хотите, чтобы маркиз д’Андижос уехал и увез с собой все подарки и обещания? Если до моего отъезда вы скажете кому-нибудь хоть одно слово, клянусь, я отравлю вас. Я знаю такие травы.

И гордо вскинув голову, Анжелика уходит к гостям. Сев за стол, она ищет глазами маркиза д’Андижоса. Свалившись со своего табурета, тот сладко спит на полу. Стол напоминает поднос с церковными свечами, когда они догорают и оплывают. Одни приглашенные ушли, другие спят тут же, в гостиной. Но на лугу еще продолжаются танцы. Анжелика сидит во главе стола, напряженно выпрямившись, без тени улыбки и  с отчаянной решимостью на лице. Ярость и стыд борются в ней.

Картина четвертая.

Утро следующего дня. Четыре кареты и две тяжело нагруженные повозки выезжают из ворот замка по направлению к Тулузе. Слуги, служанки и музыканты теснятся в повозках, вместе с багажом. Кортеж двигается по залитым солнцем дорогам, среди цветущих садов, оставляя за собой запах свежего лошадиного навоза. А сидящие в повозках смуглокожие дети Юга беззаботно смеются, поют и бренчат на гитарах. Они возвращаются домой, в свой жгучий край, пропитанный ароматами вина и чеснока. Анжелика, измученная тревогой и страхом, едет в карете с маркизом д’Андижосом. Он в прекрасном настроении, что-то напевает. Смена кадра, на героях другие костюмы, они подъезжают к Тулузе. В карете маркиз о чем-то болтает, Анжелика не слушая его, рассеяно смотрит в окно. Вдруг форейтор резко придерживает лошадей: дорогу впереди преграждает толпа людей — пеших и всадников. Экипаж останавливается и Анжелика отчетливо слышит пение и крики, сопровождающиеся звуками тамбуринов.

Маркиз д’Андижос (восклицает, вскакивая):

— Клянусь святым Севереном, это ваш муж выехал нам навстречу!

Анжелика (испуганно):

— Уже!

Бледнеет. Пажи распахивают дверцы кареты, Маркиз д’Андижос подает девушке руку, и она выходит на песок, под палящие лучи солнца. Небо ярко-синее. По обе стороны дороги поля пожелтевшей кукурузы, и от них веет жаром. Видно, что к карете приближается яркая цепочка, танцующих фарандолу. Множество детей, одетых в странные костюмы, сшитые из больших красных и зеленых ромбов, прыгают, проделывая ошеломляющие сальто-мортале. Всадники тоже наряжены в причудливые ливреи из розового атласа, украшенные белыми перьями.

Маркиз д’Андижос: (ликуя от восторга и размахивая руками):

— Ах, Тулуза, Тулуза!..

Толпа расступается, и вперед выходит высокий мужчина. В костюме из пурпурного бархата. Он шагает, как-то неуклюже раскачиваясь, опираясь на трость черного дерева. Камера снимает его издалека, зритель в состоянии разглядеть только, что он хром, высок, худощав и темноволос. Затем камера перемещается на лицо Анжелики. Мы видим, что она бледна, на ее лице смесь растерянности, страха и отвращения. По мере приближения мужчины (зрителю слышны его хромающие шаги), дыхание девушки учащается, глаза расширяются, в них отражается отчаяние, ужас и неверие в действительность происходящего. Видно, как дрожит рука Анжелики, опирающаяся на руку маркиза. Ни в силах более смотреть на графа, Анжелика приседает в заученном реверансе.

Анжелика (шепотом, моля о чуде):

— Это не он,  Боже, сделай, чтобы это был не он. Камера направлена на Анжелику, слышны неровные шаги графа по гравию. Камера переносится на маркиза.

Маркиз д’Андижос (обращаясь к Анжелике):

— Ваш супруг граф де Пейрак, сударыня.

Снова лицо Анжелики крупным планом. Сначала голова опущена, затем она медленно начинает ее поднимать. Зритель видит глазами героини (камера медленно движется): уложенную гравием дорожку, усыпанные брильянтами банты на туфлях графа  (на одной туфле каблук повыше, чем на другой, чтобы сгладить хромоту), чулки с искусно вышитыми шелком стрелками, роскошный костюм пурпурного цвета, шпага, огромный белоснежный кружевной воротник. Камера вновь перемещается от воротника графа на лицо Анжелики. Зрителю понятно, что она встретилась взглядом с мужем, и тут же его отвела. Анжелика по-прежнему склонилась в реверансе. Камера направлена на нее. Слышен приятный, слегка насмешливый голос Жоффрея де Пейрака:

— Приветствую Вас сударыня, Ваша красота превзошла мои самые смелые ожидания. Удачно ли добрались? С этими словами граф подает Анжелике руку и помогает ей встать, преподнося

свободной рукой протянутый ему кем-то из слуг прелестный букет из роз и фиалок:

— Цветы или, как их называют у нас, «услада жизни», владычествуют в Тулузе.

Анжелика (растеряно, запинаясь, опустив глаза):

— Д-да.., спасибо.., Благодарю Вас..

Все это время Жоффрей обращен к зрителю полу боком, его лицо по прежнему скрыто за роскошными вьющимися волосами цвета вороного крыла.

Смена кадра. Собор. Анжелика и Жоффрей стоят перед алтарем, спиной к зрителю. Архиепископ – напротив них:

— Жоффрей де Пейрак, де Моренс, дИристрю, берешь ли ты в законные жены Анжелику де Сансе, де Монтелу…

Жоффрей (спокойно):

—Да.

Архиепископ:

— Анжелика де Сансе, де Монтелу, берешь ли ты в законные мужья Жоффрея де Пейрак, де Моренс, дИристрю.

Анжелика (бросив секундный, полный ужаса, взгляд на мужа, обреченно, но решительно):

—Да.

Смена кадра, зритель видит крупным планом загорелую руку графа, в которой лежит изящная рука Анжелики, ее пальцы слегка дрожат. Жоффрей одевает ее на палец кольцо, камера медленно поднимается вверх к лицу Анжелики. Ее глаза опущены, она смотрит на свою руку в руке Жоффрея, затем медленно поднимает голову вверх, камера поднимается вслед за ней и с лица Анжелики переходит на Пейрака. Зритель наконец-то видит его лицо. Первое впечатление шокирующее. В обрамлении густых черных волос, оно такое же неприятное, как и его походка. Два глубоких шрама пересекают левую щеку и висок, отчего одно веко полуприкрыто, а рот, слегка изогнут в постоянной ироничной полуусмешке. Полные губы выделяются на его чисто выбритом лице. Жоффрей смотрит на жену, снисходительно улыбаясь.

Смена кадра. Дворец графа. В дворцовом саду, в тени деревьев, расставлены длинные белые столы. У входа бьют фонтаны вина, и любой прохожий может пить его вволю. Все знатные сеньоры и именитые горожане приглашены на праздник. Играет музыка.

Анжелика сидит между архиепископом и графом де Пейраком, напряженная, как струна. Она лишь смотрит на бесконечные перемены блюд, которыми лакеи обносят гостей: куропатки в горшочках, филе утки, гранаты под кровавым соусом, перепелки на сковороде, форель, крольчата, всевозможные салаты, рубец ягненка, паштет из гусиной печенки. На десерт пончики с персиками, всевозможные сорта варенья, печенья и пирожные на меду, пирамиды фруктов, такие огромные, что за ними не видно арапчат, которые их вносят. Вина всех цветов и оттенков, начиная с темно-красного и кончая светло-золотистым. От страха перед будущим и от возмущения Анжелика словно оцепенела, она измучена этим шумом и этим изобилием. Но гордая по натуре, не показывает виду и улыбается. Железная дисциплина, к которой ее приучили в монастыре урсулинок, помогает сохранять, несмотря на усталость, великолепную осанку. Но она не в силах повернуть лицо к графу де Пейраку, а потому все свое внимание сосредотачивает на соседе с другой стороны, на архиепископе: красивом, цветущем мужчине лет сорока, который вкрадчиво говорит, держится со светской любезностью, но его голубые глаза смотрят холодно.

Архиепископ (вздыхая, оглядывает столы):

— Какое изобилие! Какое изобилие! Когда я думаю о всех тех бедняках, что ежедневно толпятся у дверей моего собора, у меня разрывается сердце. Участвуете ли вы в благотворительных делах, дочь моя?

Анжелика (смиренно):

— Я только из монастыря, ваше преосвященство, и я буду счастлива, руководствуясь вашими советами, посвятить себя своему приходу.

Архиепископ бросает на нее проницательный взгляд, и тонкая улыбка мелькает на его лице, но тут же, он снова принимает важный вид, выставив свой пухлый подбородок:

— Благодарю вас, дочь моя, за ваше послушание, однако самое важное дело женщины — это влияние на образ мыслей своего мужа, не так ли? В наше время любящая, искусная жена может добиться в этом абсолютного успеха.

Он склоняется к ней и шепчет:

— Но, между нами, сударыня, вы выбрали себе весьма странного мужа…

Анжелика бросает нервный взгляд на своего супруга, видит его изрезанное шрамами лицо с горящими, черными, как уголь глазами, и ей становится не по себе. Полуприкрытое левое веко придает ему выражение злой иронии. Откинувшись на спинку обитого штофом кресла, граф подносит ко рту какую-то коричневую палочку. Один из слуг бросается к нему, держа в щипцах раскаленный уголек, который он прикладывает к концу палочки.

Архиепископ (хмурясь):

— Ах, граф, вы подаете прискорбный пример. Я считаю, что табак — это адское зелье. Можно с трудом примириться, когда его по совету врача употребляют в порошке против головной боли, или, на худой конец, курят трубку, но до сих пор я никогда даже не слышал, чтобы дворянин употреблял табак таким непристойным образом.

Жоффрей (невозмутимо):

— У меня нет трубки, и я не нюхаю табак, я курю свернутые листья, как это делают некоторые дикари в Америке. Никто не может меня обвинить в том, что я вульгарен, как какой-нибудь мушкетер, или жеманен, как придворный щеголь.

Архиепископ (с досадой):

— Если для всех существует два способа делать что-либо, то вам обязательно нужно найти третий, и, я заметил, у вас есть еще одна странная привычка. Вы не кладете себе в стакан ни жабий камень, ни кусочек рога нарвала. А ведь всем известно это два наилучших средства обезвредить яд, который способна подсыпать в ваше вино чья-нибудь враждебная рука (ехидно и с угрозой). Может быть, вы считаете себя неуязвимым или же… у вас нет врагов?

Жоффрей (невозмутимо):

— Нет, монсеньор, просто я думаю, что лучший способ уберечься от яда — ничего не класть в свой стакан, а все отправлять в желудок.

Архиепископ (сбитый с толку):

— Что вы хотите этим сказать?

Жоффрей (в той же манере):

— Вот что: ежедневно, всю жизнь принимайте крошечную дозу какого-нибудь сильнодействующего яда.

Архиепископ (в ужасе):

— И вы это делаете?

Жоффрей (в той же манере):

— С самого юного возраста, монсеньор.

Архиепископ (озабоченно):

— В ваших рассуждениях всегда есть что-то парадоксальное, и это тревожит меня.

Граф де Пейрак слегка склоняет голову, чтобы взглянуть архиепископу в лицо, и его густые черные кудри касаются руки жены. Анжелика в ужасе отшатнулась. Граф делает вид, что не замечает этого жеста.

Жоффрей (скептически):

— Хотел бы я знать, откуда достают жабий камень и рог нарвала? Ребенком я, из любопытства, убил немало жаб, и мне ни разу не удалось обнаружить в их головах пресловутый жабий камень, который, как утверждают там находиться. Что же касается рога нарвала, то скажу вам: я объездил весь мир, и у меня сложилось непоколебимое убеждение, что нарвал — животное мифологическое, вымышленное, короче, в природе не существующее.

Архиепископ (возмущенно):

— О подобных вещах, граф, нельзя судить с уверенностью. Надо оставить место тайне и не утверждать, будто знаешь все.

Жоффрей (медленно):

— А вот для меня является тайной, как это человек вашего ума может серьезно верить в подобные… выдумки…

Анжелика взволнованно смотрит на мужчин, взгляды которых скрестились. Первым обращает внимание на ее тревогу муж. Он улыбается ей, и эта улыбка причудливо сморщивает его лицо, но зато открывает белоснежные зубы.

Жоффрей (любезно):

— Простите нас, сударыня, что мы затеяли этот спор в вашем присутствии.

Целует жене руку. Затем отстраняется, делает знак одному из слуг и продолжает безмятежно курить. Архиепископ тоже натянуто улыбается, как бы извиняясь.

В эту минуту чья-то рука осторожно ложится на обнаженное плечо Анжелики.

Марго (шепотом):

— Госпожа, господин граф поручил Мне отвезти вас в домик на Гаронне, где вы проведете брачную ночь.

Анжелика (протестующее):

— А я не хочу уходить!

Марго (шепотом):

— Но мессир граф уже распорядился. Вас ожидает портшез.

Картина пятая.

Анжелика в комнате с выложенным мозаикой полом. Около алькова горит ночник, хотя в нем нет необходимости, потому что лунный свет проникает в самую глубину спальни, отчего обшитые кружевами простыни на огромной кровати напоминают снежно-белую пену. Маргарита, внимательно оглядев Анжелику, достает из своей сумки флакончик с ароматической водой, чтобы протереть ей кожу, но Анжелика нетерпеливо отмахивается от нее:

— Оставьте меня в покое.

Марго:

— Но, госпожа, сейчас придет ваш муж, и нужно…

Анжелика (гневно):

— Ничего не нужно. Оставьте меня.

Марго:

— Слушаю, госпожа. Горничная делает реверанс. — Желаю госпоже сладкой ночи.

Анжелика (гневно):

— Оставьте меня в покое!

Горничная уходит. Анжелика медленно идет к застекленной двери, выходящей на балкон. Страх снова пробудился в ней. Она садится на край обитой зеленым бархатом кушетки, прижимается лбом к балюстраде и,  стиснув зубы, говорит сама себе:

— Я не боюсь. Я знаю, что мне делать. Лучше я умру, но он до меня не дотронется!

Анжелика принимается нервно освобождаться от булавок с брильянтами и ниток жемчуга, обвивающих ее волосы. Я согласилась, чтобы спасти Монтелу. Что же еще от меня требуется? Рудник Аржантьер принадлежит графу де Пейраку. Каждый получил то, чего добивался…

Ей, наконец, удается распустить прическу. Волосы рассыпаются по ее обнаженным плечам, и Анжелика встряхивает ими, как некогда в детстве, непокорным движением маленькой дикарки. Тут ей чудится какой-то шорох. Она оборачивается и с трудом сдерживает крик ужаса. Прислонясь к косяку балконной двери, на нее смотрит хромой граф. Он сменил свой красный костюм на черные бархатные штаны и очень короткий камзол из той же материи, открывающий в талии и на рукавах батистовую рубашку. Своей неровной походкой он медленно приближается к Анжелике и отвешивает глубокий поклон:

Жоффрей (с подчеркнутой любезностью, церемонно и, вместе с тем, вкрадчиво):

— Вы разрешите мне сесть рядом с вами, сударыня?

Анжелика молча кивает. Он садится, положив локоть на каменную балюстраду, и с беспечным видом устремляет свой взор в пространство.

Жоффрей (с подчеркнутой любезностью, церемонно и, вместе с тем, вкрадчиво):

— Несколько веков назад, под этими же самыми звездами дамы и трубадуры поднимались на галереи крепостных стен и там беседовали о любви. Сударыня, вы слышали о трубадурах Лангедока?

Анжелика не ожидала такого разговора. Она вся внутренне напряжена, она приготовилась к защите, и теперь с трудом, может пробормотать:

— Да, кажется… Так некогда называли поэтов.

Жоффрей (тем же тоном):

— Поэтов любви. В Аквитании учили этому искусству, ведь «Любовь — искусство, которому можно научиться и в котором можно совершенствоваться» (с иронией). А вы, сударыня, уже проявляли интерес к этому искусству?

Анжелика, промолчав, отворачивается от своего собеседника, устремляя невидящий взгляд на спящую долину. Он медленно, осторожно придвигается к ней.

Жоффрей (громким шепотом, завораживая):

— Взгляните вон туда, в сад, на этот маленький зеленый водоем, в котором утонула луна… У этой воды цвет ваших глаз. Во всем мире я ни разу не встретил таких необычных, таких пленительных глаз. А розы, которые гирляндами обвивают наш балкон! Они такого же цвета, как ваши губы…

С этими словами, он неожиданно обхватывает ее за талию с силой, какую сложно заподозрить у этого высокого худого мужчины. Ее голова запрокинута, затылок упирается в его согнутую руку, которая так крепко сжимает ее, что Анжелика не может шелохнуться. Его ужасное лицо приближается к ней, почти касаясь лица. Закричав, от ужаса и отвращения, она пытается вырваться. И почти в ту же секунду чувствует, что он уже не держит ее. Граф мгновенно выпускает Анжелику из своих объятий и с усмешкой смотрит на нее.

Жоффрей (насмешливо, но с ноткой грусти и горечи):

— Так я и думал. Я внушаю вам безумный страх. Вы предпочли бы выброситься с этого балкона, чем принадлежать мне. Ведь правда?

Анжелика с бьющимся сердцем в упор глядит на него. Он встает. На фоне освещенного луной неба его фигура кажется особенно длинной и худой, напоминая паука-сенокосца.

Жоффрей (насмешливо, но с ноткой грусти и горечи):

— Я не буду вас принуждать. Это не в моих правилах. Так, значит, вас, саму невинность, отдали на растерзание этому хромому верзиле из Лангедока? Чудовищно! (Он с усмешкой склоняется над ней). — Поверьте, я знал в своей жизни немало женщин, но ни одну из них я не брал силой. Они приходили ко мне сами, и вы тоже придете в один прекрасный день или вечер…

Анжелика (убежденно):

— Никогда!

Жоффрей (продолжая снисходительно улыбаться):

 — Вы юная дикарка, но мне это по душе. Ведь легкая победа обесценивает любовь, трудная же заставляет ею дорожить. Спокойной ночи, сударыня…

С этими словами, Жоффрей, слегка поклонившись, хромая выходит из спальни. Анжелика в изнеможении, рыдая, опускается на кушетку.

Картина шестая.

На следующий день Анжелика просыпается, когда солнце уже высоко в небе. Сейчас, утром, на душе у нее как-то светлее, она сладко потягивается и, улыбаясь, садится на постели. Звучит музыка. Перед зрителем друг за другом идут кадры:

  1. Жоффрей во главе стола, Анжелика напротив. За столом много гостей. Граф что-то говорит, все увлеченно слушают, смеются, некоторые дамы, без стеснения бросают на Пейрака призывные взгляды и заигрывают.
  2. Анжелика в фартуке дает наставления Клеману, тот слушает, кивая.
  3. Анжелика, гуляет в парке, заходит в беседку и находит там подарок.
  4. Анжелика гуляет по замку и, увидев, как граф выходит из лаборатории в рабочем фартуке, испачканном пятнами от реактивов, прячется за колонну, с любопытством наблюдая, как Пейрак моет руки в тазу, поданном слугой.
  5. Анжелика сидит у окна и находит красный сафьяновый футляр с тиснением и, раскрыв его, видит брильянтовый гарнитур. В полном упоении  любуется им. Музыка затихает. Анжелика резко вскидывает голову, услышав шаги мужа. С сияющими глазами она бежит ему навстречу.

Анжелика (восторженно):

— Какая роскошь! Как мне благодарить вас, сударь?

В своем порыве она подбегает к мужу так стремительно, что чуть не сталкивается с ним. Ее щека почти касается его бархатного камзола, когда граф твердой рукой вдруг удерживает девушку. Лицо, которое так страшит Анжелику, оказывается совсем близко. Улыбка ее тут же гаснет, и она, не в силах сдержать дрожь, в ужасе отшатывается. Рука Жоффрея тотчас же отпускает ее, и он небрежно, даже с некоторым презрением говорит:

— Благодарить? За что? Не забывайте, дорогая, что вы супруга графа де Пейрака, единственного потомка прославленных графов Тулузских. Раз вы носите этот титул, вы должны быть самой красивой и самой нарядной. И не считайте себя отныне обязанной благодарить меня.

Картина седьмая.

Анжелика в гостиной встает навстречу мужу и гостю. Незнакомец весь в пыли от долгого путешествия. Это человек лет тридцати пяти, довольно высокого роста.

Жоффрей:

 — Профессор Берналли из Женевы. Профессор оказал мне большую честь, приехав обсудить со мной кое-какие научные проблемы, по поводу которых мы в течение долгих лет вели с ним оживленную переписку (к Берналли). — Моя супруга.

Гость с чисто итальянской галантностью кланяется Анжелике.

Анжелика:

— Очень рада.

Смена кадра. Гость и Жоффрей устроились друг против друга у камина, где потрескивают дрова. Анжелика сидит с вышиванием в руках в углу, у высокого раскрытого окна, выходящего во двор. Глубоко усевшись в обитое штофом кресло, в своей излюбленной небрежной позе, Жоффрей де Пейрак ведет ученую беседу, кажется, почти с тем же легкомыслием, с каким обсуждает с дамами рифмы какого-нибудь сонета. Его непринужденная манера держаться является полной противоположностью чопорности профессора; страстно увлеченный разговором, тот сидит на самом краешке табурета, напряженно выпрямившись.

Жоффрей:

— Не спорю, ваш Декарт — гений. Но я упрекаю его в недобросовестности по отношению к собственному гению. Его теории изобилуют совершенно очевидными ошибками. Возьмем, если не возражаете закон взаимного тяготения тел, и, следовательно, закон земного притяжения. Декарт утверждает, что, когда любое тело сталкивается с другим, оно может привести его в движение только в случае, если превосходит его по своей массе. Таким образом, удар пробкового шара не сможет сдвинуть с места шар чугунный…

Во время монолога Анжелика, а с ней и зритель, с интересом разглядывает графа. Полумрак ранних зимних сумерек, сгустившихся в комнате, сглаживает шрамы на его лице, и видны только его черные, горящие воодушевлением глаза да еще, когда он улыбается — а граф улыбается, говоря даже о самых серьезных вещах, — белоснежные зубы; Анжелика чувствует, как в сердце ее что-то дрогнуло.

Берналли (убежденно):

— Так это же очевидная истина.

Жоффрей (восклицает, стремительно поднявшись с кресла):

— Нет! Это — мнимая истина. Декарт не проверил ее на опыте. Для того чтобы убедиться в своей ошибке, ему достаточно было выстрелить из пистолета свинцовой пулей, которая весит одну унцию, в тряпичный мяч весом более двух фунтов. Тряпичный мяч сдвинулся бы с места.

Берналли (глядя на графа с явным изумлением):

— Вы меня смутили, не отрицаю. Но если закон Декарта не годится, то что же вы предлагаете взамен?

Жоффрей (сев на место, в обычной невозмутимой манере):

— Закон Коперника. Он говорит о взаимном притяжении тел, об этом невидимом свойстве всех предметов.

Берналли (подперев кулаком подбородок, задумчиво):

— У меня тоже возникали подобные вопросы, и я обсуждал их с самим Декартом. Знаете, что он мне ответил? Он заявил, что этот закон притяжения должен быть отменен, так как он априори еретичен и подозрителен.

Граф де Пейрак, услышав эти слова, от души хохочет, а, закончив смеяться, говорит:

— Декарт был трусливым человеком, а главное — он боялся потерять тысячу экю пенсии, что выдавал ему кардинал Мазарини, и помнил о несчастном Галилее.

Берналли (с улыбкой):

 — О, я вижу, вы беспощадны к бедняге Декарту и в то же время считаете его гением.

Жоффрей (серьезно):

— Да, но когда великий ум проявляет такую узость, я беспощаден. Декарт, к сожалению, был озабочен тем, как бы спасти свою жизнь и обеспечить себя хлебом насущным. Добавлю еще, что, по моему мнению, он показал себя гением в области чистой математики, но был довольно слаб в динамике и вообще в физике. Его опыты с падающими телами, если он действительно проводил их, крайне примитивны. Для того чтобы они были полноценными, он должен был принять во внимание один необычный, но, с моей точки зрения, вполне реальный факт: воздух не является пустотой.

Берналли (шокировано):

— Что вы хотите этим сказать? Ваши парадоксы пугают меня.

Жоффрей (серьезно):

— Я хочу сказать, что воздух, в котором мы двигаемся, в действительности являет собою плотную субстанцию, нечто вроде воды, которой дышат рыбы.

Профессор встает и в волнении ходит по комнате. Потом резко останавливается и несколько раз, словно рыба, раскрывает рот, качает головой и снова возвращается на свое место у камина:

— Мне так и хочется назвать вас безумцем, но в глубине души я с вами согласен. О, я отнюдь не сожалею, что проделал такое опасное путешествие, ведь оно доставило мне несказанное удовольствие беседовать с великим ученым. Но будьте осторожны, мой друг: если даже мои взгляды признаны ересью, то что же ждет вас?

Жоффрей (отмахиваясь от сказанного, как от чего-то невероятного):

— Пустяки! Я никого не стремлюсь переубедить, кроме тех, кто посвятил себя науке и способен понять меня. Для меня работа — просто удовольствие. Я спокойно живу в своем замке в Тулузе, и кому охота искать здесь со мной ссоры?

Берналли (погруженный в свои мысли):

— Разрешите мне удалиться, обдумать сказанное Вами. Извините меня мадам.

Он стремительно направляется к двери, распахнув которую, чуть не сталкивается с Клеманом. Создается впечатление, что последний подслушивает под дверью. В это время Жоффрей де Пейрак встает и подходит к нише, где сидит его жена:

— А вы все молчите, моя милая. Впрочем, как всегда. Наши рассуждения не усыпили вас?

Анжелика (медленно, впервые не отводя взгляда от лица мужа):

— Нет, наоборот, мне было очень интересно.

Жоффрей де Пейрак, поставив ногу на ступеньку перед нишей и, склонившись к Анжелике, внимательно смотрит на нее (шутливо, удивленно):

— Вы странная маленькая женщина. Я прибегал ко многим способам, чтобы покорить женщин, которые мне нравились, но еще ни разу мне не приходило в голову пустить в ход физику и математику.

Анжелика, не удержавшись, смеется и тут же заливается краской. Она смущенно опускает глаза на свое вышивание и, чтобы переменить тему разговора, интересуется:

— Так, значит, в вашей таинственной лаборатории вы проводите физические опыты?

Жоффрей (серьезно):

 — И да, и нет. В основном лаборатория служит мне для химических экспериментов с золотом и серебром.

Анжелика (взволнованно):

—Зачем вам столько золота?

Жоффрей (полусерьезно, менторским тоном):

— Чтобы чувствовать себя свободным, нужно иметь много золота и серебра, ибо чтобы посвятить себя любви, нужно быть избавленным от забот о хлебе насущном.

Анжелика (возмущенно):

— Не думайте, пожалуйста, что вы завоюете меня подарками и богатством.

Жоффрей (полусерьезно, с напускным страданием и смирением):

— Я ничего не думаю, моя дорогая. Я вас жду. Вздыхаю. «Влюбленный должен бледнеть в присутствии своей возлюбленной». Я бледнею. Или вы полагаете, что я бледнею недостаточно? Я знаю, что трубадуры должны становиться на колени перед своей дамой, но такая поза не для моей ноги. Так что извините меня за это. Но поверьте, я, как и наш божественный поэт Бернар де Вантадур, могу воскликнуть: «Муки любви, принесенные мне красавицей, верным рабом которой я являюсь, доведут меня до смерти». И я умираю, сударыня.

Анжелика (смеясь, качая головой):

— О, я вам не верю. Вы не похожи на умирающего… Вы или запираетесь в своей лаборатории, или же бегаете по салонам тулузских «жеманниц» и наставляете их, как слагать стихи.

Жоффрей (медленно, страстно):

— Уж не тоскуете ли вы по мне, сударыня?

Анжелика колеблется, но, сохранив на губах улыбку, решает продолжать в том же шутливом тоне:

— Я тоскую по развлечениям, а вы — воплощенное Развлечение и Разнообразие.

И она снова склоняется над вышиванием.

Снова музыка, идет время, кадры сменяют друг друга.

  1. Гостиная полна гостей. Анжелика сидит на канапе в окружении кавалеров, они что-то ей говорят, она смеется, вдруг бросает взгляд на мужа и видит, что тот склонился к сидящей в кресле даме и что-то рассказывает ей своим завораживающим голосом. Дама восторженно и с восхищением его слушает. Улыбка гаснет на лице Анжелики, она с любопытством смотрит на мужа.
  2. Анжелика подглядывает за дверью лаборатории, которую сторожит Куасси-Ба. Жоффрей спешит по коридору, замечает Анжелику, безразлично кивает и скрывается за дверью. На лице девушки смесь любопытства и разочарования.
  3. Танцы. Анжелика пробирается сквозь пары танцующих в поисках мужа. Видит Жоффрея, небрежно облокачивающегося о каминную полку. Вокруг преимущественно дамы. Кто-то стоит, кто-то сидит, некоторые пары слушают обнявшись. У многих дам радостно-взволнованные лица. Они с трепетом внимают своему кумиру. Анжелика в нерешительности останавливается, глядит на мужа со смесью любопытства, удивления, недоумения и растерянности.
  4. Анжелика одевается перед зеркалом. Жоффрей сидит в кресле и наблюдает, периодически давая советы горничным. Анжелика  стоит, улыбаясь и любуясь собой в большом зеркале. Она ослепительна в атласном платье цвета слоновой кости со стоячим кружевным воротничком, расшитым жемчугом. Вдруг Анжелика замечает в зеркале, за спиной, рядом с собой темную фигуру графа де Пейрака, который, покинув кресло, незаметно приблизился к ней. Музыка резко прекращается. Улыбка сходит с ее лица и на нем появляется выражение тоски и отчаяния, с которым она смотрит на мужа. Слишком разителен контраст между прекрасной феей в белом и изуродованным мужчиной в черном. Граф ловит в зеркале ее взгляд и торопливо отходит в сторону.

Жоффрей (взволнованно):

— Что с вами? Вы не нравитесь себе?

Анжелика (мрачно взглянув в зеркало на собственное отражение, покорно):

—Нет, почему же, сударь.

Жоффрей (печально):

— Так в чем же дело?.. Ну, улыбнитесь хотя бы…

Граф отворачивается, отходит от зеркала своей покачивающейся походкой и тихо, печально вздыхает.

 

Картина восьмая.

Истерический хохот раздается в пустынной галерее.

Анжелика останавливается и смотрит вокруг. Смех все продолжается, достигая самых высоких, пронзительных нот, потом словно падает, переходя почти в рыдания, и снова поднимается. Смеется женщина. Анжелика не видит ее. И вообще в этом крыле дворца, куда Анжелика забрела в час полуденной жары, не видно ни души. Первые жаркие апрельские дни повергли Отель Веселой Науки в сонное оцепенение. Пажи дремлют на лестницах, а Анжелика, не любившая отдыхать днем, обследует свой дом, где ей неведомы еще многие уголки. Бесконечные лестницы, гостиные, галереи с лоджиями. За огромными венецианскими окнами гостиных и галерей и маленькими окошечками на лестницах виднеется город с высокими колокольнями, вырисовывающимися на фоне лазурного неба, и большие дома из красного песчаника вдоль берега Гаронны.

Замок погружен в дремоту. Длинная юбка Анжелики тянется по плитам пола, шелестя, как сухие листья, обдуваемые ветерком.

Вот тут-то и раздается неожиданно этот пронзительный хохот. Он доносится из-за приоткрытой двери в конце галереи. Потом слышится шум выплеснутой воды, и хохот резко обрывается. Мужской голос говорит:

Жоффрей:

 — Ну, теперь вы успокоились, и я вас слушаю.

Анжелика осторожно приближается к двери и заглядывает в щель. Она видит спинку кресла, в котором сидит ее муж — его рука, держащая сигару, лежит на подлокотнике. Перед ним в луже воды на коленях стоит очень красивая, не знакомая Анжелике женщина, в роскошном черном платье, насквозь промокшем. Валяющееся рядом с ней пустое бронзовое ведерко, где обычно охлаждают графины с вином, довольно ясно объясняет происхождение лужи на полу.

Длинные черные локоны дамы прилипли к вискам, а сама она с испугом смотрит на свои обвисшие кружевные манжеты.

Карменсита (сдавленным голосом):

— Это вы так обращаетесь со мной?

Жоффрей (снисходительно):

— Я был вынужден, красавица моя. Я не мог допустить, чтобы вы и дальше унижались передо мной. Встаньте же, Карменсита, встаньте. В такую жару ваше платье быстро высохнет. Сядьте в то кресло напротив меня.

Дама с трудом поднимается. Это высокая пышная женщина, словно сошедшая с полотна Рембрандта или Рубенса. Она садится в кресло, указанное графом. Блуждающий взгляд ее черных, широко расставленных глаз, устремлен в пространство.

Жоффрей (снисходительно; его голос, отделенный от лица наделен приятным тембром и чарующим очарованием):

— Что случилось? Подумайте сами, Карменсита, вот уже больше года, как вы покинули Тулузу. Уехали в Париж со своим супругом. А теперь неожиданно ворвались в наш Отель Веселой Науки, кричите, требуете чего-то… Чего именно?

Карменсита (задыхаясь, хриплым голосом):

— Любви! Я не могу больше жить без тебя. О, только не прерывай меня. Ты не представляешь себе, как мучителен был для меня этот бесконечный год. У меня были любовники. Их грубость вызывала во мне отвращение. И тогда я поняла: мне не хватает тебя. Ночами я не смыкала глаз, и ты стоял передо мной. Я видела твои глаза, освещенные пламенем камина, я видела твои белые, умные руки…

Жоффрей (насмешливо):

— Мою изящную походку!

Он встает и подходит к ней, нарочито сильно хромая. Женщина, глядя на него в упор:

—Твоя хромота, твои шрамы, какое это имеет значение для женщин, которых ты любил, по сравнению с тем, что ты им дал? (протягивая к нему руки, страстно) — Ты даешь им наслаждение. Когда я не знала тебя, я была холодна как лед. Ты разжег во мне пламя, и оно испепеляет меня.

Граф отошел от дамы и теперь стоит, прислоняясь к столу, с невозмутимым видом продолжая курить. Анжелика (и зритель) смотрит на него сбоку, и изуродованная сторона лица скрыта. Перед ней (и зрителем) предстает совершенно иной человек с безукоризненным профилем, какие выбивают на медалях, с шапкой пышных черных кудрей.

Жоффрей (цитирует, небрежно выпуская изо рта струйку голубоватого дыма):

— «Он не умеет искренне любить слишком сладострастных женщин. Возвращайся в Париж, Карменсита, он создан для таких, как ты.

Глаза Карменситы пылают негодованием:

— И это все, что ты нашел сказать мне? У тебя нет ко мне ни капли жалости!

Жоффрей (холодно):

— Мне отпущено слишком мало жалости. И не пытайся больше впутывать меня в свою вулканическую жизнь, Карменсита. Я тебе процитирую еще два правила куртуазной любви: «Никто не должен иметь сразу двух любовниц» — и второе: «Новая любовь убивает старую».

Карменсита (побледнев):

— Ты имеешь в виду меня или себя? Ты говоришь так из-за этой женщины, твоей жены? Я думала, ты женился на ней из корысти. А ты избрал ее себе в возлюбленные… О, я убеждена, в твоих руках она достигнет совершенства! Но, я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты жесток! Пройдет совсем немного времени, и ты бросишь ее, как игрушку, которая престала тебя забавлять… Так значит, ты больше не любишь меня!

Она падает на колени и цепляется руками за камзол Жоффрея:

— Еще не поздно! Люби меня! Я твоя!..

Анжелика не в силах больше этого слышать и убегает прочь. Промчавшись через галерею, она спускается по винтовой лестнице башни. В большой гостиной несколько дам, с восковыми дощечками в руках смакуют освежающие напитки. Одна из них окликает Анжелику:

— Анжелика, душа моя, отыщите нам вашего мужа. Без него мы умираем от скуки…

Анжелика не останавливается, но у нее хватает сил бросить этим болтуньям улыбку:

— Беседуйте. Беседуйте. Я сейчас приду.

Наконец она вбегает в свою спальню и падает на кровать.

Анжелика (в бешенстве):

—Это уж слишком! Я ненавижу его, он мне отвратителен!

Она яростно трясет позолоченный колокольчик и, когда входит Марго, приказывает:

— Вели подать портшез и вызвать эскорт, я немедленно отправляюсь в дом на Гаронне.

Картина девятая.

Наступила ночь, Анжелика сидит на балконе своей комнаты. Понемногу безмятежный пейзаж, тихо струящаяся река успокаивают ее нервы. Она, прижимаясь лбом к балюстраде, грустно:

—А вот я никогда не узнаю, что такое любовь…

Вдруг под ее окном слышатся звуки гитары. Анжелика выглядывает в сад, но в темных кустах никого не видно. Невидимый музыкант начинает петь. Девушка, облокотясь о перила балкона, слушает с замиранием сердца этот низкий, необычной силы, с удивительным тембром голос, то бархатистый, то серебряный! Кажется, он заполняет весь сад, и даже луна дрожит от его звуков. Певец исполняет старинную народную песню на провансальском языке, изящество которого так часто восхваляет граф де Пейрак.

Анжелика стремительно выходит из комнаты, осторожно проскальзывает в переднюю, спускается по белой мраморной лестнице и выходит в сад. Голос доносится из стоящей на самом берегу беседки, увитой зеленью, где находится статуя богини Помоны. При приближении Анжелики певец замолкает, но продолжает тихо перебирать струны гитары. Она видит, что в беседке кто-то сидит, прислонясь к цоколю статуи… Незнакомец явно замечает ее, но не двигается с места.

На лице мужчины бархатная маска. Темная шелковая косынка, повязанная на его голове на итальянский манер, скрывает волосы. Насколько можно разглядеть в полумраке беседки, на нем одет поношенный, странный костюм — нечто среднее между костюмом слуги и комедианта, на ногах грубые башмаки, какие носят люди, которым приходится много ходить — возчики и бродячие торговцы, но из рукавов его куртки выглядывают кружевные манжеты.

Анжелика (входя в беседку):

 — Вы чудесно поете, но я хотела бы знать, кто вас прислал?

Трубадур (говорит медленно, тихо, приглушая голос):

— Никто, сударыня. Я пришел сюда потому, что знаю: в этом доме находится самая прекрасная женщина Тулузы.

Анжелика (восхищенно):

— Но ваша слава гремит не меньше! Ведь вы тот, кого называют Золотым голосом королевства, не правда ли?

Трубадур (говорит медленно, тихо, приглушая голос):

— Да, это я, сударыня. И я ваш покорный слуга.

 Анжелика опускается на мраморную скамью, которая тянется полукругом вдоль стен беседки.

Анжелика:

— Спойте еще.

Страстный голос звучит снова, продолжая прерванную песню, но на этот раз мягче и глуше.

Голос смолкает. Певец, скользнув на скамью к Анжелике, обнимает ее твердой рукой, затем властно и нежно приподнимает ее подбородок; она инстинктивно чувствует, что перед ней человек, покоривший немало женских сердец. Эта мысль на секунду огорчает ее, но едва его губы касаются ее губ, она забывает обо всем на свете. Анжелика никогда не думала, что губы мужчины могут быть свежими, как лепестки, такими нежными и сладостными. Его мускулистая рука крепко сжимает, ее, а с его уст, казалось, еще льются чарующие звуки песни. Опьяненная этими звуками и этой мужской силой, Анжелика словно втянута в какой-то водоворот, и тщетно пытается пробудить в себе остатки разума. Мужчина своими губами приоткрывает ее губы. Его горячее дыхание обжигает ее и блаженным теплом разливается по жилам. Закрыв глаза, она растворяется в этом бесконечном поцелуе, в этой страсти и уже готова перейти последний рубеж. Все ее существо охвачено негой, ощущением, настолько новым для нее, настолько острым, что оно вызывает в ней протест и даже боль. Кажется, она сейчас упадет без чувств или разрыдается. Пальцы мужчины ласкают ее обнаженную грудь, которую он осторожно высвободил из корсажа во время поцелуя. Заметив это, она резко вздрагивает и, отодвинувшись от мужчины, начинает приводить в порядок свое платье.

Анжелика (приходя в себя):

— Простите меня. Вы, наверно, считаете, что я чересчур нервна…

Трубадур (перебивая ее страстным шепотом):

— Вы созданы для любви.

Анжелика (протестуя):

— Замолчите! Не нужно так говорить! Я замужем, и вы знаете это, а супружеская неверность — грех.

Трубадур (насмешливо):

— Но еще больший грех, что такая красавица выбрала себе в мужья колченогого сеньора.

Анжелика (резко):

— Я не выбирала, он меня купил (умоляюще). — Спойте еще.

Он встает, чтобы взять гитару, и что-то в его походке кажется Анжелике странным, смущает ее. Сделав шаг, мужчина неловко покачивается. Она смотрит внимательнее. И вдруг, сама не зная почему, чувствует безотчетный страх. Ужасное подозрение закрадывается в душу Анжелики… Она кричит сначала от испуга, а потом от гнева и, в ярости ломая ветки жимолости, принимается топтать их ногами:

— Нет, это уж слишком, слишком… Это чудовищно… Снимите вашу маску, Жоффрей де Пейрак… Прекратите маскарад, иначе я выцарапаю вам глаза, задушу вас, я вас…

Мелодия, едва начавшись, резко обрывается. Гитара издает скорбный звук и замолкает. Под бархатной маской сверкают белоснежные зубы графа де Пейрака — он хохочет. Припадая на одну ногу, он подходит к Анжелике. Ее охватывает ужас, но с еще большей силой — ярость.

Анжелика (шипит сквозь зубы):

— Я выцарапаю вам глаза.

Граф, продолжая смеяться, берет ее за руки:

— Что же тогда останется от ужасного хромого сеньора, если вы еще выцарапаете ему глаза?

Анжелика (обиженно, возмущенно, растеряно):

— Как бесстыдно вы обманули меня! Вы убедили меня, что вы… Золотой… Золотой голос королевства.

Жоффрей:

— Но я и в самом деле Золотой голос королевства. (Анжелика смотрит с недоверием, ошеломленно) А что в этом удивительного? Скажите честно, дорогая, разве вам не нравится мой голос?

Анжелика (поджав губы и стараясь сохранить достоинство):

— Я никогда не прощу вам эту омерзительную комедию, толкнуть собственную жену на измену с самим собой! Вы и впрямь дьявол во плоти!

Жоффрей (весело):

— А я обожаю разыгрывать комедии. Видите ли, моя дорогая, судьба не очень баловала меня, и надо мной столько насмехались, что и я в свою очередь жажду посмеяться над другими.

Анжелика с невольной тревогой смотрит на его скрытое маской лицо:

— Значит, вы просто подшутили надо мной?

Жоффрей (серьезно):

— Не совсем, и вы это отлично знаете.

Анжелика молча отворачивается и уходит прочь.

Он тихо окликает ее:

— Анжелика! Анжелика! (Она оборачивается) Умоляю вас, сударыня, никому не рассказывайте об этом. Если узнают, что я бросаю гостей, наряжаюсь трубадуром и надеваю маску ради того, чтобы сорвать поцелуй с уст собственной жены, меня высмеют.

Анжелика (весело):

— Вы невыносимы!

Подобрав юбки, она, смеясь, бежит по песчаной аллее.

Картина десятая.

Анжелика на кухне, в фартуке разговаривает с Клеманом Тоннелем о меню, тут вбегает запыхавшийся арапчонок с вестью, что прибыл мессир барон Бенуа де Фонтенак, архиепископ Тулузский, и хочет видеть госпожу и мессира графа. Анжелика снимает фартук и спешит в гостиную, на ходу взбивая волосы, которые у нее, согласно моде, длинными локонами спадают на кружевную пелеринку. Она входит в гостиную и видит высокую фигуру архиепископа в красной мантии с белыми брыжами. Анжелика поспешно опускается на колени, чтобы приложиться к пастырскому перстню, но архиепископ поднимает ее и целует ей руку, как бы давая понять этим светским жестом, что визит его неофициален.

Анжелика (вставая):

— Ваше преосвященство, прошу Вас извинить мужа за то, что он до сих пор не вышел. Я сейчас пошлю сказать ему. Я очень огорчена, что и сама заставила вас ждать. Я отлучилась на кухню.

Садятся на диван.

Архиепископ:

— Должен признаться, дочь моя, меня несколько разочаровывает то, что я не слышу вашего голоса в моей исповедальне.

Анжелика:

— Я исповедуюсь капеллану монастыря визитандинок, ваше преосвященство.

Архиепископ:

— Он достойный пастырь, но, по моему мнению, сударыня, ваше положение в обществе…

Анжелика (смеясь):

— Простите, ваше преосвященство, мои прегрешения слишком незначительны, чтобы отнимать время для исповеди у такой особы, как вы.

Архиепископ (строго):

— Не грешнику судить о тяжести его проступков. Городская молва доносит слухи об оргиях, которые устраивают в этом дворце, и, на мой взгляд, молодая и прелестная женщина едва ли может остаться здесь столь же невинной, как в день своего крещения.

Анжелика (шепотом, опустив глаза):

— Я и не притязаю на это, ваше преосвященство. Но думаю, молва преувеличивает. Да, это верно, праздники во дворце бывают веселые. Здесь слагают стихи, поют, пьют вино, говорят о любви, много смеются. Но я ни разу не сталкивалась с распутством, которое возмутило бы мою совесть…

Архиепископ (поучительно):

— Пусть я останусь в убеждении, что вы скорее наивны, чем лицемерны, дитя мое. Слишком юной отдали вас в руки супругу, чьи речи не раз были близки к ереси, а его богатый опыт общения с женщинами позволил ему без труда ввести в заблуждение вашу податливую душу. Я дрожу от ужаса, видя, как он благодаря своему богатству с каждым днем оказывает все большее влияние на город.

Неожиданно меняя тему, он спрашивает:

— Сударыня, а вы осведомлены об опытах вашего супруга в области алхимии?

Анжелика (невозмутимо):

— Нет, не осведомлена. Граф де Пейрак увлечен наукой, но…

Архиепископ (подозрительно):

— Говорят даже, он крупный ученый.

Анжелика (невозмутимо):

— Я верю в это. Он много часов проводит в своей лаборатории.

Архиепископ (строго):

— Вашему супругу надо раскаяться в своих прегрешениях и отказаться от ереси.

Анжелика (возмущенно):

— Ваше преосвященство, клянусь, вы заблуждаетесь! Возможно, мой муж не является примерным католиком, но он далек от ереси.

Архиепископ (мрачно, с угрозой):

— Разве в доме у него, у вас, сударыня, не бывают постоянно самые ярые протестанты?

Анжелика (возражая):

— Но это ученые, с которыми он беседует о науке, а не о религии.

Архиепископ (подозрительно):

— Наука и религия тесно связаны. Но есть один вопрос, который интересует меня уже много лет. Граф де Пейрак очень богат, и с каждым годом богатство его возрастает. Откуда у него столько золота? Родители вашего супруга были настолько бедны, что великолепный замок, где вы сейчас царите, лет пятнадцать назад начал превращаться в развалины. Граф де Пейрак никогда не рассказывал вам о своей юности?

Анжелика (тихо):

— Н-нет.

Архиепископ:

— Он младший сын в семье и, повторяю вам, был так беден, что в шестнадцать лет отправился в плавание в дальние страны. Долгие годы от него не было никаких вестей, и вдруг он вернулся. Его родители и старший брат к тому времени умерли, кредиторы забрали родовые земли. Он все выкупил, и с тех пор его богатство все растет. А ведь он не получает никакой пенсии от короля, его никогда не видели при дворе, и он даже подчеркивает свое нежелание там бывать.

Анжелика (взволнованно):

— Но у него много земель, пастбища, где пасутся стада овец, которые дают шерсть, у него оливковые и тутовые плантации, прииски, где он добывает золото и серебро.

Архиепископ (живо):

— Вы не оговорились, золото и серебро?

Анжелика (твердо):

— Да, ваше преосвященство, граф де Пейрак владеет во Франции приисками, на которых, как он утверждает, добывают много золота и серебра…

Архиепископ (медовым голосом):

— Сударыня, вы употребили совершенно правильный глагол. Он именно утверждает, что добывает там золото и серебро… (холодно) — Я не сомневаюсь, сударыня, что ваш супруг — один из крупнейших ученых нашего времени, и именно потому подозреваю, что он действительно нашел секрет превращения металла в золото. Но каким путем он достиг этого? Я очень опасаюсь, что ради достижения такого могущества он вступил в сделку с самим дьяволом.

Анжелика (тихо, дрогнувшим голосом):

— Надеюсь, ваше преосвященство, вы не собираетесь обвинить моего мужа в колдовстве?.. (лукаво) — Я слышала, что у вас тоже есть золотоискатели, они промывают в корзинах гравий из Гаронны.

Архиепископ (резко):

—Но именно поэтому, я вправе утверждать, что даже если промыть гравий всех рек и ручейков Лангедока, все равно не собрать и половины того золота, которым, судя по всему, владеет граф де Пейрак.

Анжелика (нервно):

— Ученый — не обязательно пособник дьявола.

Архиепископ (невозмутимо):

— Согласен, сударыня. Скажу больше, церковь обладает широтой взглядов. Она разрешает вести всевозможные научные исследования. В архиепископстве под моим началом работает один ученый монах-францисканец, некий Беше. Он уже многие годы занимается проблемой превращения металла в золото.

Анжелика (с любопытством и недоверием):

— И он достиг успеха?

Архиепископ (печально):

— Пока еще нет.

Жоффрей (иронично):

— Бедняга!

Анжелика (удивленно, радостно, с облегчением, оборачиваясь и видя мужа, стоящего в дверях, облокотившись о косяк):

— Как, вы здесь?

Жоффрей:

— Я только что вошел. Граф де Пейрак пришел в своем длинном, до пят, балахоне алхимика, похожем на широкую рубаху, на которой вышитые знаки Зодиака смешиваются с разноцветными пятнами от кислот. Граф знаком подзывает слугу, находящегося в прихожей, чтобы тот помог ему снять балахон.  (к архиепископу) — С моей стороны было непростительно, сударь, заставить вас ждать так долго. Не скрою, мне доложили о вашем прибытии, но я не мог остановить очень тонкий процесс в одной из реторт.

Жоффрей подходит к прелату и кланяется. Лучи солнца освещают его темные волосы с крупными блестящими локонами. Анжелика смотрит на него с трепетом и радостью. Тем временем граф де Пейрак садится в кресло, около Анжелики, чуть позади нее.

Жоффрей (с беспечным видом жуя пастилку с запахом фиалок):

—Сударь, не думайте, что я занялся наукой с целью овладеть тайнами, которые дали бы мне власть и могущество. Просто меня всегда влекло к знаниям.

Архиепископ (подозрительно):

— К знаниям или магии?..

Жоффрей (насмешливо):

Магия — не мое призвание. Ее я оставляю вашему мужественному и наивному Беше.

Архиепископ (не заметив иронии):

— Беше все время спрашивает, когда же вы разрешите ему присутствовать хотя бы при одном из ваших опытов и стать вашим учеником?

Жоффрей (резко):

— Сударь, я не школьный учитель. Но даже если бы я был им, я, уверяю вас, не подпускал бы к науке людей ограниченных.

Архиепископ (холодно):

— Разрешите мне остаться при ином мнении. Мессир де Пейрак вам никогда не приходило в голову, что ваше поразительное преуспеяние в жизни может многим показаться подозрительным и особенно насторожить неусыпную бдительность церкви? Ваше богатство, которое возрастает с каждым днем, ваши работы, которые привлекают к вам ученых с мировым именем… Вы говорите на двенадцати языках… У вас великолепный голос…Вы с легкостью пишете стихи и в совершенстве владеете искусством — простите меня, сударыня! — покорять женские сердца…

Жоффрей (показывает рукой на свою изуродованную щеку):

— А как же это?

На мгновение архиепископ смущается, но тут же с раздражением бросает:

— А-а! Уж не знаю как, но вам удается заставить их забыть об этом. У вас слишком много талантов, поверьте мне.

Жоффрей (медленно, удивленно):

— Ваша обвинительная речь удивляет меня и беспокоит. Я даже не предполагал, что вызываю такую зависть. Ведь мне-то казалось, что, наоборот, я обижен судьбой.

Он наклоняется к архиепископу, и глаза его блестят, в предвкушении хорошей шутки:

— А знаете ли вы, монсеньор, что я в некотором роде мученик-гугенот?

Архиепископ (в ужасе):

— Вы? Гугенот?

Жоффрей (рассказывает, а перед зрителем мелькают кадры происходящего):

— Я сказал — в некотором роде. Когда я родился, моя мать отдала меня кормилице. Кормилица же была гугенотка. Не знаю, с чего все началось, мне было три года, когда произошла схватка между католиками и гугенотами. Моя кормилица и другие женщины из ее деревни спрятались в замке дворянина-гугенота. Ночью католики взяли этот замок штурмом. Всех, кто там прятался, убили, а замок подожгли. Меня же, полоснув трижды по лицу саблей, выбросили в окно с третьего этажа прямо в снег. Наутро один из католиков увидел меня, подобрал и сунул в корзину, что была у него за спиной, вместе с моей молочной сестрой Марго. Когда он пришел в Тулузу, я был еще жив. Моя мать раздела меня, вынесла на солнечную террасу и запретила врачам приближаться ко мне, заявив, что они могут только доконать меня. Так я и лежал несколько лет на солнце. Только к двенадцати годам я начал ходить. А в шестнадцать я уже уплыл на корабле, Вот каким образом я сумел столько всего узнать. Сначала мне помогла болезнь и вынужденная неподвижность, затем — путешествия. И в этом нет ничего подозрительного.

Помолчав с минуту, архиепископ задумчиво говорит:

— Ваш рассказ объясняет многое. И, тем не менее, Беше убежден, что вы владеете главным секретом, который позволит превратить металл в золото.

Граф, звонко расхохотавшись:

— Никогда еще я не слышал более забавного утверждения. Неужели бы я стал тратить время на такие глупые поиски? Я не могу знать секрета превращения металлов в золото, потому что такое превращение невозможно. Алхимия не наука, это просто зловещий фарс, выдуманный в прошлые века. Придет время, и над этим будут смеяться, потому что никто никогда не сможет превратить никакой металл в золото.

Архиепископ (бледнея):

— А я вам скажу, что собственными глазами видел, как Беше окунул оловянную ложку в приготовленный им состав и, когда вынул ее, она превратилась в золотую.

Жоффрей (небрежно, устав вести бессмысленный разговор):

— Она не превратилась в золотую, а просто покрылась слоем золота. Если бы ваш простофиля взял на себя труд слегка поцарапать верхний слой, он обнаружил бы под ним олово.

Архиепископ (запальчиво):

— Совершенно верно, но Беше утверждает, что это начало превращения

Жоффрей (философски):

— К сожалению, еще не родился тот, кто способен уничтожить человеческую глупость (небрежно). Если вы уверены, что ваш монах нашел волшебную формулу, о чем же вы пришли просить у…

Страшный грохот, подобный удару грома или пушечному выстрелу, не дает ему договорить. Жоффрей де Пейрак, побелев, вскакивает:

— Это… это в лаборатории. Боже мой, только бы не убило Куасси-Ба.

И он торопливо бросается к двери. Архиепископ же, поднявшись во весь рост, с видом вершителя правосудия, молча смотрит на Анжелику:

— Я уезжаю, сударыня. Мне кажется, в этом доме одно мое присутствие вызывает ярость сатаны. Позвольте мне удалиться.

Он широким шагом направляется к выходу. Оставшись одна, ошеломленная Анжелика вытирает платочком выступивший на лбу пот…

 Анжелика стоит в нерешительности. Но в этот момент она слышит шаги мужа, и вскоре он входит в гостиную. Руки у него в саже, однако, он улыбается:

— Слава богу, ничего серьезного.

По знаку графа два пажа подносят ему тазик и золотой кувшин с водой. Он моет руки, затем щелчком расправляет кружева на манжетах.

Анжелика набравшись, наконец, храбрости:

— Жоффрей, но разве так уж необходимо убивать столько времени на эти опасные опыты?

Жоффрей (уверенно):

— Золото необходимо, чтобы жить. Но главное не в этом. Работа доставляет мне такое наслаждение, какого не может мне дать ничто другое. В ней, — цель моей жизни.

На лице Анжелики мелькает огорчение, но, заметив, что муж внимательно наблюдает за ней, она старается принять равнодушный вид. Он, видя этот маневр, улыбается и произносит:

— Это единственная цель моей жизни, если не считать мечты завоевать вас (склоняется в глубоком светском поклоне).

Анжелика (с излишней поспешностью):

— Я не собираюсь соперничать с вашими колбами и ретортами. Но признаться, меня действительно встревожили слова его преосвященства.

Граф ничего не говорит в ответ. Прислонившись к окну, он задумчиво смотрит на плоские крыши города, так тесно прижимающиеся друг к другу, что их круглые черепицы образуют сплошной красно-лиловый огромный ковер. Муж молчит, и Анжелика снова садится в свое кресло, а арапчонок подносит ей плетеную корзинку, в которой переливаются разными цветами шелковые нитки для вышивания.

Жоффрей (задумчиво, с грустной иронией):

— Вы заметили, как искусно вел разговор наш Великий инквизитор? Он начал с высоких нравственных устоев, а закончил золотом, и вывод из всего этого можно сделать такой: мессир барон Бенуа де Фонтенак, архиепископ Тулузский, просит меня раскрыть ему секрет производства золота, иначе он сожжет меня как колдуна на Саленской площади.

Анжелика (благоговейным шепотом):

—А, он вам известен?

Жоффрей:

— Давайте сразу уточним. Я не знаю никакой магической формулы, с помощью которой можно было бы создать золото. Надо просто заставить работать на себя силы природы, постичь ее многие удивительные загадки. Меня тревожит не то, что я раскрою свой секрет, а совсем другое: как сделать, чтобы его поняли? Боюсь, я только зря буду трудиться, доказывая, что вещество можно разложить на составные части, но нельзя превратить его в другое. Да, я знаю способ, как извлечь серебро из свинцовой руды и золото из некоторых пород, с виду пустых. Но если бы я на дверях своей лаборатории написал: «Ничто в природе не пропадает, ничто не создается из ничего», — то мою философию сочли бы весьма смелой и даже противоречащей «Книге бытия».

Анжелика (с любопытством):

— Наверно, этот способ вроде того, каким вы ухитряетесь доставлять в Аржантьер испанские золотые слитки, купленные в Лондоне?

Жоффрей усмехается в ответ, и шрамы на его левой щеке придают его усмешке какую-то, особую иронию:

— Вы весьма проницательны, а вот Молин — слишком болтлив. Впрочем, неважно! Если он был с вами откровенен, значит, он уверен в вас. Правильно, испанские слитки можно переплавить в печах с пиритом, и тогда они становятся похожими на каменистый штейн черно-серого цвета, так что даже самые ревностные таможенники ничего не заподозрят. Вот этот так называемый штейн славные маленькие мулы вашего отца и перевозят из Англии в Пуату или из Испании в Тулузу, где он снова с моей помощью или с помощью моего саксонца Хауэра превращается в великолепное сверкающее золото.

Анжелика (резко):

— Но это же контрабанда.

Жоффрей (в той же манере):

— Когда вы так говорите, вы совершенно очаровательны. Подобная контрабанда ничуть не наносит вреда ни королевству, ни лично его величеству, а мне дает богатство. Однако, забавно устроена ваша головка! У меня никогда и в мыслях не было говорить о подобных вещах с женщиной. Но мне кажется, вы способны все понять. И в то же время… Ведь, когда вы приехали в Лангедок, вы готовы были поверить, что я во власти каких-то темных сил, не так ли? Я по-прежнему внушаю вам ужас?

Анжелика (краснея, но, не отводя глаза):

— Нет. Я еще не вполне понимаю вас, и, мне кажется, это оттого, что вы ни на кого не похожи, но я вас больше не боюсь. Но почему же вы не попытались заинтересовать своими открытиями короля? Он был бы вам благодарен.

Жоффрей (непринужденно):

— Красавица моя, король от меня далеко, да и я не создан для того, чтобы быть ловким придворным. Кардинал Мазарини предан короне, этого я не отрицаю, но, прежде всего, он интриган, который плетет свои интриги во всех странах. Что же касается мессира Фуке, то он, безусловно, гений в финансовых делах, но я думаю, что его совершенно не интересуют вопросы о том, как правильно использовать природные богатства, чтобы обогатить страну.

Анжелика (взволнованно):

— Мессир Фуке! Я слышала о нем в замке дю Плесси! Со мной некогда произошло одно очень странное приключение… Анжелика  начинает рассказ, а перед зрителем проходят кадры из истории с ларцом. — Принц Конде хотел отравить кардинала, а может, даже и короля и его младшего брата. А я выкрала ларец с ядом. Но что так и осталось для меня загадкой — так это письма, скреплявшие какие-то обязательства, которые принц и другие сеньоры должны были вручить мессиру Фуке. Постойте-ка… я припомню текст. Кажется, так: «Обязуюсь поддерживать только мессира Фуке и отдать все свое имущество в его распоряжение…»

Граф де Пейрак слушает ее молча. Когда она заканчивает рассказывать, он зло усмехается:

— Вот оно, блестящее общество! (взволнованно). И у вас хватило смелости завладеть ларцом? Вы его спрятали?

Анжелика (растерянно):

— Да, я его… Нет, я его выбросила в Пруд с водяными лилиями в большом парке.

Жоффрей (задумчиво, серьезно):

— Как вы думаете, кто-нибудь подозревает, что вы причастны к этой пропаже?

Анжелика (растерянно):

— Не знаю.

Жоффрей качает головой:

— Меня даже удивляет, что вы здесь и вы живы. Это чрезвычайно опасно — быть замешанной в придворные интриги.

Продолжая говорить, он встает, подходит к портьере и рывком отдергивает ее. Когда он поворачивается к Анжелике, лицо его выражает досаду:

— Я недостаточно проворен, чтобы поймать любопытствующих.

Анжелика (взволнованно):

— Нас подслушивали?

Жоффрей (мрачно):

— Я в этом убежден. Мне уже не в первый раз кажется, что наши разговоры подслушивают.

Картина одиннадцатая.

 

Граф и Анжелика сидят в гостиной. Анжелика пытается вышивать, Жоффрей наблюдает за ней.

Жоффрей (тихо):

— Нет, дорогая, я не волшебник. Возможно, природа и одарила меня какими-то способностями, но главное — у меня было желание учиться. Я жаждал изучить все самое трудное — естественные науки, словесность и еще — женское сердце. Да, я с упоением постигал эту пленительную тайну. Смотришь в глаза женщины, и тебе кажется, что за ними ничего нет, а в действительности там целый мир. Бывает и наоборот: ты воображаешь, будто там целый мир, а там — одна пустота. Но что скрывается за твоими зелеными глазами, вызывающими в памяти безмятежные луга и бурный океан?..

Во время монолога он приближается к жене, останавливается позади кресла, в котором она сидит и склоняется к ней; его пышные черные кудри ласкают ее оголенное плечо, словно теплый шелковистый мех. Он касается губами ее шеи, она вздрагивает, хотя подсознательно  и жаждет этой ласки. Закрыв глаза, она блаженствует в этом долгом, страстном поцелуе, понимая, что час ее поражения близок. Да, трепетно дрожащая, еще немного строптивая, но уже покоренная, она скоро придет, как приходили другие, в объятия этого загадочного человека.

Жоффрей (тихо):

— Идемте сударыня, нас ждут гости…

Смена кадра. Анжелика и Жоффрей (в маске) за длинным столом сидят напротив друг друга. У них много гостей, мужчин и женщин, одиноких и парами. Стол ломится от яств.

Жоффрей (философствуя):

— Любовь, искусство любить, драгоценнейшее качество, которым наделены мы, французы. Но слава может оказаться непрочной, если не придут ей на помощь утонченные чувства и умное тело.

Он склоняет голову, и на его лице в черной бархатной маске, обрамленном пышной шевелюрой, сверкает улыбка:

— Вот для чего собрались мы здесь, в Отеле Веселой Науки, учиться искусству вести беседу, развлекать, блистать остроумием, а также и более простым, но тоже немаловажным утехам, располагающим к любви, таким, как хороший стол и изысканное вино.

де Жермонтаз (громко перебивая):

— О, вот это мне больше подходит! Чувства — это все ерунда! Я съедаю половину дикого кабана, трех куропаток, полдюжины цыплят, выпиваю бутылку шампанского — и пошли, красотка, в постель!

Жоффрей (глядя на него с отвращением и презрением):

— Ну, если красотка зовется госпожой де Монмор, господин племянник архиепископа, то после она рассказывает, что в постели вы умеете оглушительно храпеть — и только!

де Жермонтаз (добродушно):

— Она рассказывает это? О, предательница!

Дружный хохот прерывает толстого шевалье, но он, добродушно снеся насмешки, поднимает серебряную крышку с одного из блюд и двумя пальцами выхватывает оттуда куриное крылышко:

— У меня так — уж если я ем, то ем. Я не валю все в одну кучу, как вы.

Жоффрей (глядя на него с отвращением и презрением, тихо):

— Грубая свинья. С каким наслаждением я смотрю на вас! Вы — воплощение всего, что мы вытравляем из наших нравов, всего, что мы ненавидим…

Сидя на противоположном конце огромного стола, Анжелика смотрит на мужа — он одет в бархатный темно-красный костюм, расшитый брильянтами. Маска на его лице и черные кудри оттеняют белизну высокого воротника из фламандских кружев, манжет и длинных подвижных пальцев, унизанных перстнями. Анжелика в белом платье, как в день свадьбы. Теперь уже она знает в лицо каждого гостя. Большинство окружающих ее в этот вечер парочек не были законными супругами. Д’Андижос пришел с любовницей, пылкой парижанкой, госпожа де Сожак, жена магистрата из Монпелье, нежно склоняет свою темную головку на плечо какого-то капитана с золотистыми усами. Несколько кавалеров, которые пришли одни, подсели к тем свободомыслящим дамам, что осмелились явиться на знаменитый Праздник любви без провожатых. Все эти роскошно одетые мужчины и женщины словно излучают молодость и красоту. В пламени свечей и факелов сверкают их украшения из золота и драгоценных камней. Анжелике кажется, что она слишком проста для такого общества, что она здесь неуместна, как полевой цветок среди пышных роз. Но на самом деле сегодня она особенно хороша и держится, ничуть не хуже других знатных дам. Тем временем, на противоположном конце стола разгорелся спор между Сербало и мессиром де Кастель-Жалоном.

Кастель-Жалон (огорченно):

— Я гол как сокол. Но клянусь, чтобы быть любимым, не обязательно быть богатым.

Сербало:

— И все-таки такой любви будет недоставать утонченности.

Кастель-Жалон (возражая):

— А я уверен, что любовь…

Сербало:

— Любовь в нужде чахнет…

Жоффрей де Пейрак смеется и, успокаивая спорщиков, протягивает вперед руки:

— Мир, мессиры. Любовь аристократична. Чтобы заниматься любовью, надо быть свободным от забот о хлебе насущном, нельзя допустить, чтобы они торопили вас, заставляя считать дни. Итак, мессиры, будьте богаты и одаривайте своих возлюбленных драгоценностями. Блеск, рождающийся в глазах женщины при виде красивого ожерелья, легко может перейти в огонь любви. Лично я нахожу обворожительным взгляд, который нарядная женщина бросает на себя в зеркало. Сударыни, не пытайтесь убедить меня в обратном, не будьте лицемерны. Неужели вам понравится мужчина, если он настолько пренебрегает вами, что даже не старается сделать вас еще красивее?

Дамы, смеясь, начинают перешептываться.

Кастель-Жалон (печально):

— Но я беден! Пейрак, не будь так жесток, верни мне надежду!

Жоффрей (уверенно):

— Будь богат!

Кастель-Жалон (печально):

— Легко сказать!

Жоффрей (уверенно):

— Кто хочет, тот добьется. Или, на худой конец; хотя бы не будь скуп. «Скупость — наибольший враг любви». Если ты нищ, не скупись на время, на обещания, иди на безумства и, главное, заставь свою подругу смеяться. «Скука — это червь, который гложет любовь». Но все-таки я тебя утешу, дорогой Кастель-Жалон: «Любви заслуживает лишь достойный».

Анжелика, не отрывая глаз, смотрит сквозь голубоватый дым курильниц на другой конец стола, где вырисовывается фигура в красном — ее муж. Видит ли он ее? Бросает ли ей хоть один призывный взгляд из-под маски, которой он закрыл свое изуродованное лицо? Или же он забыл о ней и, как истый эпикуреец, бездумно наслаждается этой изящной словесной битвой? Неожиданно юный герцог Форба де Ганзак воскликнул, немного привстав:

— Знаете, я совершенно сбит с толку.  Я впервые здесь, в Отеле Веселой Науки, и, откровенно говоря, ожидал увидеть прелестную свободу нравов, а не услышать столь строгие слова: «Любви заслуживает лишь достойный». Неужели, чтобы покорить наших дам, мы должны стать святыми?

Вдовушка (смеясь):

.— Упаси вас боже, герцог.

Жоффрей (возражает):

 — Почему вы считаете, что достойный — это обязательно святой? Достойный человек способен на безумства, он весел, любезен, отважен, он сочиняет стихи, а главное — намотайте себе на ус, мессиры, — он великолепный любовник, всегда полный сил. Наши отцы противопоставляли любви куртуазной, возвышенной — любовь плотскую, низменную. А я говорю вам: соединим их воедино. Надо любить по-настоящему, всей душой и телом!

Помолчав, он продолжает более тихим голосом:

— Но тот, кто хочет изведать любовь, обязан обуздать свое сердце и свои чувства, следуя совету Ле Шаплена: «У возлюбленного должна быть только одна возлюбленная. У возлюбленной должен быть только один возлюбленный». Итак, выбирайте себе друга по сердцу, любите, а когда охладеете — расстаньтесь, только не будьте легкомысленными любовниками, которые опьяняются страстью, как пьяницы вином, не пейте из всех кубков одновременно и не превращаете храм любви в скотный двор.

де Жермонтаз (оторвавшись от своей тарелки):

— Клянусь святым Севереном! Если бы мой дядя-архиепископ слышал вас, он был бы совсем сбит с толку. То, что вы говорите, ни на что не похоже. Меня никогда ничему подобному не учили.

Жоффрей (презрительно):

— Вас вообще мало чему учили, шевалье де Жермонтаз. То, что я сказал, — это просто человеческая мудрость. Любовь — враг излишеств. В ней, как и в еде, следует отдавать предпочтение не количеству, а качеству. Истинное наслаждение кончается, когда начинается распутство, ибо, погрязнув в нем, приходишь к отвращению. Разве тот, кто жрет, как свинья, и наливается вином, как бездонная бочка, способен упиваться прелестью изысканного поцелуя?

де Жермонтаз (добродушно проворчал с набитым ртом):

— Должен ли я узнать в этом портрете себя?

Лакеи уносят блюда, а восемь маленьких пажей входят с корзинами, наполненными розами и фруктами. Перед каждым гостем ставят тарелки с драже, с изюмом и разными сластями.

Сербало:

— Мне было весьма приятно услышать, с какой простотой говорите вы о плотской любви. Представьте себе, я безумно влюблен. Но, увы, моя подруга слишком добродетельна!

Злоключения Сербало всех позабавили. Когда шум улегся, Жоффрей де Пейрак продолжает:

— Наберись терпения, Сербало, и не забывай, что именно добродетельные девушки могут достигнуть вершин сладострастия. Но любовник должен проявить много искусства, чтобы побороть ее сомнения, порожденные тем, что она считает любовь грехом. А теперь я процитирую тебе несколько поучений: «Наслаждаясь любовью, не доводи любимую до пресыщения», «Даруешь ли ты наслаждение или вкушаешь его, всегда сохраняй некоторую долю целомудрия» и, наконец, «Будь всегда слугой своей дамы».

Один из гостей (протестует):

— Я нахожу, что вы слишком балуете дам! (Он тут же получает за это несколько шлепков веером). — Если послушать вас, то нам, мужчинам, остается только умирать у их ног.

Любовница Бернара д’Андижоса (одобрительно):

— Да ведь это же прекрасно. Знаете, как мы, парижские жеманницы, называем тех, кто волочится за нами? «Умирающие»!

маркиз д’Андижос (мрачно):

— А я не хочу умирать. Пусть умирают мои соперники!

Гость 1: Неужели следует потакать всем дамским капризам?

Жоффрей: — Бесспорно…

Гость 2: Они будут нас презирать за это…

Гость 3: И изменять нам…

Гость 4: И нужно мириться с тем, что тебе изменяют?

Жоффрей:

— О нет! Вызывайте своих соперников на дуэль, мессиры, и убивайте их. «Кто не ревнует, тот не умеет любить», «Сомнения в любимой даме лишь разжигают страсти пламя».

Маркиз д’Андижос (весело):

— Ну и дьявол этот Шаплен, все предусмотрел!

Все смеются. Анжелика подносит рюмку к губам. От вина кровь играет в ее жилах, и ей весело.

Гость 1: Спой нам, спой. Золотой голос королевства

Музыканты, сидевшие на хорах, заиграли тише. Анжелика видит, как молодая вдовушка положила голову на плечо юного герцога. Нежными пальчиками она берет пастилки и кладет ему в рот. Они улыбаются друг другу.

На темном бархатном небе появилась луна, круглая и чистая. По знаку Жоффрея де Пейрака слуга одну за другой тушит все свечи. Становится очень темно, но постепенно глаза привыкают к мягкому свету луны. Все переходят на шепот, и среди внезапной тишины слышно, как вздыхают обнявшиеся парочки. Несколько пар поднялись из-за стола, и теперь бродят кто в саду, кто по открытым галереям, овеваемым благоухающим ночным ветерком.

Жоффрей:

— Сударыни, и вы, судари, будьте желанными гостями Отеля Веселой Науки. В этом доме для вас приготовлены комнаты. Там вас ожидают тонкие вина, сласти и удобные постели. Если характер у вас угрюмый — спите в них одни. А пожелаете, пригласите к себе друга на час… или на всю жизнь. Ешьте, пейте, любите друг друга, но будьте скромны, ведь, «чтобы сохранилась сладость любви, ей нужна тайна». И еще один совет, помните: «Нетерпеливый мужчина и бездеятельная женщина не получат удовольствия от любви».

С этими словами, он отодвигается от стола вместе с креслом, скрестив ноги, резким движением закидывает их на стол, берет гитару и начинает петь. Его лицо, закрытое маской, обращено к луне.

Анжелика чувствует себя страшно одинокой. Нельзя безнаказанно беседовать о любви, о ее утехах, ибо невольно поддаешься ее сладостному томлению. Почти все гости разбрелись по дворцу, и лишь несколько парочек нежно воркуют, стоя у окон, с рюмкой розового ликера в руке. Госпожа де Сожак целуется со своим капитаном. Долгий теплый вечер, тонкие вина, изысканные блюда, приправленные различными специями, музыка и цветы — все это сделало свое дело и ввергло Отель Веселой Науки во власть любовных чар. Человек в красном продолжает петь, но и он одинок. Анжелика сначала пожирает его страстным взглядом, затем она закрывает глаза и погружается в атмосферу чарующего голоса мужа, на ее лице появляется мечтательная полуулыбка. Закончив петь, граф принимается тихо наигрывать на гитаре, по-прежнему не замечая Анжелики. Огорченная, но упрямая в своей гордости, Анжелика встает из-за стола и бесцельно бредет по дворцу. Спускаясь по парадной лестнице, она встречает обнимающуюся парочку. Женщина что-то быстро шепчет, словно читает жалобную молитву. Дворец наполнен вздохами. Анжелика в своем белом платье бродит по парку. По лестнице неуверенным шагом спускается шевалье де Жермонтаз. Тяжело дыша, он подходит к Анжелике.

де Жермонтаз (зло):

— Чтоб они сдохли, все эти слащавые кривляки южане! Моя подружка до сих пор была такой покладистой, а тут вдруг залепила мне пощечину. Я, видите ли, недостаточно деликатен для нее. Ломаки вроде вас дразнят меня, словно быка. С женщинами у меня один разговор…

Тут, он грубо хватает Анжелику за руку и, резко рванув ее к себе, прижимается к ее губам своим жирным слюнявым ртом. Она отбивается, дрожа от отвращения.

Картина двенадцатая.

Жоффрей (холодно, медленно):

— Мессир де Жермонтаз!

Жермонтаз в тоже мгновение выпускает девушку из своих рук и оборачивается на голос графа. Анжелика (и зритель) в ужасе видит мужа, стоящего на верхней ступеньке лестницы. Он нарочито медленно поднимает руку, срывает с лица маску и резко отбрасывает ее в сторону. Его лицо искажено гневом. Медленно, специально подчеркивая свою хромоту, он спускается вниз по лестнице и в его руке блестит шпага, вынутая из ножен. Жермонтаз, слегка покачиваясь, отступает. Вслед за Жоффреем де Пейраком по лестнице спускаются Бернар д’Андижос и мессир де Кастель-Жалон. Племянник архиепископа затравлено поворачивает голову в сторону сада и видит за своей спиной Сербало.

Жермонтаз (трезвея, бормочет в страхе):

— Да это… это ловушка. Вы хотите меня убить!

д’Андижос (зло, презрительно):

— Ты сам устроил себе ловушку, свинья! Ты вздумал обесчестить жену человека, который оказал тебе гостеприимство!

Анжелика дрожащей рукой тщетно пытается стянуть на груди разорванный корсаж. Она не на шутку взволнована и в страхе переводит взгляд с мужа на Жермонтаза. В это время друзья графа окружают ее, оттесняя с места событий. Граф продолжает наступать, и внезапно его нескладная фигура обретает гибкость, как у акробата. Подойдя к Жермонтазу, он, ткнув шевалье кончиком шпаги в живот, коротко бросает:

— Защищайся!

Тот молниеносно выхватывает свою шпагу, и они скрещивают оружие. Несколько мгновений мужчины сражаются так ожесточенно, что чашки эфесов дважды бьются друг о друга, а лица противников оказываются совсем рядом. Но граф де Пейрак каждый раз проворно уворачивается от удара. Его ловкость с лихвой компенсирует физический недостаток. Когда Жермонтаз прижимает его к лестнице, вынуждая подняться на несколько ступеней, он внезапно перепрыгивает через перила, и шевалье едва успевает обернуться, чтобы встретить противника лицом к лицу. Жермонтаз начинает выдыхаться. Он мастерски фехтует, но не в силах выдержать такой бешеный темп. Шпага графа разрывает ему правый рукав, царапая руку. Рана неглубокая, но сильно кровоточит; рука, держащая шпагу, постепенно немеет. Шевалье становится драться все труднее. В его больших круглых глазах появляется панический ужас. Зато в глазах Жоффрея де Пейрака горит зловещий огонь, и нет пощады. В них можно прочесть смертный приговор. Анжелика до боли кусает губы, но не осмеливается шелохнуться. Внезапно она зажмуривается. Раздается глухой, протяжный вскрик, словно ухнул, опуская топор, лесоруб. Она медленно разжимает веки и видит, шевалье де Жермонтаза, лежащего распростертым на мозаичных плитах. В боку у него торчит рукоятка шпаги, а великий лангедокский хромой с улыбкой склонился к нему.

Жоффрей (тихо, холодно, медленно):

— «Слащавые кривляки»!

С этими словами, Пейрак резко выдергивает шпагу, схватив ее за рукоятку. Слышится мягкий всплеск, и Анжелика видит на своем белом платье брызги крови. Ей становится нехорошо, все плывет перед глазами и, чтобы не упасть, она прислоняется к стене. Жоффрей де Пейрак приближается к ней вплотную. По его лицу струится пот, а худая грудь тяжело, словно кузнечные мехи, вздымается и опускается под красным бархатным камзолом. Однако его внимательный взгляд по-прежнему сохраняет живой блеск и остроту. Он встречается взором с ее зелеными, затуманенными от волнения глазами, и улыбка медленно раздвигает его губы. Жоффрей протягивает жене руку и  повелительно говорит:

— Идем.

В домике на Гаронне, в их спальне все приготовлено к приезду хозяев. На балконе около кушетки стоят фрукты, в медном тазу охлаждаются бутылки с вином, но дом кажется пустынным.

Анжелика и граф сидят на кушетке. Она смущенно пытается привести в порядок лиф платья, стараясь уйти глазами от пытливого взгляда мужа. Он задумчиво, нежно и с полуулыбкой наблюдает за ее смущением. Потом, скрывая свое нетерпение, одной рукой привлекает ее к себе, а второй нежно берет за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Их взгляды встречаются: его глубокий, страстный; ее растерянный, любопытный. Оба излучают нежность и любовь. Несколько секунд они рассматривают друг друга, словно видя впервые, затем их губы тянутся навстречу друг другу и сливаются в поцелуе, сначала осторожном, а потом все более страстном и настойчивом. Когда же, они, опьяненные любовью, наконец,  размыкают уста и смотрят друг на друга, Анжелика, улыбается, Жоффрей же напротив, глядит на жену нежно, но серьезно.

Анжелика (взволнованным шепотом):

— Почему вы не улыбаетесь? Вы все еще сердитесь? Клянусь вам, я не виновата в этом…

Жоффрей (прерывая ее оправдания, ласково):

— Знаю, дорогая.

Он глубоко вздыхает и продолжает глухим, обжигающе страстным голосом, пронизывая Анжелику своим горящим взглядом:

— Не могу сейчас улыбаться, слишком долго я ждал этой минуты, и сейчас мне больно от счастья. Ни одну женщину я никогда не любил так, как тебя, Анжелика, и мне кажется, что я любил тебя еще до того, как узнал. И когда я увидел тебя… Да, именно тебя я ждал. Но ты с надменным видом проходила мимо, близкая и недосягаемая, как болотные эльфы. И я делал тебе шутливые признания, боясь, что ты с ужасом оттолкнешь или высмеешь меня. Ни одну женщину я не ждал так долго, ни с одной не проявил столько терпения. А ведь ты принадлежала мне по закону. Раз двадцать я уже готов был взять тебя силой, но мне нужно не только твое тело, мне нужна твоя любовь. И вот сейчас, когда ты здесь, когда ты, наконец, моя, я не могу простить тебе те муки, которые ты мне причинила. Не могу простить…

Она глядит ему прямо в лицо, которое уже не пугает ее, и вдруг игриво улыбается:

Анжелика (страстным шепотом):

— Отомсти мне…

Жоффрей вздрагивает и тоже улыбается:

— Ты больше женщина, чем я предполагал. Ах, не подстрекайте меня. Вы еще попросите пощады, мой очаровательный противник!

С этими словами Жоффрей легко подхватывает ее на руки, несет в комнату, бережно опускает на постель и начинает осыпать ее лицо, шею, руки поцелуями. С этого момента Анжелика перестает принадлежать себе. Губы, уже однажды опьянившие ее, снова повергают ее в водоворот неведомых прежде ощущений, память о которых оставила у нее смутную тоску. Все пробудилось в ней в предчувствии высшего блаженства, которому ничто теперь не может помешать. Прерывисто дыша, она откидывается назад, пытаясь ускользнуть от его ласк, которые открывают ей все новые и новые истоки наслаждения. В комнате полумрак. Камера уходит от героев на интерьер. Снова в кадре герои, но не крупным планом, а со стороны, их силуэты несколько размыты в полутьме. Камера фиксирует лишь фрагменты их обнаженных тел, полуприкрытых простынями. Рука Жоффрея медленно поднимается по обнаженной голени, бедру Анжелики; ее руки, блуждающие по его спине, плечам, погружающиеся в черные волосы; лицо графа, склоненное к лицу жены, он целует ее губы, шею спускается к груди, камера выхватывает крупным планом лицо Анжелики, пронизанное страстью и негой, ее затуманенный взор…  Она закрывает глаза…

Смена кадра. Вытянувшись на ложе, Анжелика постепенно приходит в себя. Мягкая индийская шаль защищает ее тело от легкого ночного ветерка. Она смотрит на Жоффрея де Пейрака. Он стоя наливает в бокалы прохладное вино. В лунном свете его тело кажется совсем черным. Вдруг безмятежность на ее лице сменяется тревогой.

Анжелика (с тревогой):

— Шевалье де Жермонтаз. О, Жоффрей, я совсем забыла! Ведь вы убили племянника архиепископа.

Жоффрей (подходит к постели, садится и протягивает ей бокал, ласково):

— Не думайте об этом. Он сам вынудил меня, ведь есть же свидетели. Вот если бы я простил его, тогда бы меня осудили. Боже мой, дорогая, (шепотом, страстно) вы еще прекраснее, чем я думал.

Он, едва касаясь, пальцем обводит округлость ее белого и упругого живота. Она улыбается и блаженно вздыхает. Жоффрей ложится рядом с Анжеликой на кровать и тихо смеется:

— Подумать только, архиепископ сейчас смотрит со своей башни на Отель Веселой Науки и проклинает мое распутство! О, если бы он знал, что я в это время вкушаю «плоды преступной страсти» со своей собственной женой, союз с которой он сам благословил!

Анжелика (с притворным возмущением):

— Вы неисправимы. Ведь верно, если существует два способа делать что-то, вы обязательно изыскиваете третий. Вы могли, к примеру, или найти себе любовницу, или честно выполнять свой супружеский долг. Но вам нужно было так обставить нашу брачную ночь, чтобы я в ваших объятиях чувствовала себя грешницей.

Жоффрей (медленно, искушая):

— Приятнейшее чувство, не правда ли?

Анжелика (с притворным возмущением):

— Замолчите, Жоффрей! Вы просто дьявол! Признайтесь, что сами вы ловко увернулись от греха после своей проповеди, а гостям это вряд ли удалось. До чего же искусно вы вовлекли их в то, что его преосвященство называет «развратом»… И я совсем не убеждена, что вы человек… безопасный!..

Жоффрей (перемежая речь поцелуями):

— А вы, Анжелика, обольстительный голенький каноник. Не сомневаюсь, что благодаря вам моя душа получит отпущение грехов. У многих народов представления о нравственности совсем иные, чем у нас, но это не мешает им быть благородными и счастливыми. Под своими великолепными одеждами мы скрываем неотесанность души и грубость чувств, и я мечтаю увидеть, как женщины и мужчины станут более утонченными, и наша Франция обретет славу самой любезной страны. Нет, Анжелика, мой ангел, меня не гложет совесть, и я не собираюсь каяться в грехах…

С этими словами он склоняется к лицу Анжелики, она обнимает его за шею, и их губы снова соединяются в страстном поцелуе…

Картина тринадцатая.

Карета с гербом графа де Пейрака, сопровождаемая несколькими всадниками (карета пуста, во всадниках можно узнать Анжелику, Жоффрея, дАндижоса, Берналли на лошадях и Беше на муле), едет по крутой горной дороге в деревню Сальсинь департамента Од. Анжелика уже порядком утомлена. Жарко, на дороге столбом стоит пыль. Под убаюкивающий, равномерный шаг своей лошади она с неприязнью наблюдает за монахом Конаном Беше, который тащится на муле, до земли свесив длинные тощие ноги в сандалиях. Монах этот высокий, сухопарый мужчина, с нависшими бровями, из-под которых лихорадочно блестят слегка косившие, близко посаженные глаза фанатика. Из монашеской сутаны торчит длинная и худая жилистая шея. Вдруг она слышит тяжелый вздох Берналли:

— Ну и дорога!

Жоффрей:

—Мы уже почти приехали.

Жоффрей де Пейрак, кажется, чем-то озабочен, что случается с ним не часто. Он приближается к жене и, глядя на Беше, говорит:

— Архиепископ дал мне понять, что забудет о смерти племянника, если я поделюсь с ним секретом получения золота, и прислал этого монаха. Но не нравится мне этот Беше! Он не только, ничего не поймет, но еще все истолкует по-своему, ведь у него в голове такая путаница. Я уж предпочел бы объяснить все самому архиепископу, однако ему нужен «ученый свидетель». Но это просто смешно. Им может быть кто угодно, только не этот святоша!

Анжелика (возражая):

— Но насколько я слышала, многие великие ученые тоже были монахами.

Граф, с трудом сдерживая досадливый жест:

— Я этого не отрицаю и скажу даже больше: в течение многих веков вся мировая культура была достоянием церкви, которая бережно сохраняла ее. Но в наше время церковь погрязла в схоластике. Наука отдана во власть фанатиков, готовых отрицать бесспорную истину, если они не могут связать с теологией какое-нибудь явление, которое объясняется лишь естественными законами.

Он умолкает, затем, наклонившись совсем близко к Анжелике, глядя ей в глаза, с улыбкой произносит:

— Но, Вы тоже свидетель, я выбрал в свидетели вас.

Все спешиваются, подходит саксонец Фриц Хауэр, чтобы проводить приехавших. Каменоломня расположена у подножия горы. На огромном участке — пятьдесят туазов в длину и пятнадцать в ширину  вскрыта жила, и здесь при помощи железных и деревянных клиньев от нее откалывают серые глыбы камней, которые затем грузят на тележки и отвозят к жерновам.

Жоффрей (делая всем пригласительный жест и предлагая жене руку):

— Идемте господа…

Монах удивленно глядит на Анжелику:

— Госпожа графиня тоже пойдет с нами, и будет присутствовать при наших беседах и проведении опытов, в которые вы согласились посвятить меня? Мессир граф, вы же ученый и знаете, что присутствие женщины при опытах — это вопиющее нарушение традиций алхимии, которые гласят, что при противоположных флюидах нельзя достичь никаких результатов…

Граф с оскорбительной иронией оглядывает своего гостя. Он знает, как этот насмешливый взгляд ошеломляет тех, кто видит его впервые, и со злорадством пускает в ход свое оружие:

— Представьте себе, отец мой, что в моей науке результаты опытов не зависят ни от настроения, ни от пола присутствующих…

Монах недоверчиво смотрит на графа, качая головой и оглядываясь:

— Ну и где же здесь золото? Я вижу лишь тяжелый серый песок, который ваши рабочие получают из размолотого зеленовато-серого камня.

Жоффрей:

— Сейчас вы все увидите в саксонской плавильне.

Они спускаются ниже, где под навесом стоят закрытые каталонские печи. От кузнечных мехов, каждый из которых раздувают двое мальчишек, на них веет обжигающим, удушливым жаром. Граф приглашает всех зайти в прилегающее к навесу помещение. Там вдоль стен, в несколько рядов сделаны полки. На них стоят всевозможные сосуды и колбы с наклеенными этикетками, испещренными кабалистическими знаками и цифрами.

Жоффрей (показывая на полки):

— Здесь у меня хранится запас разных ингредиентов. В той комнате, в глубине, — порода, содержащая золото, хотя оно и не видно глазу, а вот, например, мышьяковый минерал и различные руды, дающие при плавке серебро. Вот серебряная руда из Мексики.

Беше (недоверчиво):

— Мессир граф изволит смеяться над жалкими познаниями монаха, утверждая, что это восковое вещество — серебро. Лично я не вижу здесь и намека на драгоценный металл.

Жоффрей (невозмутимо):

— Сейчас я вам его покажу.

Де Пейрак берет большой кусок древесного угля, достает из сосуда на полке сальную свечу, зажигает ее от пламени печи, железным прутом делает небольшое углубление в куске угля, кладет туда кусочек «мексиканского серебра», которое и в самом деле грязного серовато-желтого цвета, добавляет туда немного буры, потом берет изогнутую медную трубочку, подносит ее к пламени свечи и, дуя в нее, ловко направляет пламя в углубление, где находятся руда и бура. Они плавятся, вздуваясь и изменяя цвет, потом на поверхности появляются металлические пузырьки, которые постепенно сливаются в один блестящий шарик (свои действия граф комментирует, произнося следующее: «в это углубление в куске угля, я кладу «мексиканское серебро» и немного буры, при расплавлении которых, мне удается извлечь из породы чистое серебро»). Граф де Пейрак откладывает свечу и кончиком ножа достает крошечный сверкающий слиток.

Жоффрей (показывая слиток монаху и остальным):

— Вот расплавленное серебро, которое я добыл на ваших глазах из этой странной на вид породы.

Беше (изумленно):

— И вы с такой же легкостью превращаете металл в золото?

Жоффрей (с оскорбительной иронией):

— Я ничего ни во что не превращаю, я лишь извлекаю драгоценные металлы из руды, в которой они содержатся, но не в чистом виде.

Монаха его слова явно не убеждают. Он недоверчиво покашливает и оглядывается:

— А что это за трубы и остроконечные ящики?

Жоффрей (объясняет):

— Это система для подачи воды, заимствованная у китайцев, она служит для опытов по промывке и добыче золота из песка при помощи ртути.

Монах, покачивает головой, затем боязливо подходит к одной из гудящих печей:

— Спору нет, у вас все великолепно оборудовано, но я не вижу здесь ничего, что хотя бы отдаленно походило на «философское яйцо» и «атанор» — химическую печь, или иначе, на знаменитый «дом премудрого цыпленка».

Граф чуть не задыхаясь от смеха:

— Простите меня, отец мой, но философское яйцо у меня в голове!

Беше (возбужденно):

— Вы святотатствуете!

Анжелика (удивленно):

— Что это такое — «цыпленок» и «философское яйцо»? Я никогда об этом не слышала.

Беше бросает на нее презрительный взгляд. Но, увидев, что граф де Пейрак едва скрывает улыбку, решает удовлетвориться хотя бы такой скромной аудиторией.

— Именно в философском яйце рождается философский камень. Получается философский камень из очищенного золота — Солнца — и чистого серебра — Луны, к которым надо добавить живое серебро — Меркурий. Алхимик подвергает их в философском яйце действию огня — Вулкана, который должен то усиливаться, то уменьшаться, что вызывает в этой смеси мощное развитие зачаточных свойств Венеры, и зримый результат этого свойства — регенеративное вещество, философский камень. После этого реакции в яйце будут развиваться в определенном порядке, и это позволяет следить за преобразованием вещества. В основном надо обращать внимание на три цвета: черный, белый и красный. Они указывают: первый — на разложение, второй — на расплавление и третий — на образование философского камня. Всемирный дух заключен в золоте, но — увы! — он бездействует, он заперт в нем. И только истинный мудрец может освободить его.

Жоффрей (мягко, пряча улыбку):

— Каким же способом, отец мой, вы освобождаете этот дух, который является основой всего и заперт в золоте?

Но ирония не отрезвляет монаха. Он откинул голову назад и пребывает во власти своей давней мечты:

— Чтобы освободить его, нужен философский камень. После многолетних поисков я имею право, как мне кажется, утверждать, что достиг некоторых результатов. Так, соединив философскую ртуть — женское начало — с золотом — мужским началом, я поместил эту смесь в химическую печь, в «дом премудрого цыпленка», святая святых алхимика. Смесь находилась в реторте безукоризненно овальной формы, герметически закупоренной, чтобы ни одна малость вещества не могла улетучиться, эту реторту я поставил в тазик, наполненный золой, и уже этот тазик поместил в печь. И вот под действием огня, который я беспрерывно поддерживал на определенном уровне, ртуть своим теплом и содержащейся в ней серой постепенно растворила золото. Через полгода у меня получился черный порошок, который я назвал «вершинной тьмой». При помощи этого порошка мне удалось преобразовать поверхность металлических предметов в чистое золото, но я ни разу не сумел преобразовать весь предмет целиком!

Жоффрей (иронично с веселым огоньком в глазах):

— Однако, отец мой, вы, наверно, пытались укрепить это умирающее начало?

Беше (увлеченно):

— Да. В первый раз: в течение двенадцати дней я настаивал в навозе соки травы Меркурия — пролески, портулака и чистотела. Затем я дистиллировал этот настой и получил жидкость красного цвета. Я снова поставил ее в навоз. В жидкости появились черви, которые постепенно пожирали друг друга, и, наконец, остался один. Я откармливал его теми тремя растениями, из которых выжимал сок вначале, откармливал до тех пор, пока он не стал жирным. Тогда я сжег его, а пепел смешал с купоросным маслом и порошком «вершинная тьма». Но действие порошка усилилось лишь самую малость.

дАндижос (с отвращением):

— Фу!

Анжелика в ужасе бросает взгляд на мужа, но тот слушает монаха с невозмутимым видом.

Жоффрей (забавляясь):

— А во второй раз?

Беше (увлеченно):

— Во второй раз во мне зажглась было великая надежда. Один путешественник, потерпевший кораблекрушение в дальних краях, дал мне земли, на которую, как он утверждал, до него не ступала нога человеческая. Ну а девственная земля содержит семя или зародыш металлов, другими словами — настоящий философский камень. (жалобно) Но видимо, эта горсть земли не была девственной, потому что я не добился того, чего хотел.

Теперь уже и Анжелике хочется рассмеяться, и, чтобы скрыть это, она торопливо спрашивает:

— Жоффрей, вы же как-то рассказывали мне, что тоже потерпели кораблекрушение, и вас выбросило на пустынный туманный остров, покрытый льдом?

Монах Беше вздрагивает, точно очнувшись ото сна, глаза его вспыхивают огнем, и он хватает графа де Пейрака за плечи.

— Вас выбросило на необитаемый остров, и Вы нашли философский Камень? Я так и знал! За горстку этой девственной земли я бы отдал жизнь и даже душу.

Жоффрей (убирая со своих плечей руки монаха, насмешливо):

— Увы, отец мой, должен признаться, что мне и в голову не пришло привезти ее.

Монах бросает на него мрачный, подозрительный взгляд, и Анжелика понимает, что тот не верит графу. Все покидают помещение и выходят под навес, где стоят закрытые каталонские печи.

Беше (осеняя себя крестом):

— Могу я узнать, мессир граф, что за вязкая масса плавится вон там, в этой адской печи? —

Жоффрей:

— Это все тот же самый тяжелый серый песок, который, как вы видели, добывают на руднике, но только промытый и высушенный.

Беше (скептически):

— Так, по-вашему, эта серая пыль содержит золото? Насколько я заметил, в ней не блеснуло ни единой крупинки.

Жоффрей:

— И все же это золотоносная руда. (к мастеру-саксонцу) — Фриц, если пора, добавь свинец.

Масса в печи раскалена до предела, она плавится и кипит. Клубы белого пара вырываются наружу. Затем, когда пламя уменьшилось, двое саксонцев в кожаных фартуках подвозят на тележке несколько слитков свинца и кидают их в вязкую массу. Масса в печи становится жиже и перестает бурлить. Саксонец помешивает ее длинной зеленой палкой. Тогда масса начинает пузыриться, затем вспенивается. Фриц Хауэр, в несколько приемов, снимает пену огромными шумовками. После этого он снова мешает массу. Наконец он нагибается к отверстию внизу печи, под тиглем, вытаскивает оттуда затычку, и в заранее приготовленную изложницу течет серебристая струйка.

Заинтересованный монах подходит ближе:

— Но это всего-навсего свинец.

Жоффрей (насмешливо):

— Как всегда, согласен с вами.

Но монах вдруг пронзительно начинает кричать:

— Я вижу три цвета.

Задыхаясь, он показывает на охлаждающийся слиток, который отливает радужными цветами. Руки монаха дрожат, он бормочет:

— Философский камень! Я увидел философский камень!

дАндижос (смеясь):

— Похоже, наш монах спятил.

Жоффрей де Пейрак, снисходительно улыбаясь, объясняет:

— Алхимики упорно считают, что появление трех цветов связано с философским камнем и превращением металлов в золото. А на самом деле это явление сродни радуге и не играет большой роли.

Вдруг монах грохается перед графом на колени. Раздосадованный глупым поведением монаха, граф сухо говорит:

— Встаньте, отец мой. Вы пока еще ничего не увидели толком и сейчас сами в этом убедитесь. Должен вас огорчить, но здесь нет никакого философского камня.

Рабочие мокрыми тряпками берут еще горячий слиток, кладут на тележку и подвозят его к маленькой печи, которая стоит на раскаленном докрасна горне.

Жоффрей:

— Это печь для «купелирования», изготовленная из костей животных.

 Кирпичи центральной камеры печи, образующие нечто вроде открытого тигля, очень белые, легкие и пористые. Красный от жары и возбуждения монах Беше при виде печи начинает креститься.

Граф, не выдержав, смеется (к Берналли):

— Посмотрите, до чего наши работы довели этого великого ученого. А ведь во времена греков и римлян купелирование на костной золе было детской игрой!

Но, все же Беше не отступает перед ужасным зрелищем. Бледный, перебирая четки, он пристально наблюдает за приготовлениями старого саксонца и его подручных. Один из рабочих подсыпает уголь в горн, другой раздувает с помощью педали мехи, и свинец начинает плавиться и стекать в круглое углубление в печи, выложенное кирпичами из костной золы. Когда расплавляется весь слиток, огонь в печи еще усиливают, и металл начинает дымиться. По знаку старого Фрица появляется мальчишка с мехами, к которым прикреплена небольшая трубка из огнеупорной глины. Горный мастер кладет эту трубку на край тигля и принимается нагнетать холодный воздух на темно-красную поверхность расплавленной массы. Вдруг воздух над металлом со свистом начинает светиться, белесое пятно в том месте, куда он попадает, становится ярче, больше, делается ослепительно белым и постепенно распространяется на всю поверхность металла. Молодые подручные поспешно выгребают из печи все горящие угли. Большие мехи тоже остановлены. Купелирование продолжается без огня — металл кипит, и это поразительное зрелище. Время от времени он покрывается темной пленкой, потом она разрывается, и клочья ее танцуют в сверкающей расплавленной массе, а когда такой плавучий островок касается стенки тигля, пористые кирпичи, словно по волшебству, втягивают его, и поверхность металла становится еще более гладкой и ослепительной. Одновременно мениск металла уменьшается прямо на глазах. Постепенно он достигает размеров большой лепешки и темнеет.

Монах молчит. У него был отсутствующий, невидящий взгляд. Тем временем Фриц Хауэр хватает щипцами эту блестящую металлическую лепешку, окунает ее в воду и подносит своему хозяину.

Беше (восторженным шепотом):

— Чистое золото!  Могу ли я взять маленький кусочек этого металла, чтобы показать его архиепископу.

Жоффрей:

— Возьмите для него всю лепешку и, как следует, объясните ему, что это золото, которое мы извлекли из недр наших Корбьер, из руды, в которой оно содержалось. Вы видели, как сначала к породе был добавлен свинец, который затем, при помощи «купелирования» на костной золе, вобрал в себя все примеси, высвободив из руды, содержащееся в ней золото. Так что дело его преосвященства — отыскать в своих владениях месторождения, которые принесут ему богатство.

Конан Беше тщательно заворачивает драгоценную лепешку в носовой платок и ничего не отвечает.

На обратном пути, Анжелика едет в карете с Берналли. Граф и Бернар д’Андижос значительно отстали, чтобы не глотать пыль, поднимаемую экипажем. Впереди едут на лошадях два лакея. Дорога все сужается и петляет. После одного из поворотов карета со скрипом останавливается. Несколько всадников преграждают им путь.

Берналли (выглянув из дверцы кареты):

— Не беспокойтесь, сударыня, это всего-навсего слуги какого-то встречного экипажа.

Анжелика (с беспокойством):

— Но, мы ни за что не разъедемся на такой узкой отвесной дороге.

Слуги де Пейрака и владельца встречного экипажа начинают рьяно переругиваться, причем последние дерзко угрожают, что они заставят карету мессира де Пейрака повернуть обратно, и в доказательство того, что они имеют больше прав, один из лакеев принимается щелкать кнутом направо и налево, задевая при этом слуг графа и лошадей в упряжке. Лошади встают на дыбы, и карета так накренилась, что Анжелике кажется — сейчас они полетят в лощину. Она испуганно кричит. Тем временем к месту происшествия приближается Жоффрей де Пейрак. С искаженным от гнева лицом он подлетает к лакею, который размахивает кнутом, и с силой бьет его хлыстом. В этот момент подкатывает встречная карета и со скрипом останавливается. На дорогу выпрыгивает апоплексического сложения мужчина в кружевном жабо и в бантах; он покрыт густым слоем пудры и дорожной пыли. Его изысканный туалет, пропитанный потом, являет собою странное зрелище. Потрясая тростью с набалдашником из слоновой кости, перевязанной атласным бантом, он гневно кричит:

— Кто смеет бить моих людей? Может, вы не знаете, грубиян, что имеете дело с президентом тулузского парламента бароном де Массно, сеньором Пуйяка и других поместий?.. Прошу отъехать в сторону и освободить нам дорогу.

Граф оборачивается и церемонно кланяется:

— Счастлив познакомиться с вами. А не родственник ли вы некоего господина Массно, клерка нотариуса, о котором я слышал?

Массно (смутившись):

— Мессир де Пейрак!

Но, тем не менее, гнев его, распаленный стоящим в зените солнцем, не утихает, и он, багровея, возмущается:

— Должен заметить, что, хотя дворянское звание получено мною недавно, однако оно не менее аутентично, чем ваше, граф!

Жоффрей (со злой иронией):

— Я вам верю, мессир Массно. Общество до сих пор стенает оттого, что так высоко вознесло вас.

Массно (гневно):

— Я хотел бы, чтобы вы объяснили свой намек. В чем вы меня упрекаете?

Жоффрей (с трудом сдерживая свою лошадь, взбудораженную жарой):

— Не кажется ли вам, что для подобной дискуссии место выбрано весьма неудачно?

Но барон де Массно не сдается:

— Не вам бы, мессир граф, ссылаться на мнение общества! Вы даже не снисходите до того, чтобы появляться на ассамблеях парламента.

Жоффрей (презрительно):

— Парламент, не пользующийся никаким авторитетом, меня не интересует. Кого я могу там встретить? Одних только честолюбцев и выскочек, обуреваемых жаждой купить себе у мессира Фуке или кардинала Мазарини дворянский титул. И при этом они еще уничтожают в Лангедоке последние остатки нашей свободы.

Массно (гордо):

— Сударь, Лангедок давно уже стал частью французского государства. И непристойно при мне говорить о какой-то свободе.

Жоффрей (гневно):

— Непристойно по отношению к самому слову «свобода» произносить его в вашем присутствии. Вы не способны понять его смысл. Вы можете только одно — жить на подачки короля.

Массно (запальчиво):

— Я-то служу королю, а вот вы…

Жоффрей (гневно):

— Я? Я ничего у него не прошу. Известно ли вам, мессир Массно, что из миллиона ливров дохода, который приносит королю Лангедок, четвертая часть — мои.

Массно (зло):

— О, мессир де Пейрак, напрасно вы так задираете нос! Запомните: будущее королевства и его могущество зависят от буржуа и нового дворянства.

Жоффрей (с иронией):

— Я в восторге от этого. Но пусть пока что новое дворянство поучится галантности и уступит дорогу карете, в которой томится госпожа де Пейрак.

Но упрямый новоиспеченный барон продолжает топать ногами в пыли и конском навозе:

— Почему это должен сделать я? Повторяю, мое дворянство ничуть не уступает вашему!

Жоффрей (громко):

— Но я богаче вас, толстая образина. Коли такие, как вы, считаются только с деньгами, то потеснитесь, мессир Массно, дайте дорогу золоту!

И он, срываясь с места, стремительно скачет вперед, сшибая с ног слуг магистрата. Да и сам магистрат едва успевает отскочить в сторону, чтобы не попасть под карету с графским гербом. Проезжая, Анжелика видит багровое лицо Массно. Потрясая своей тростью с бантом, он кричит:

— Я напишу жалобу… Его высочество герцог Орлеанский, наместник Лангедока, будет поставлен в известность… так же как и Королевский совет…

Картина четырнадцатая.

Музыка. Перед зрителем проходят кадры:

1)      Гостиная, полная гостей. Анжелика сидит на диване и беседует, мельком наблюдая за мужем влюбленным взглядом. Пейрак, внешне беспечный, мелькает среди приглашенных; порой взгляд его темных глаз встречается с дерзким взглядом какой-нибудь кокетки, расспрашивающей его о карте Страны нежности, и тогда в глазах Анжелики скользит ревность. Однако Жоффрей неизменно с честью выходит из положения, отделываясь шутками, искусно замаскировав их комплиментами. Время от времени, он бросает на жену взгляд полный любви и нежности, и заговорчески улыбается.

2)      Супруги гуляют в парке вдвоем, останавливаются и целуются.

3)      Анжелика в лаборатории мужа смотрит в телескоп, а потом на Жоффрея, жадно ловя каждое его слово. Он что-то объясняет. За дверью подслушивает Клеман Тоннель.

4)      Утомленные ласками, супруги в постели пьют вино, едят фрукты, смеются, Жоффрей что-то рассказывает, Анжелика восторженно слушает.

5)      Граф заходит в комнату, Анжелика бросается к нему навстречу, что-то радостно говорит, он сжимает ее в объятиях, целует, начинает кружить, оба смеются…

6)      Анжелика беременна, сидит в кресле, вышивает, граф тут же читает книгу…

7)      Клеман Тоннель роется в библиотеке графа, что-то записывая в книжечку, заходят Жоффрей и Анжелика, Клеман тушуется, кланяется и удаляется. Пейраки недоуменно переглядываются. Музыка стихает.

Спальня. Анжелика лежит на большой кровати, она рожает, Жоффрей рядом, он держит ее за руку, его взволнованное лицо, искаженно страхом и мукой от созерцания страданий любимой женщины. Он склоняется к ней. Его нежный и глубокий голос говорит:

«Душа моя… потерпи немного. Прости меня. Я не мог представить, сколько тебе придется вынести…»

Но вот Анжелика делает последнее усилие, слышен плач ребенка, повитуха, со словами «У вас сын», передает графу крохотный комочек. Пейрак снимает с себя белоснежную рубашку и в эту рубашку, в его протянутые руки кладут маленького сына. Жоффрей смотрит на него с любовью и слезами счастья на глазах, прижимая крохотный комочек к своей отцовской груди, потом он поднимает голову и счастливо улыбается жене.

Смена кадра. Все та же спальня. Анжелика сидит в кресле и кормит грудью маленького Флоримона, Жоффрей стоит за ее спиной, наклоняется, целует висок жены и они, обнимая друг друга, любуются сыном.

Анжелика (нежно):

– Жоффрей, не правда ли он очарователен?

Жоффрей (гордо):

Бесспорно, любовь моя… Я счастливейший из смертных, ведь Господь подарил мне самую прекрасную женщину и самого очаровательного сына…

Анжелика (влюблено глядит на мужа):

– Спойте для нас, пожалуйста…

Смена кадра. Двор перед дворцом. Прискакал дАндижос, он крайне возбужден. Спешившись, кинув поводья слуге, он, перепрыгивая через ступеньки, взлетает по лестнице и врывается в спальню Анжелики. Она в кресле с ребенком на руках, только закончила кормление, а Жоффрей де Пейрак, сидя на подоконнике, вполголоса поет, подыгрывая себе на гитаре. Не обращая внимания на эту семейную идиллию, д’Андижос, задыхаясь, кричит:

— Король приезжает!

Жоффрей (продолжая наигрывать):

 — Куда?

д’Андижос (возбужденно):

— К вам, в Отель Веселой Науки, в Тулузу!.. А вас нет! И архиепископа тоже нет! Капитулы сходят с ума!..

После этого он плюхается в кресло и вытирает пот с лица. Анжелика передает ребенка вошедшей служанке. Та удаляется.

Жоффрей (невозмутимо):

— Спокойнее, не надо впадать в панику. Ведь они не впервые принимают у себя столь высоких особ.

д’Андижос (умоляюще):

— Вы должны быть там. Я приехал за вами. Говорят, король, узнав, что они проедут через Тулузу, сказал: «Наконец-то я познакомлюсь с Великим лангедокским хромым, о котором мне все уши прожужжали».

Анжелика (разочарованно, чуть не плача):

— О, король в Тулузе! Король в Отеле Веселой Науки, а я этого не увижу!..

Жоффрей (ласково):

— Не плачьте, дорогая. Я вам обещаю, что буду таким предупредительным и любезным, что нас не смогут не пригласить на свадьбу. Вы увидите короля в Сен-Жан-де-Люзе.

д’Андижос (утешая):

—Двор! Король! Подумаешь! Ну и что из этого? Один обед в Отеле Веселой Науки куда великолепнее, чем праздник в Лувре.

Анжелика (нетерпеливо, требовательно):

— Как он выглядит? Опишите мне его!

д’Андижос (утешая):

— Недурен! Недурен! Представительный, величавый. Но из-за вечных скитаний по городам во времена Фронды он пребывает в таком же невежестве, как если бы был слугой, и, не будь он королем, я бы сказал вам, что нахожу его немного неискренним. Кроме того, после оспы он рябой.

Анжелика (обиженно):

— О, вы просто стараетесь разочаровать меня, а я сгораю от желания побывать в Париже и увидеть короля.

д’Андижос (восторженно):

— Если вы поедете в Париж, обязательно нанесите визит мессиру Фуке. Вот кто сейчас подлинный король. Какая  роскошь, друзья мои! Какое великолепие!

Жоффрей (все еще перебирая струны):

— Похоже, вы уже полебезили перед этим невежественным мошенником-финансистом.

д’Андижос (оправдываясь):

— Дорогой мой, это было необходимо для того, чтобы в Париже тебя всюду принимали, ибо принцы благоговеют перед ним, и еще потому, что я, признаюсь, сгорал от любопытства. Ведь он сейчас, бесспорно, первое лицо в стране после Мазарини.

Жоффрей:

— Будьте смелее, не бойтесь сказать: перед Мазарини.

Разговор прерывает мальчик-слуга, он принес на подносе завтрак маркизу.

д’Андижос (берет поднос и ставит себе на колени, радостно):

— О! Нигде больше тебя не угостят такой прелестью! Здесь и еще в Во. У Фуке необыкновенный повар, некий Ватель (ест).

И вдруг он восклицает:

— Да, это напомнило мне об одной встрече… странной встрече. Угадайте, кто вел там длительную беседу с мессиром Фуке. Угадайте… Вам никогда не догадаться. Так вот, я застал там вашего дворецкого, того самого Клемана Тоннеля.

Анжелика (поспешно):

— Вы, наверно, ошиблись. Он уехал в Пуату по делам наследства.

д’Андижос (твердо):

— Нет, это был он. Одна деталь показалась мне любопытной: ваш дворецкий сначала довольно фамильярно разговаривал с Фуке, а когда мы вошли, сразу принял угодливую позу. Он меня узнал. Когда мы выходили, я услышал, как Клеман скороговоркой что-то сказал Фуке. Тот холодным, змеиным взглядом посмотрел на меня и ответил: «Не думаю, что это заслуживает внимания».

Все переглядываются. Жоффрей замечает волнение на лице жены и, чтобы успокоить ее небрежно произносит, не переставая перебирать струны:

— Так это ты не заслуживаешь внимания, друг мой?

д’Андижос (неуверенно):

— Мне показалось…

Жоффрей (с иронией):

— Какая здравая оценка!

Все смеются.

Смена кадра. Пейрак входит в дом. На нем дорожный костюм. Анжелика вихрем сбегает вниз по лестнице и падает в его объятия:

— О, дорогой мой, наконец-то! Как я счастлива!

Жоффрей (поднимает и целует жену со словами):

– Вы легки, точно эльф, моя прекрасная фея! Я ведь обещал вернуться сегодняшним вечером! Я скучал…

Анжелика (прижимаясь к Жоффрею):

– И мне без вас было одиноко…

Смена кадра. Комната. Анжелика прильнула к мужу, сидя на подушке у его ног. Она нетерпеливо:

— Рассказывайте.

Жоффрей (пощипывая гроздь винограда):

— Ну что ж, все прошло очень хорошо. Город встретил короля великолепно. Но, не хвастаясь, должен сказать, что мой прием в Отеле Веселой Науки превзошел все. Я успел вызвать из Лиона механика, и он устроил превосходный фейерверк.

Анжелика (нетерпеливо):

— А король? Каков король?

Жоффрей (пощипывая гроздь винограда):

— Король? Бог мой, это красивый молодой человек, и он явно наслаждается почестями, которые ему оказывают. У него круглые щеки, ласковые, нежные карие глаза и величественная осанка. Я видел вдовствующую королеву. Она красивая, печальная и немного себе на уме. Видел Великую Мадемуазель, герцогиню де Монпансье, и брата короля. Ну, что вам рассказать еще? Я видел много знатных господ и уродливых физиономий!.. По правде говоря, больше всего меня порадовала встреча с юным Пегиленом де Лозеном. Он был у меня в Тулузе пажом, а потом уехал в Париж. В свое время мы делили одних и тех же любовниц.

Анжелика (с упреком):

— Жоффрей! (любопытно) Ну а сам король? Расскажите мне о нем. Он выразил вам свое удовлетворение приемом, который вы дали в его честь?

Жоффрей (серьезно, задумчиво):

— Да, и очень любезно. Он несколько раз повторил, что огорчен вашим отсутствием. Да, король удовлетворен, слишком удовлетворен.

Анжелика (взволнованно):

— Что значит, «слишком» удовлетворен? Почему вы говорите об этом с недоброй усмешкой?

Жоффрей (серьезно, задумчиво):

— Потому что мне передали одну его фразу. Когда он садился в карету, один из его приближенных заметил, что, мол, наш прием не уступил по своей роскоши приемам Фуке. И его величество ответил: «Да, я и впрямь подумываю, не пришло ли время заставить этих людей отдать награбленное ими добро! Мне надоело, что мои подданные подавляют меня своей роскошью».

Анжелика (возмущенно):

— Вот как! Такой завистливый юноша! Но Вы уверены, что не оскорбили никого из них?

Жоффрей (со злой иронией):

— Я был до слащавости мил с ними, уверяю вас. Так старался быть приятен, что дальше некуда.

Анжелика (задумчиво покачивая головой):

— Вы им льстите, но презираете их, и они это чувствуют.

Она пересаживается к мужу на колени и прижимается к нему:

— Каждый раз, когда при мне произносят имя Фуке, я вздрагиваю. Я снова вижу этот ларец с ядом.

Жоффрей (озабоченно):

— Вы стали очень нервной, моя милая!

Анжелика (настойчиво, несколько нервно):

— Я должна что-то вспомнить. Она трется щекой о его теплые, пахнущие фиалкой волосы, которые после дождя закрутились колечками. — Мне кажется, если бы я вспомнила, я бы поняла, откуда нам грозит опасность.

Жоффрей (нежно):

— Нам не грозит никакая опасность, радость моя.

Анжелика (шепотом, закрыв глаза):

— Я вижу комнату. Принц Конде соскочил с кровати, потому что постучали в дверь… Я стука не слышала. Принц накинул на плечи халат и крикнул: «Я с герцогиней де Бофор…» Но дверь в глубине комнаты отворилась, и слуга ввел монаха в капюшоне… Монаха звали Экзили…

Она вдруг умолкает и смотрит прямо перед собой застывшим взглядом. Граф испуганно:

— Анжелика!

Анжелика (медленно, мрачно):

— Теперь я вспоминаю… Слугой принца Конде был… Клеман Тоннель. И этот человек выслеживает меня столько лет. Кому он служит? Принцу Конде? Фуке?

Жоффрей (строго):

— Вы никогда никому не рассказывали эту историю?

Анжелика (потрясенно):

— Только вам… один раз… и он нас слышал…

Жоффрей (прижав Анжелику к себе, ласково поглаживая ее, и, целуя в висок):

—Успокойтесь, ангел мой. Мне кажется, ваши страхи сильно преувеличены. И тем не менее…

Пейрак опускает руку в карман, вынимает что-то и протягивает Анжелике. На его ладони лежит белая пастилка.

Жоффрей (напускным небрежным тоном):

— Я не хочу вас заставлять, по мне было бы приятно знать, что каждый день за утренним завтраком вы принимаете вот это.

Анжелика (заинтересованно):

— Что это?

Жоффрей (серьезнее):

— Яд… Крошечная доза.

Анжелика взволнованно смотрит на мужа:

— Вы думаете, кто-то захочет отравить меня?

Жоффрей (серьезно):

— Я ничего не думаю, дорогая… Просто, я не верю в силу рога нарвала.

Снова под музыку мелькают кадры:

1)      Анжелика и Жоффрей мчатся по полю на лошадях. Останавливаются, держаться за руки, целуются.

2)      Жоффрей работает в лаборатории, Анжелика заинтересованно наблюдает и слушает его комментарии.

3)      Анжелика и Жоффрей стоят, обнявшись, и с улыбкой смотрят на первые шаги Флоримона, крепкого, не слишком толстого мальчугана с очаровательным личиком младенца Иисуса, каким обычно его изображают в Испании: черноглазого и кудрявого.

4)      Музыка останавливается. Анжелика и Пейрак отдыхают в часы сиесты. Они полулежат на диване, у Жоффрея в руках гитара. Он, с любовью глядя на жену, говорит:

Я никогда не рассказывал о том первом мгновении, первом взгляде, о том дне, когда увидел вас? Вы вышли из кареты и стояли в лучах солнца, а вокруг пыль, танцы, шум и пронзительные звуки музыкальных инструментов… Я догадывался, что вы боитесь меня… и возможно, поначалу меня это забавляло…Но случилось то, чего я не ожидал. Я увидел перед собой саму невинность, само очарование! И вас, прекраснейшую из женщин, продали  ужасному злодею! В тот день я испытал незнакомое мне доселе потрясение! Не знаю, было ли это тем, что поэты  называют «любовью с первого взгляда», но во мне одновременно бушевали восторг, уверенность и боль. Безжалостная стрела маленького бога Эроса пронзила меня в тот день. Я был охвачен гневом на тех, кто принес вас в жертву, не отдавая себе отчет, что я сам, без сожаления, участвовал в этом.  Тогда, сидя рядом с вами в карете, –  и пусть вы в ужасе отказывались замечать меня и цветы, которые я вам подарил – я поклялся себе покорить вас…поклялся любить вас вечно…

С этими словами, Жоффрей откладывает гитару, обнимает и целует жену.

Смена кадра. Граф заходит в комнату, в руке у него письмо. Жоффрей (радостно):

— Собирайтесь дорогая, мы приглашены на свадьбу короля.

Анжелика радостно вскакивает, подбегает к мужу, хватает протянутое письмо и жадно читает написанное. Смена кадра. Вереница карет движется по мосту через Гаронну в направлении Парижа. В одной из карет Жоффрей, Анжелика и Флоримон с няней. Вдруг Анжелика, вскрикнув,  высовывает голову в оконце.

Жоффрей (с любопытством):

— Что с вами, дорогая?

Анжелика (взволнованно):

— Мне хочется еще раз взглянуть на Тулузу.

Она, точно в последний раз, любуется раскинувшимся на берегу реки розовым городом с высокими шпилями соборов и неприступными башнями и острая тоска почему-то сжимает ее сердце.

Анжелика (шепотом, печально, словно расставаясь навсегда):

— О, Тулуза! О, наш Отель Веселой Науки!

 

Читайте также:

Оставить комментарий

2 Комментарии на "«Анжелика»: сценарный вариант. Многосерийный фильм из 6 серий. 1 серия. Часть 2"

Notify of
avatar
Sort by:   newest | oldest | most voted
Ольга
Гость

А есть ли продолжение? Мне понравился сценарий.

wpDiscuz