Фанфик «Горький шоколад». Часть 12. Автор Чеширская Кошка PG-13

Анжелика глубоко вздохнула, словно она долгое время находилась под водой и теперь никак не могла отдышаться. Она открыла глаза и с недоумением оглядела незнакомую обстановку комнаты, не понимая, где находится. И тут воспоминания нахлынули на нее, снова возрождая дрожь во всем теле и не давая возможности вдохнуть полной грудью, которую сдавило, точно тисками.

— Мадам, — голос Жавотты заставил Анжелику взять себя в руки и сесть на постели. — Мадам, как вы себя чувствуете? Вот, возьмите, — женщина подала кружку. — Это настой ромашки, мадам.

Та пригубила напиток, все еще не поднимая глаз. Она прислушивалась к разговору сыновей и двух мужчин за приоткрытой дверью, и если голос полицейского был хорошо ей знаком, то второй — глухой, какой-то неправильный, сломанный — заставлял чаще биться ее сердце. В нем едва ли можно было признать гремевший некогда на всю Францию «Золотой голос королевства», но от некоторых интонаций, чуть ироничного тона у Анжелики бежали мурашки по коже. Чтобы как-то отвлечься, молодая женщина стала вслушиваться в слова.

– Это все же замок маркиза, мэтр Дегре. Уверен, что хозяин нам более, чем не рад, – голос де Пейрака звучал ровно, но в нем слышалось напряжение.

– Я бы не стал волноваться по этому поводу, мессир граф. Вся эта грязная история с ларцом и его сговор с Сен-Круа заставит доблестного маршала молчать о произошедшем, – проговорил полицейский и добавил насмешливо: – Слуги поговаривают, что, когда дворецкий отвел господина дю Плесси в его покои, тот был беспробудно пьян и велел его не беспокоить, даже если грянет война. Думаю, мы не увидим его до самого отъезда.

Потом в разговор вмешались дети, и Анжелика с удивлением поняла, что они нисколько не робеют перед ним, а, напротив, болтают, как ни в чем не бывало. И, чем больше она слышала, тем сильнее приходила в смятение. Несомненно, это был разговор старых знакомых: и дети, и Дегре не были ни капли удивлены внезапным воскрешением Жоффрея, словно это было само собой разумеющимся.

«Они знали!» — острая, как игла, догадка пронзила сознание. — «Они все знали!»

Вместе с догадкой пришла ослепляющая ярость. И, когда служанка объявила о том, что «мадам пришла в сознание», Анжелика встала, гордо выпрямилась и, поставив кружку на прикроватный столик, отошла к окну. Злые слезы душили ее, но она изо всех сил сдерживала их, до боли в пальцах сжимая холодный мраморный подоконник.

Голос Барбы, уговаривающий расшумевшихся мальчишек не тревожить родителей и настаивающий, чтобы они немедленно пошли с ней вниз, повелительный тон Дегре, отправившегося вместе с ними, видимо, желая дать графу и графине возможность объясниться наедине, наконец стихли и в комнату вошел граф де Пейрак. Анжелика медленно обернулась к нему. За время разлуки черты лица Жоффрея сгладились из ее памяти, ведь в далекие времена их недолгого супружества в Тулузе она не решалась разглядывать его, все еще робея перед необычным тулузским сеньором, волею судьбы ставшим ее мужем. Теперь же она с жадностью рассматривала некогда столь близкого, а теперь почти незнакомого ей мужчину, стараясь понять, какое чувство преобладает в ней: радость от его воскрешения или же обида на него.

Граф смотрел на Анжелику. Впервые за много лет он видел ее так близко. Несомненно, она изменилась, но одновременно напомнила ему ту юную девушку с залитой солнцем тулузской дороги — такой же растерянный и даже испуганный вид был сейчас у его жены. Он даже хотел пошутить по этому поводу, чтобы немного разрядить обстановку, но неожиданный вопрос застал его врасплох:

— Как давно господин граф в Париже? — ее голос слегка дрогнул на последнем слове, выдавая скрытое волнение.

Пейрак не стал лукавить:

— Несколько месяцев.

Звонкая пощечина стала полной неожиданностью для него, ровно как и гневный взгляд вмиг потемневших изумрудных глаз.

— И сколько еще времени вы собирались шпионить за мной? — Анжелика посмотрела ему прямо в глаза.

Жоффрей не отвел взгляда.

— Я не хотел превращать все в слежку, — медленно проговорил он. — Но, когда я решился открыться вам, вокруг вашей персоны закружились толпы поклонников, и, конечно, ваш красавец кузен, внимания которого вы, к моей досаде, стали упорно добиваться. Так что прошу простить мне мои невольные сомнения в том, нужен ли вам был внезапно воскресший муж.

Анжелика почувствовала, как щеки ее начинают пылать огнем. Она ощутила себя нашалившей девчонкой, и от этого ее растерянность и обида стали еще сильнее.

— Вы не можете обвинять меня в том, что я хотела вернуть себе и нашим детям то положение в обществе, которое мы заслуживаем по праву рождения, — запальчиво произнесла Анжелика. — А кроме того, мессир, вы тоже не спешили поставить нас в известность о том, что живы.

Граф обхватил ладонью подбородок и ненадолго задумался.

— В чем-то вы правы, — наконец проговорил он. — Сумев убежать от своих палачей и от смерти, я, увы, не был волен выбирать свой путь сам, но, как только мне представилась возможность, я послал гонца разузнать о вашей судьбе и судьбе наших сыновей. И не узнал ничего. Именно поэтому я прибыл в Париж, — закончил де Пейрак.

Анжелика вздрогнула. За всеми волнениями ей как-то не пришло в голову, что Жоффрей рисковал свободой и жизнью, возвращаясь во Францию, которая обрекла его на изгнание и забвение волей короля.

Она нервно теребила подол платья. Сколько бессонных ночей она провела, мечтая вот об этом моменте, невозможном, нереальном, о том, что Жоффрей вернется к ней, к детям, и все будет так, как раньше… Но ее мечты, увы, разбились о суровую реальность. Она не узнавала в этом крепком мужчине с жестким взглядом, хриплым голосом и повадками флибустьера того изысканного и галантного тулузского сеньора, которого когда-то безумно любила и долгие годы оплакивала. И сама она тоже изменилась… Той дикарки из Монтелу, которую он любил, больше не было — она умерла около догорающего костра на Гревской площади в ту роковую февральскую ночь, что так жестоко разлучила их. И все эти долгие пять лет она шаг за шагом уходила все дальше от него, преследуемая призраком былой любви, терзаемая воспоминаниями об утраченном счастье, доведенная до отчаяния, почти сломленная… Она больше не могла жить с этой неизбывной болью — ей нужна была новая цель, новые горизонты; она должна была все забыть, навсегда похоронить в своем сердце несбыточные мечты и открыть новую страницу своей жизни, но уже без него… Но судьба сурово обошлась с ней: отчаянно пытаясь подняться наверх, она падала все ниже, и, как итог, забыв о чести и совести, желая достичь своей цели любым путем, ввязалась в эту авантюру с шантажом и свадьбой, чуть не погубив себя и детей. Пожалуй, если сейчас Жоффрей обвинит ее в том, что она предала память о нем, потеряла себя на тернистом пути жизни, то будет прав…

— Что случилось с вашим голосом? — тихо произнесла Анжелика, желая зацепиться хоть за что-то, чтобы вернуть себе самообладание.

— Это произошло на паперти Собора Парижской Богоматери, — граф задумчиво посмотрел куда-то вдаль, поверх ее плеча, словно у нее за спиной развернулась картина его последних часов перед сожжением. — Тогда я был уверен, что пришел мой смертный час, и я воззвал к Богу. Воззвал слишком громко, хотя к тому времени у меня уже не осталось сил… И мой голос сорвался — навсегда… Что ж. Бог дал. Бог взял. За все надо платить…

— На паперти… вы пели, — дрогнувшим голосом прошептала она, словно снова оказываясь среди толпы жаждущий поскорей увидеть расправу над колдуном.

Анжелику затрясло. Она побледнела, как полотно, и казалось, что вот-вот снова упадет в обморок. Жоффрей шагнул к ней. Его руки легли ей на плечи, медленно прошлись вдоль шеи вверх, к лицу. Анжелика замерла от этой неожиданной ласки и закрыла глаза, словно заново вспоминая его прикосновения, от которых кожа горела, а сердце трепетало в сладкой неге. Его пальцы коснулись пушистых локонов, выбившихся из ее прически, и замерли.

Анжелика подняла взгляд на мужа. Он, нахмурившись, рассматривал поседевшую прядь, серебрящуюся в неверном свете светильника, а потом обхватил ладонями ее лицо и заглянул в глаза.

— Расскажите мне все, — требовательно и вместе с тем нежно проговорил граф.

Она отрицательно покачала головой. Рассказать? О чем? О страданиях, которыми был отмечен ее путь, пройденный вдали от него?

— Послушайте, вокруг вас ходит столько слухов, что я не знаю, чему верить. Не упрямьтесь, прошу. Я хочу услышать правду из ваших уст, — продолжал мягко настаивать он, кончиками пальцев стирая слезинки, которые невольно наворачивались ей на глаза.

Эта затаенная нежность была сильнее любых уговоров, и Анжелика поняла, что отмолчаться ей не удастся.

Она осторожно высвободилась из его объятий и отошла в сторону, чтобы собраться с мыслями. Взгляд ее рассеянно блуждал по комнате. Именно здесь началась вся эта история с ларцом, повлекшая за собой столько трагических событий в их судьбах. Именно тут она и должна закончиться.

Обхватив себя руками за плечи, Анжелика начала говорить ровным, почти безжизненным голосом, так отстраненно, как будто это был рассказ не о ее жизни, а о какой-то посторонней, не имеющей к ней никакого отношения женщине.

— После костра я словно окаменела. Мой мир разрушился, его растоптали, уничтожили. Меня не волновала потеря замков, богатства, положения в обществе. Они отобрали у меня вас, — она говорила медленно, словно подбирая каждое слово. — Я шла по улицам Парижа с новорожденным Кантором на руках и думала, что же мне теперь делать. Как жить дальше? И нужно ли жить? Только плач Флоримона, убегавшего от ватаги мальчишек, бросавших в него камни и обзывавших его колдуном, заставил меня немного прийти в себя.

— Почему вы не укрылись в Монтелу, у родных? — задал Жоффрей давно волнующий его вопрос.

Анжелика вздрогнула, словно забыла о его присутствии здесь, вновь переживая ужас тех дней, а потом пожала плечами:

— Мне это даже не пришло в голову. Знаете, я только сегодня узнала, что рудник Аржантьер до сих пор является моим, — грустно улыбнулась она. — Тогда я не знала, как жить, это состояние, наверное, напоминало состояние загнанного зверя. И я уцепилась за единственное желание: отомстить!

Анжелика шагнула в сторону окна. Ей так хотелось прижаться лбом к прохладному стеклу. Она чувствовала себя, словно в лихорадке. Отметив про себя, что ларец с ядом исчез с подоконника, она с облегчением подумала, что теперь все кончено и Дегре знает, что делать с ним дальше. Перед ней же сейчас стояла более сложная задача. Она не привыкла откровенничать, тщательно охраняя свои тайны и мысли от других, но нужно было рассказать Жоффрею обо всем, нужно было, чтобы он понял ее.

— Монах Беше умер через месяц после вашей казни, — Анжелика пристально вглядывалась в ночь за окном, но видела не спящий парк и звездное небо над ним, а совсем другую ночь и себя, растерянную, одинокую, бредущую по улицам заснеженного Парижа и одержимую только одной мыслью — убить ненавистного монаха. — Я хотела его смерти, я радовалась ей, словно безумная, но она не принесла мне ничего — ни облегчения, ни покоя. Я не думала ни о сегодня, ни о завтра, абсолютное безразличие и смертельная тоска заполнили меня полностью, не оставив место ни чувствам, ни желаниям. Это было странное время, словно затянувшийся кошмарный сон, и в какой-то момент я проснулась.

Она отвернулась от окна и посмотрела на мужа.

Жоффрей, прислонившись к одному из столбиков кровати, закурил сигару. Терпкий запах табака легкой дымкой поплыл по комнате. Анжелика невольно улыбнулась: хоть в чем-то он остался прежним. Мужчина же в задумчивости не отрывал взгляда от своей вдруг раскрывшейся с неожиданной стороны супруги. Он понимал, о чем говорит Анжелика: воскресший сохраняет лишь смутное воспоминание о том, как он шел по царству мертвых. На паперти собора Парижской Богоматери он просил не милосердия, а справедливости. И обращался не к тому Богу, чьи заповеди нередко нарушал, но к Тому, кто олицетворял собой Разум и Знание: «Ты не вправе оставить меня — ведь я никогда Тебя не предавал».

Однако в те минуты он был уверен, что умрет.

Только придя в себя на берегу Сены, вдали от орущей черни, и с удивлением обнаружив, что, жив, он понял — произошло чудо.

То, что последовало затем, было нелегко, но не оставило у него слишком тяжелых воспоминаний. Нырнуть в холодную воду реки, в то время как охранявшие его мушкетеры безмятежно храпели, подплыть к спрятанной в камышах лодке, отвязать ее и отдаться на волю течения. Должно быть, он ненадолго потерял сознание, затем, очнувшись, снял с себя рубаху смертника и оделся в поношенное крестьянское платье, которое нашел в лодке.

Потом он много дней брел к Парижу по бесконечным обледенелым дорогам, отверженный, голодный, потому что не осмеливался заходить на фермы, и только одна мысль поддерживала его: «Я жив, и я от них убегу». Сейчас эпизоды этого пути, тоже казались, ему чем-то нереальным,

Анжелика молчала, не в силах продолжить свой рассказ, свою исповедь. Она поняла, что не может рассказать Жоффрею ни о своей жизни с Николя в Нельской башне, ни о той ночи, когда она своими руками убила человека, пусть он и был отъявленный разбойник и негодяй, и в нем не осталось уже ничего человеческого. О том, как она босая, под дождем бежала по Шарантонской дороге и без колебания отдала свое тело Огру в обмен на помощь в спасении Кантора от цыган, но она расскажет о том, что было после.

— Через какое-то время я забрала детей у кормилицы, к которой их отдала моя сестра, — перед мысленным взором Анжелики предстала сцена, где она, одетая в лохмотья, угрожая ножом толстой женщине, забирала своих крошек из места не лучшего, чем притон грабителей и убийц. — Потом нашла Барбу — няню для Флоримона и Кантора. Девушка жила и работала в трактире «Храбрый петух», и я вместе с мальчиками осталась у нее по милости месье Буржю. Он относился ко мне, как к дочери, — улыбнулась женщина, вспоминая милого старика, ворчавшего на нее поначалу, но потом, когда его почти покинутое посетителями заведение начало оживать благодаря ее стараниям, проникшегося к ней уважением. — Из меня вышел неплохой коммерсант.

— Я почти не удивлен, — рассмеялся Жоффрей. — Еще во времена Тулузы вы проявляли свой живой и гибкий ум. У вас всегда было желание учиться, вникать во все. Признаюсь, что эта ваша черта привлекала меня не меньше, чем ваша красота.

— Первая женщина, с которой вы заговорили о математике, — живо откликнулась Анжелика, вспоминая их долгие разговоры в Тулузе.

Как же это было давно. Словно в прошлой жизни…

— Единственная женщина, — со значением проговорил де Пейрак, и его взгляд, и тон, которым он произнес эту фразу, заставили Анжелику опереться на подоконник, потому что ноги ее не держали.

Ей больше не хотелось вспоминать прошлое, в котором было столько боли, тоски и отчаянья, но следующий вопрос Жоффрея, заставил ее вздрогнуть:

— Что вас связывало с Клодом Ле Пти?

— Клод, — Анжелика прошептала его имя и пристально посмотрела на мужа, гадая, сколько он успел разузнать о ее жизни за все то время, что был в Париже. Но отступать было некуда – ей придется рассказать ему все.

— «Храбрый петух» стал приносить прибыль и был переименован в «Красную маску», а я стала ее владелицей. Я больше не боялась, что мне негде будет спать и нечем будет накормить детей. Я почти перестала просыпаться от кошмаров по ночам…

Она вдруг почувствовала, как мурашки побежали по ее телу, а ладони сами с собой сжались в кулаки. Еще одна ужасная ночь в ее жизни… Ночь, наполненная болью, кровью и огнем, не щадящим никого и ничего.

— Их было тринадцать. Великолепные молодые вельможи из свиты короля и сам Месье, брат короля. Они снова ворвались вихрем в мою жизнь и разрушили ее. Та ночь была освещена пожаром в «Красной маске» и смертью маленького мальчика-слуги, — Анжелика несколько раз глубоко вздохнула, стараясь не дать воли подступившим к глазам слезам. — Клод был моим любовником, – продолжила она с вызовом. – Любила ли я его? Не знаю. Наверно, я просто хотела согреться в чьих-то объятьях, снова почувствовать себя живой женщиной. Красивой и желанной женщиной. Но после той ночи он стал орудием моей мести.

— Памфлеты, — озвучил свою догадку Жоффрей. — В свое время они наделали много шума, и эту историю на улицах Парижа вспоминают до сих пор.

— Да, — кивнула Анжелика. — Во второй раз моя жизнь была сломана, желание отомстить вспыхнуло с новой силой, и я была решительно настроена идти до самого конца, не щадя никого, даже короля…

— И что же вас остановило? — с интересом осведомился де Пейрак.

— Желание начать жизнь заново, — тихо проговорила она. — Клод был схвачен и повешен на Гревской площади. После этого наш общий друг Дегре предложил мне неплохую сделку за последний памфлет, где говорилось о том, кто убил мальчика. В обмен я получила патент на продажу шоколада, которого безуспешно добивалась ранее.

В комнате снова повисло молчание. Граф докурил сигару и теперь молча смотрел на жену, что стояла на другом конце комнаты. Такая далекая и близкая одновременно. Он хотел подойти и обнять ее, но женщина все еще находилась в плену картин прошлого, куда он сам завел ее своими расспросами, и он ждал, когда она сама сделает первый шаг.

Анжелика же вспоминала тот разговор с Дегре, ее намерение покинуть этот жестокий мир, где из-за нее погибали все, кто был ей близок, кого она любила, и его довольно грубый способ удержать ее от этой глупости. Она за многое будет благодарна своему другу, и за это тоже, но этот эпизод останется только их, Дегре и ее, навсегда…

После недолгого молчания она продолжила:

— Я согласилась. Время мести прошло. Мне нужно было думать о будущем сыновей, но что их ждало? Жизнь, пусть и обеспеченных, но всего лишь буржуа. Не для этого они были рождены на свет. Дела шли хорошо, в моем окружении снова стали появляться знакомые лица из прошлого. Одни не знали, кем я была, другие просто не хотели вспоминать. Так я стала мадам Моран, мадам Шоколад.

— Вам удалось вернуть отель Ботрейи? — задал новый вопрос Жоффрей.

— Провидение вернуло мне его, — на губах Анжелики появилась легкая улыбка. — Как частичку счастья, связанную с вами. Этот дом ждал меня и детей, — она вспомнила, как первый раз вошла в отель и словно на мгновение перенеслась в счастливые тулузские времена. — Я снова стала вращаться в великосветском кругу, но оставалась для них всего лишь шоколадницей, и тут появился Филипп, доблестный маршал дю Плесси-Бельер…

— И вы решили стать его женой? — сложив руки на груди, граф выжидающе посмотрел на Анжелику.

— Не сразу, — покачала головой женщина. — Он был красив, я мечтала о нем еще в отрочестве, а когда он снова появился на моем жизненном пути, я была одинока и несчастна. Но поначалу у меня не возникало даже мысли о новом замужестве. Это мой брат Раймон предложил мне эту идею, а я ухватилась за нее. Кто, как не Филипп, приятель короля, мог открыть мне дорогу в Версаль. И у меня был козырь — ларец.

— Шантаж, — усмехнулся краешком рта де Пейрак. — Никогда бы не подумал, что вы способны на это.

— Я способна на многое ради наших сыновей, — твердо ответила она. — Но на этот раз моё безрассудство чуть не привело к их гибели.

Анжелика побледнела. Она почувствовала, как ее снова охватывает нервная дрожь от мыслей о том, что могло случиться, не подоспей Дегре и Жоффрей вовремя. Она и дети были бы уже мертвы.

Де Пейрак больше не мог смотреть, как она, погружаясь в эту бездну воспоминаний, мучает себя, и шагнул к ней. Кольцо надёжных мужских рук и тепло его тела окутали ее, словно плащом. Анжелика уткнулась мужу в грудь. Незнакомый аромат духов смешивался с запахом табака, успокаивал, становясь снова родным. Он крепче прижал ее к себе.

Анжелика подняла голову и увидела, как изменилось его лицо, как эти резкие черты и чувственные, нередко так сурово сжатые губы дрогнули в улыбке, полной бесконечной грусти.

— Я очень плохо оберегал вас, бедное мое сокровище… драгоценное мое сокровище…

— Жоффрей… — прошептала она, — я никогда не забывала вас. Я просто не могла жить без вас. Я пыталась забыть, пыталась не вспоминать. Я должна была начать новую жизнь…

Граф пристально посмотрел в ее колдовские зеленые глаза. У него остался один-единственный, но самый важный вопрос:

— Анжелика, вы до сих пор стремитесь в Версаль? Ко двору его величества Людовика?

Женщина напряглась всем телом. Неужели же он так и не понял, что он для нее дороже, чем весь этот мир со всеми его богатствами, что без него она не жила, а лишь выживала, невыносимо тоскуя о прошлом?

Она высвободилась из его объятий, и в ее глазах промелькнула тень обиды.

— Конечно же нет! Неужели вы все еще сомневаетесь во мне и моей любви к вам? Я всегда была откровенна с вами, как ни с кем, и все, что я рассказала вам сейчас, — правда, от первого до последнего слова. Я вижу, вы думаете, что я притворяюсь, разыгрываю спектакль, чтобы разжалобить вас, но на самом деле это вы ведете себя не лучшим образом, устраивая мне унизительные проверки и допросы, шпионя за мной и собирая информацию, как… как полицейский! — Анжелика раскраснелась и повысила голос. — Это вы привыкли играть, устраивать всевозможные розыгрыши сомнительного толка, вы настолько избалованы женщинами, что вообразили себе, будто вам разрешено безнаказанно играть их сердцами, не опасаясь никаких неприятностей!

— И все же вы, сударыня, отвесили мне пощечину, — сказал Жоффрей де Пейрак, приложив палец к щеке.

Анжелика не без досады вспомнила о своем необузданном поступке, но решила не выказывать ни малейшего сожаления.

— Я ни в чем не раскаиваюсь… Будьте хоть раз наказаны за все ваши возмутительные мистификации. За то, что сомневались во мне, за то, что так долго не приходили…

Последние слова она произнесла с дрожью в голосе и посмотрела в лицо мужу. В ее глазах стояли слезы. Жоффрей притянул ее к себе, и их губы соединились в поцелуе. Анжелика почувствовала, как она полностью растворяется в этом ощущении невероятной нежности и головокружительной страсти.

Поцелуи Жоффрея! Как могла она их забыть? Она вспомнила, как была ошеломлена, когда он поцеловал ее впервые, и как погрузилась в незнакомое ей прежде блаженное беспамятство. Еще долго она, совсем юная в ту пору женщина, предпочитала это сладкое головокружение неге обладания. Лежа в его объятиях, сливаясь с ним в поцелуе, она испытывала блаженство полного растворения в любимом, это неизъяснимое блаженство, которое мужчина дарит любящей его женщине.

Позже ни одни мужские губы не могли доставить ей подобного наслаждения. Поцелуй был для нее чем-то столь интимным, что ей казалось — она не вправе разделить его ни с кем, кроме Жоффрея. В крайнем случае она соглашалась принять его лишь как необходимое вступление к дальнейшему.

Всю жизнь, сама того почти не сознавая, она хранила память о тех ни с чем не сравнимых поцелуях, жадных, упоительных, которыми они, смеясь и никогда не пресыщаясь, обменивались в те далекие времена в Тулузе.

Топот ног и звук открывающейся двери заставил Анжелику отпрянуть от мужа и обернуться. В комнату вбежали Флоримон и Кантор, за ними следовала Барба.

— Прошу прощения, — извиняясь, произнесла она. — Я не смогла их удержать.

— Ничего, — улыбнулась Анжелика.

— Матушка, с вами все в порядке? — спросил Кантор взволнованно, останавливаясь в нескольких шагах от нее. — Мы так испугались…

Анжелика склонилась к сыну:

— Я в порядке, дорогой мой, — обняла она его. — Прости меня.

Мальчик не совсем понимал, почему мама просит прощения, но охотно обнял ее в ответ. Флоримон же устремил взгляд на Жоффрея.

— Теперь мы уплывем далеко-далеко? — спросил он серьезным тоном, посмотрев снизу вверх на волшебника, которого теперь с полным правом мог назвать отцом. — В те страны, про которые вы рассказывали?

Анжелика и Кантор взглянули на де Пейрака.

— Что ж, — покачал головой мужчина. — Я намеревался показать вам очень много, открыть перед вами весь мир, но все зависит от слов вашей матери. Согласна ли она отправиться в путешествие с нами? — он выжидающе посмотрел на Анжелику.

Несомненно, она понимала, что муж не может остаться во Франции, а это значит, что ей с детьми, возможно, придётся навсегда покинуть родную страну, но это ее не волновало. Она любила его и не могла вновь потерять.

Анжелика выпрямилась.

— Если господин граф не забыл, то я до сих пор являюсь его женой. А это значит, что последую с вами повсюду. А если вы вздумаете покинуть меня, то я найму корабль и разыщу вас, где бы вы не были.

— Ни сколько в этом не сомневаюсь, —Жоффрей снова заключил Анжелику в свои объятия и прошептал: —  Это так удивительно — открыть, что вы совсем не такая, какой я вас представлял… Необыкновенная моя жена, самая прекрасная, незабываемая… неужели именно вы достались мне в тот чудесный день в Тулузском соборе?

Анжелика с нежностью посмотрела на мужчину, которого никогда не могла забыть, которого любила и о котором тосковала все эти годы. Быть рядом с ним — лишь это желание владело всем ее существом. Она уже не могла представить себе жизни без него и отчаянно боялась, что все это лишь сон.

— Что ж, тогда мы отправимся в очень далекое путешествие, — торжественно произнес де Пейрак, посмотрев на детей и жену.

— Знаете, в детстве я однажды решилась на побег в Америку и подбила на эту авантюру деревенских мальчишек, — вспомнила Анжелика свою детскую проделку. — Правда, тогда мы добрались только до Нельского аббатства. Слава Богу, нас вернули домой.

— Америка! — с восторгом, словно название волшебной страны, повторил Флоримон. — Матушка, вы правда хотели сбежать в Америку?

— В детстве ваша матушка была еще тем сорванцом, — рассмеялся де Пейрак, наблюдая за Анжеликой, которая в обществе сыновей преображалась, становясь мягче, безоружнее. — Но теперь ей придется привыкать слушаться своего мужа, – нарочито строго посмотрел он на жену.

Анжелика лишь счастливо улыбнулась в ответ на его слова.

***

Две кареты стояли во дворе замка Плесси. Уже рассвело и только что проснувшееся солнце золотило верхушки деревьев, освобождая их от ночного тумана. Флоримон и Кантор сидели в одном из экипажей, возбужденно обсуждая грядущую поездку. С ними была и Барба, которая заявила, что, куда бы ни отправились граф и графиня с мальчиками, она останется со своими любимыми птенчиками.

Во вторую Дегре усадил связанного Сен-Круа. К Жоффрею и Анжелике подошел Молин.

— Господин граф, графиня, — поклонился управляющий.

— А, господин Молин, вы тоже были во всем этом замешаны? — с улыбкой посмотрела на гугенота молодая женщина.

— Простите, мадам, но господин граф и мэтр Дегре попросили меня не раскрывать вам их планов.

— Я знаю, — кивнула Анжелика. — Надеюсь, события этой ночи никак не повлияют на вас, господин Молин, и на дела поместья?

— Не думаю, мадам, — покачал головой управляющий. — Господин маркиз предпочтёт похоронить память об этой истории вместе с зарытыми трупами собак.

— Ну, это вряд ли ему удастся, — иронично заметил Дегре.

Он намеревался до конца раскрутить этот клубок ядовитых змей, чего бы ему это ни стоило.

Анжелика подошла к полицейскому:

— Дегре.

— Госпожа графиня, — слегка поклонился ей полицейский.

Анжелика порывисто обняла его.

— Прощай, фараон, — шепнула она мужчине, легко касаясь губами его щеки.

— Будь счастлива, маркиза Ангелов.

Он выпустил ее из своих объятий и отступил назад. Дегре всегда знал, что молодая графиня, которая когда-то пришла к нему за помощью, прочно вошла в его сердце, но никогда не будет с ним. Протянутый конверт и небольшой мешочек заставил Дегре очнуться от своих раздумий. Перед ним стоял граф де Пейрак.

— Возьмите, я оставляю на ваше попечение моего слугу Абдуллу. Он ранен, и я не могу ждать его выздоровления. Позаботьтесь о нем, я буду весьма вам благодарен.

— Всегда к вашем услугам, господин граф.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, когда две кареты и два всадника покинули поместье Плесси и повернули в разные стороны. Но если дорога полицейского была предопределена и вела к справедливости и свершению правосудия, то будущее семьи де Пейрак было пока еще зыбким, словно замысловатый узор на песке.

Жоффрей размышлял, как в одночасье изменилась его жизнь, в которую отныне и навсегда вошли сыновья и Анжелика. Он был уверен, что впереди их ждут испытания и столкновения — слишком цельной и самодостаточной натурой была его жена. Слишком долго она жила сама по себе, чтобы теперь беспрекословно подчиняться мужу. И ему, несомненно, придется прислушиваться к ее мнению и уважать ее решения. Но именно такой он ее любил, именно такую любит и сейчас. Она будет его другом, соратницей, его любовницей. Он отдохнёт на ее груди. И когда-нибудь раскроет все тайны этого безбрежного моря, этих изумрудных глаз…

 

Читайте также:

Оставить комментарий

Будьте первым, кто оставит комментарий!

Notify of