Юбер Метивье. Глава из книги

Юбер Метивье. Франция в XVI-XVIII вв. от Франциска I до Людовика XV 

* Юбер Метивье, почетный хранитель музеев Франции. Франция в XVI-XVIII вв. от Франциска I до Людовика XV /Пер. с франц. А.В. Голубкова, С.В. Панова. — АСТ, Астрель, Харвест, 2005. Presses universitaires de France, 1982. Серия: Cogito, ergo sum: “Университетская библиотека”. С. 93—138.

Несмотря на указанный год издания оригинала, в книге в изобилии приводятся источники более поздних лет, вплоть до начала 2000-х гг. Большая часть сносок со ссылками на французские исторические исследования опущена. Оставлены сноски, содержащие авторские комментарии по тем или иным вопросам.

III. Экономические и социальные
кризисы «Великого века»
1. Мятежный
XVII в.

 

Отбросим расхожий миф о статичности XVII века, апогея абсолютизма, застывшего в сиянии королевского величия, в единодушном национальном конформизме между неспокойным XVI веком и разрушительным XVIII. Те, кто верят в это, ослеплены роскошными фасадами Лувра и Версаля, первенством Франции в Европе. Нам же предстоит, подняв занавес, наблюдать актеров, игравших подлинную трагедию на сцене французских городов и сел, с поразительной регулярностью превращаемых в руины бесконечными войнами и внутренними распрями. Чтобы представить себе это, стоит внимательно перечитать поразительные документальные страницы Гастона Рупнеля о Бургундии: почти 30 лет грабежей, насилия и убийств.

«Великий век» был жестоким и безжалостным. Бла­годушная мадам де Севинье с завидным спокойствием описывала зверства в Бретани в 1675 г. («ребенок, нанизанный на вертел солдатами» — рядовой инцидент). В этом веке каждый месяц оборачивался драмой и борьбой для каждого: для восставшего крестьянина или «босоногого» бродяги 1636—1639 гг., для неутомимых тружеников Сюлли, Ришелье, Кольбера, Венсана де Поля, Мольера или Боссюэ. Кто только не сталкивался в неразрешимых противостояниях идей и интересов: богоборцы, мистики, янсенисты, молинисты, гугеноты, картезианцы, либертины или же буржуа, чиновники, дворяне. И нет решительно никаких свидетельств о пресловутой ясной безмятежности классически организованного столетия.

Велик соблазн уложить эпоху в схематичный триптих: начало XVII века — продолжение неспокойного XVI-гo (эпоха Генриха IV, Людовика XIII, Мазарини), время барокко, где в одном котле «варились» мистицизм и ультрамонтанизм, галликанство и янсенизм, культ утонченности, либертинаж и культ страданий, многочисленные бунты, в которых тесно соседствовали живые и вымышленные герои; Франсуа де Саль и Декарт, Сен-Сиран, Корнель и Рец, великий Конде, Родриг или великий Сирюс; затем классический XVII век — приблизительно 1660—1685 гг. с «королем-солнцем» в его зените, окруженным созидателями, вносившими порядок во все, что их окружало;  Кольбер, Лувуа, Вобан, Боссюэ и Лебрен; и наконец финал века — закат звезды Версаля, канувшей в пропасть поражения и нищеты.

Ролан Мунье оценивает XVII в. как кризисную эпоху во всех областях человеческой деятельности — духовной, интеллектуальной, экономической, социальной, политической. Робер Мандру называет 1660—1680 гг. «трудными временами». Пьер Леон отмечает фундаментальные признаки кризиса конца ве­ка вплоть до 1715 г. Правда, Пьер Губер («Людовик XIV и двадцать миллионов французов». Fayard, coll. «Nouvelles Etudes historiques», nouv. éd., 1991) не склонен делать однозначных выводов, а Кристиан Карьер, Жан Делюмо, Мишель Морино противопоставляют внутренней стагнации успехи в мореплавании.

2. Нестабильность экономики и демографии

 

Основной фон экономической жизни — нехватка денежных средств и нестабильность цен. Рост цен, характерный для XVI в., продолжался вплоть до 1630 г. с последующей фазой стагнации в 1630—1650 гг. Кривая экономического развития в это время пошла на спад, продлившийся до 1685 г. Неоднозначная в зависимости от видов продукции и регионов /1/  эта кривая почти сошла на нет к 1730 г., хотя и с периодами резкого роста в 1693—1694, 1698, 1709—1710, 1720, 1725 гг.

1 Baehrel R. Une croissance. La basse Provence rurale depuis la fin du XVI siècle jusqu’à la veille de (a Revolution. Essai d’e’eonomie historique statistique. SEVPEN, EHESS, coll. «Demographié et Société», 6, 1961, nouv. éd., 1988. Экономический рост продолжался вплоть до депрессии 1690-1720 гг. Защищать этот тезис в 1961 г. значило опровергать столь дорогие Ролану Мунье представления об общем кризисе XVIII в. Эта новаторская теория опиралась на появившиеся к этому времени региональные исследования, основанные на конкретных фактах, а не на подсчетах среднестатистических данных. (См.; Goubert P. La vie quotidienne des paysans français au XVII siècle. Hachette, coll. «La vie quotidecnne», 1982; nouv. éd., 1991).

Сеньоральное право, регулировавшее отношения между жителями одной территории, тяжелым бременем давило на крестьянство. Основной проблемой было то, что деревней или земельным участком редко владел один хозяин, как правило, они были поделены между несколькими хозяевами. Сеньор все еще взимал арендную плату или натуральный оброк («шам-пар») со своего домена, а также подати, ренту, общинные сборы, налоги с продаж наделов их держателями. Сеньория, политическая сила которой пошла на убыль с появлением многочисленных королевских чиновников, оставалась экономической силой благодаря своим традиционным сборам с сельскохозяйственного производства. Дворянское достояние складывалось из множества малых статей дохода, чтобы его получить (и использование, если речь шла о натуральной ренте), требовалось методичное управление хозяйством. Вот почему многие дворяне столь пренебрежительно относились к некоторым своим господским правам. Поместья процветали только в руках семей, имевших другие статьи дохода (например, торговля) и инвестировавших излишки средств в обработку земли. Главное поместье, будучи неотделимым и неотчуждаемым, было малодоходно, но — как самое ощутимое доказательство жизненности феодального строя — поддерживало социальный статус благородного сословия. Напротив, «полезное» поместье могло приносить доход, что стало причиной выкупа многих арендных наделов старыми и новыми сеньорами для восстановления сдаваемого в аренду «ближнего» поместья. Как следствие семьи родового дворянства, имевшие в собственности только землю прямого господского подчинения, были поставлены перед необходимостью «унавоживать свои земли», заключая родственные союзы с представителями чиновничества и финансовых кругов. Впрочем, в правление Людовика XIV старая аристократия получила некоторое послабление вследствие снижения цен и снятия тяжелой зависимости от «ценза роскоши» (это не касалось придворной жизни). И все же это не обезопасило ее от кризисов аграрного сектора, ощутимо снижавших поступления ренты, и не защитило от катастрофических и частных повышений цен.

В течение всего столетия, и в период повышения цен (до 1640 г.), благоприятного для крупных производителей, и во время снижения цен при Людовике XIV, процесс перераспределения поместных земель и как собственности, и как объекта землепользования шел медленно, поскольку сеньор, вопреки всему, мог позволить себе повременить с продажей своего зерна и вина, а, следовательно, не так зависел от перепадов цен, чем землепашец или арендатор. Марк Блох предлагает различать два типа дворян: те, кто вкладывали в поместную землю средства, полученные из других источников (тип Кольбера), и те, для кого поместье было единственным источником доходов (тип мадам де Севинье). Последние, полностью зависимые от своих земель, не имея возможности выкупить у арендаторов части собственных наделов, пытались закабалить их «правом третьей части», предусматривавшим присвоение сеньором третьей части их собственности.

Экономически дворянское поместье жило сельским хозяйством — напрямую (за счет землепашцев) и опосредованно (за счет земельной ренты), так как господа и владельцы церковной десятины являлись по сути рантье). Аграрная техника того времени не позволяла ни произвести больше того объема сельхозпродукции, которого едва хватало для удовлетворения элементарных потребностей, ни избежать жестоких неурожаев. Кроме распространенных в то время культур (конопля, лен, марена), выращивали также виноград и «злаки», причем этим словом обозначали любой вид зерновых, пригодных для выпечки хлеба. Пшеница была роскошью для богатых, да и сорта были неважными. Поля нередко засевали смесью зерновых (пшеница, рожь, ячмень и овес) на западе и в центре и кукурузой на юго-западе страны. Крестьянская пища состояла в основном из черного хлеба, сухарей, лепешек, вареного мяса, супов, молочных продуктов и сыра, а также бобов, каштанов, гороха и чечевицы. Ко всему этому добавлялись в праздничные дни сало и птица. Основной задачей крестьянина было засеять как можно больше земли, чтобы просто-напросто не умереть с голоду. (В этом же, кстати, причина периодических вырубок виноградников). Пастбища были бедными, и плохо выкормленный (половина, максимум две трети от веса животных в XX в.) скот мог пастись только на паровых землях, обширных непахотных землях, общинных рощах и на полях по праву «прохода и пустого выпаса» после сбора урожая. Поскольку скот, вследствие недостаточности кормов, был хилым и малочисленным, навоза для удобрения полей не хватало, плодородие земель не восстанавливалось. Чтобы как-то решить эту последнюю задачу, оставалось одно-единственное средство: оставлять землю под паром на год через каждые два года на юге, на год через три года на севере, а для некоторых земельных угодий этот срок составлял три-четыре года через каждые десять лет. Сельскохозяйственный труд был малопродуктивным. Пахали на коровьей или конной тяге, волы были признаком достатка. Сельскохозяйственные орудия лишь неглубоко рыхлили землю, а не вспахивали ее в полном смысле слова (плуг был в ходу только на плодородных равнинах). В основном обработка земли, уборка урожая велись вручную при помощи лопаты, мотыги, серпа, цепа. Для восстановления плодородия землю забрасывали соломой, но выраставшие на плохо пропаханной почве хлеба чахли, да и солома была некачественной, а урожай средним: 3—5 мер на одну посеянную.

Худосочное население, регулярно недоедавшее, подверженное частым эпидемиям и имевшее небольшую продолжительность жизни (старость наступала в 40 лет), голодало в период аграрных кризисов, поскольку воспроизводилось быстрее, чем росло производство продовольствия /1/. Крестьянин был обязан производить регулярные денежные выплаты: королевские налоги, десятину, господскую ренту, арендную плату, для чего был вынужден продавать имущество, поскольку при общем снижении цен после 1640 г. размер выплат не уменьшился. Кроме того, ежегодно он становился жертвой сезонного снижения цен после сбора урожая, так как стремился скорее продать свою продукцию, тогда как крупные производители и земельные рантье могли подождать с продажей. Крестьянин все время страдал от ценовых «ножниц», ибо, если он производил недостаточно для обеспечения своей семьи, требовалось закупать зерно и хлеб, а даже если удавалось произвести достаточно, он вынужден был расходовать большую часть урожая на необходимые выплаты, брать в долг или же продавать землю и пополнять армию бродяг.

1 Каков был выход? Задержка возраста вступления в брак — 25—27 лет, отмечаемая П. Шоню, Фр. Лебреном и другими демографами. Кроме того, из 2—3 новорожденных выживал только один.

Юбер Метивье. Экономические и социальные кризисы «Великого века»

Общество было настолько беззащитным перед малейшими колебаниями цен, сезонными факторами и непогодой, что любые перемены рыночной конъюнктуры вели к катастрофическим последствиям для демографии. Причем в этом процессе можно различить как долгосрочные тенденции, так и краткосрочные всплески:

а) Краткосрочные всплески, происходившие несколько раз за один длинный виток повышения-понижения цен, были связаны с однократным ухудшением метеорологической, аграрной, монетарной или демографической ситуации. Эти кризисы в старой Франции обусловливались прежде всего уровнем развития сельскохозяйственного производства и землепользования. При почти повсеместном культивировании зерновых уже двухлетний неурожай вызывал голод и резкий скачок смертности. Не было ни одного года, чтобы та или иная провинция или королевство в целом не оказались затронуты кризисом: засуха или проливные дожди, град, наводнения, ранние заморозки (при заморозках останавливались водяные мельницы, а, следовательно, и обмолот зерна). Периоды наибольшей смертности в эту эпоху таковы: 1629—1630, 1636—1637, 1648—1651 (не кризис ли спровоцировал крестьянские волнения?), 1660—1662, 1693—1694 (связан с резким повышением цены на зерно: 300% в Бовэ в 1693 г.), 1698, 1709—1710 гг. Нельзя сказать, что с кризисами не пытались бороться: проводились различные благотворительные мероприятия; в 1693—1694 гг. в Париже раздавали бесплатный «королевский хлеб», из Польши и из Северной Африки ввозили зерно. Но все это было полумерами.
Периоды голода всякий раз провоцировали вспышки эпидемий чумы, /1/ оспы, тифа, холеры, краснухи, которые в свою очередь повышали показатель смертности населения в 4—5 раз, истребляя иногда 25—35% жителей, и увеличивали и без того внушительное число бродяг. Сельская местность была более уязвима для голода и эпидемий, чем город, который обладал запасами. Жители деревень в голодное время питались «кореньями и травами», о чем говорилось во многих старинных текстах, то есть дикими сортами корнеплодов и овощей. При этом смертность среди простонародья была в 2-3 раза выше, чем среди обеспеченных граждан. Неравномерно затрагивали кризисы и различные регионы: на густонаселенной пикардийской равнине-житнице смертность была гораздо выше, чем в Брэ, где возделывались разнообразные культуры и было сосредоточено мясомолочное производство. Этот пример иллюстрирует уязвимость старых сельскохозяйственных регионов с монокультивированием зерна. Приходские книги показывают, что самую большую цену за эти кризисы «платила» демография: продовольственные кризисы влекли за собой уменьшение числа браков и снижение рождаемости (часто более чем на 50 %), а спустя 16—30 лет вторичное снижение. Однако с восстановлением хороших урожаев рождаемость резко росла, угрожая демографическим взрывом.

Hildesheimer F. La terreur et la pitié. L’Ancien Régime à l’épreuve de la peste. Publisud, 1990. Люди с навязанным им церковью чувством вины могли быть спасены от бедствия только ценой ужесточения порядков, что послужило причиной укрепления монархической власти и ее движения к абсолютизму с 1630 по 1730 гг. См. также: Hildesheimer F. Fléaux et societé. De La Grande Peste au Choléra, XIV—XIX siècle. Hachette, coll. « Carré Histoire”, sous la dir. De Muchemoled, 1993. Автор проанализировал факторы и последствия эпидемий на протяжении всей истории.

Наконец, голод сам являлся причиной кризиса: производительность падала, снижался объем сельскохозяйственного и ремесленного производства, сворачивалась торговля, провоцируя безработицу и нищету трудового люда, а, следовательно, падение налоговых поступлений и дефицит королевской казны. Голодающий пролетариат городов и деревень был первым кандидатом на роль жертвы в грядущем производственном кризисе.

Механизм таких кризисов представляется следующим: рост численности населения вызывал повышение спроса, уровень потребления выходил за пределы минимального жизнеобеспечения, что становилось причиной внезапных повышений цен, которые, делая многие продукты недоступными для населения, оборачивались его обнищанием и, в конце концов, ростом смертности. Далее, вероятно, цены падали вследствие снижения уровня потребления. Р. Мунье и П. Губер находят крайне полезным изучение приходских метрических записей, торговых и нотариальных архивов, бухгалтерских книг с целью выяснения вопроса: не предшествовал ли и не сопровождал ли экономический рост повышение цен, и не предварял ли рост смертности их падение? Одно бесспорно: рост численности населения делал его более уязвимым в отношении продовольственных кризисов и других факторов увеличения смертности /1/.

1 П. Кольбер исследовал те же проблемы в социально-экономическом аспекте, М. Флери и Л. Анри — через призму демографической истории.

б) Долгосрочные тендендии. За неимением точных цифр очень трудно обрисовать демографическую кривую столетия. Но с известной долей уверенности можно сказать, что она, достигнув максимальной отметки в 20 млн. в 1648 г., держалась ровно в период крестьянских волнений и резко пошла вниз, не стабилизируясь вплоть до 1720 г. Кстати, П. Губер обнаружил в регионе Бовэ рост смертности с 20 до 50%, что совпадало с обеднением всех социальных классов. Сельское поместное дворянство влезало в долги, выдавало дочерей за землепашцев и арендаторов, заставляло своих сыновей заниматься «неблагородным» трудом, чтобы только спасти родовое гнездо. Причина этого — снижение арендной платы и всех видов земельной ренты, вызвавшее падение покупательной способности земельных рантье, равно как и всех добывавших пропитание на земле. После 1650—1660 гг. и вплоть до 1730 г. почти повсеместно отмечается ухудшение положения провинциального дворянства.

Подсчитывая население по «очагам», доверяясь официальным регистрационным книгам, Вобан занижает реальную численность населения королевства, оценивая ее в 19 млн. человек на 1700 г. После «Великой зимы» 1709 г. Форбоннэ насчитывает и того менее: 16—17 млн /1/. Снижение численности населения, точную цифру которого установить невозможно, сопровождалось монетарным и экономическим кризисами и общим падением цен.

1 Ж. Мейер и другие ученые считают, что в 1715 г. в стране проживало около 22 млн. человек.

Здесь уместны два общих наблюдения:

Периоды роста смертности 1649—1652, 1660—1662, 1693—1694, 1709—1710 гг. были более частыми и серьезными в первой половине XVII в., чем во второй.

Фаза «А» повышения цен, продолжавшаяся до 1640 г., т. е. до конца «долгого XVI века», пошла вниз и достигла нижнего предела к 1690 г. с незначительными краткосрочными повышениями (монетарная инфляция, сезонные вспышки голода), плохо скрывавшими действительную стагнацию. Начиная с 1650 г. в экономике господствует фаза «Б» — депрессия, падение производства. Это были «трудные времена», по определению Кольбера. Упадок был всеобщим: нехватка денежных средств (монетарный голод), падение спроса и сокращение производства, снижение доходов и численности населения. Непопулярная финансовая политика правительства усугубила кризис: взрывы жестокой инфляции и дефляции приводили в отчаяние и производителей, и потребителей, парализовали деловую активность, вызвали череду экономических катастроф и рост безработицы со всеми возможными социальными последствиями. За 30-летний период, как отмечает А. Буагильбер, продажные и арендные цены на землю упали вдвое.

Конечно, как констатирует Р. Мунье, нестабильность цен объясняет далеко не все: в фазе «А», как и в фазе «Б», разделенных промежутком 1640—1650 гг., были большие внутренние колебания. Например, рост смертности в 1630 г. повлек за собой снижение цен (падение спроса), которое, став причиной усиления налоговых тягот, вызвало взрыв крестьянских волнений, достигших апогея в 1636—1639 гг. В том, что в 1623—1675 гг. повстанческие настроения последовательно охватывали одну за другой провинции страны, существенную роль, как нам представляется, играли стагнация и ухудшение экономической конъюнктуры (не считая природных кризисов). В правление Людовика XIII голодающее население не могло вынести налогового бремени, утяжеленного дороговизной, а последовавшее за этим резкое снижение цен не дало ему возможности собрать нужные средства для уплаты аренды и налогов.

В перспективе нужно будет увеличить объем региональных исследований с целью более точного и целостного представления о динамике интерциклических колебаний региональных конъюнктур, а также взаимосвязи ценовых колебаний и изменений в демографической ситуации.

3. Города и деревни: примеры и исследования

Повсеместно наблюдается постепенный захват сельской собственности горожанами. Принадлежавшая мадам де Севинье сеньория Роше, около Витрэ, с большим трудом избежала продажи, хозяйка признавалась, что с трудом собирает ренту. Семья Севинье, как и многие другие, стояла перед суровым выбором — продать или сдать в аренду ближние владения. В Верхнем Керси владения Белькастель, и так уже урезанные продажами, только чудом были спасены от рук кредитора, который, естественно, уже скупил соседние земли. Повсюду финансисты и торговцы скупали пустовавшие или заложенные дворянские и крестьянские участки для перепродажи чиновникам и крупным буржуа Дижона, стремившимся восстановить весь регион после опустошительной Тридцатилетней войны и проливных дождей 1646—1666 гг. В обезлюдевших деревнях в это время преобладали вдовы, попрошайки и поденщики.

В Бургундии новые господа предпочитали арендную систему старой системе фиксированной ренты, вносимой зерном, а число землепашцев и сезонных работников непрерывно увеличивалось по отношению к действующим или живущим на ренту землевладельцам.

В Нижнем Лангедоке крупные дворянские владения и хутора скупали судебные или финансовые чиновники, сразу же начинавшие расширять пахотные площади под зерновые. Исчезновение мелких земельных собственников окончательно разорило обезлюдевшие деревни.

В Бри земельную собственность разделили между собой придворные аристократы, парижские буржуа и предводители духовенства, получавшие хорошую ренту. Они объединяли мелкие земельные наделы в более крупные владения и сдавали их в аренду богатой крестьянской элите (ее насчитывалось 4—5 тыс.), виноградарям (ок. 15 тыс.), поденщикам (ок. 17 тыс.), мелким ремесленникам (ок. 25 тыс.). Сельскохозяйственный капитализм аккумулировал в Париже земельные доходы, а процветание села совпало с упадком ремесленной и торговой активности, поскольку буржуа-собственники стремились покупать чины и должности с целью продвижения по социальной лестнице.

В Парижском регионе на пахотных равнинах также происходила концентрация земель в руках ограниченного числа дворян, и в особенности парижских буржуа, для которых это было вложением капиталов, не говоря уж об удовольствии владеть домом в деревне. Новые сеньоры-буржуа заключали договоры с зажиточными крестьянами, все богатство которых состояло в небольшом стаде и орудиях труда. Буржуа стремились реализовывать максимальные объемы производимой сельхозпродукции, на которую имелся спрос на парижском рынке.

В социальной жизни равнин устанавливалась новая иерархия: буржуа, землепашцы, чернорабочие. Напротив, в холмистой местности господствовала сельская демократия виноградарей и садоводов-овощеводов.

В Бовэ и Пикардии, где аграрная техника была несовершенной и отсталой, урожай зерновых составлял меньше 9 центнеров с гектара. Лошади имелись только у обеспеченных землепашцев. Коровье стадо было малочисленным и плохо откормленным, а основную массу скота составляли овцы. В Бовэ средний крестьянский надел составлял менее 10 га самой бедной земли, а поскольку для обеспечения семьи требовалось не менее 15—25 га, они, хотя и поголовно занимались ткачеством, регулярно вынуждены были залезать в долги. Выделяются три периода: эйфория 1600—1647 гг.; спад вследствие неурожая 1649 и 1651 гг. и, наконец, стагнация и рост смертности в 1691 —1710 гг. Проиграли в итоге дворяне и крестьяне, выиграли — землепользователи, которые смогли нажиться на продаже зерна, и буржуа — скупщики господских земель. Так формировалась «сельская буржуазия» /1/.

1 В Эльзасе рост численности населения послужил причиной подъема сельского пролетариата и обозначил глубокий социальный разрыв между ним и крестьянской зажиточной элитой, которая наживалось на садоводстве и выращивании картофеля, табака, марены и клевера.

Ремесленное производство в Пикардии было в основном сельским и подчинялось ритму аграрного хозяйства: мастеровые были одновременно и садоводами, и рабочими. Однако с 15 июля по 15 октября все деревенские жители выходили на поля для жатвы и сбора винограда. В этой чрезвычайно перенаселенной области, где три четверти крестьян владели лишь одной десятой частью земли, единственным приработком было прядение шерсти и льна. В 1708 г. из более чем 8 тыс. конкурирующих ремесленных производств только 3 тыс. сумели пробиться в города и влиться в цехи, куда вступали, принося присягу. Десятки тысяч деревенских жителей трудились на капиталистических предприятиях, не включенных в городские корпорации. Крупные торговцы Амьена и Бовэ контролировали фабрики, в сущности, они управляли всей жизнью региона.

Кривая объемов промышленного производства вполне предсказуема: в Бовэ до 1640 г. насчитывалась 1 тыс. ремесленников, в правление Людовика XIV — 600, а после 1715 г. — около 900. Та же динамика наблюдалась в Амьене, в ту пору главном текстильном центре страны, опережавшем Реймс, Руан и Бовэ. Более грубые и менее дорогие ткани лучше продавались в правление Людовика XIV — период упадка, когда резко сократилось число независимых производителей, превратившихся в начальников мастерских, финансово зависимых от крупных торговцев, поставщиками которых они являлись. Напрашивается вывод: в сельских регионах коммерческий капитализм укреплялся одновременно с общим обеднением и пролетаризацией рабочих.

 

Юбер Метивье. Экономические и социальные кризисы «Великого века». 

4. Французское общество по Поршневу и Мунье

Советский историк Борис Поршнев в конце 1960 — начале 1970-х гг. сделал попытку представить политико-социальную структуру Франции в XVII в. на фоне картины народных настроений во Франции 1623—1648 гг. по документам канцлера Сегье, хранившимся в Ленинграде. Доклады интендантов в один голос свидетельствуют о нарастании в среде крестьянства и городских рабочих возмущения чиновниками короля, банкирами и сборщиками налогов. Спорадические восстания по своему характеру были иногда антифеодальными, но всегда антифискальными под лозунгом: «Да здравствует король без сборщиков налогов!» Глубинная причина волнений — чрезмерный рост массы голодающих, находившихся на пороге отчаяния в периоды продовольственных кризисов и повышения цен (с последующим их обвалом). Поводами к восстаниям служили повышение налогов, а также попытки введения института выборных представительств в Керси (1624 г.), в Бургундии (1630 г.), в Провансе и Лангедоке (1630—1631 гг.). Мало кто понимал, видел в этом стремление к упорядочиванию и унификации фискальной системы, к переходу от государства «штатов» к государству народного представительства, даже cam авторами этой реформы были Марийак или Ришелье. Мы знаем, что к концу своего правления последний во многом пошел на уступки. Городские восстания (Дижон, Экс, Лион) 1630—1632 гг., движения «кроканов» 1636 г. в Перигоре, Лимузэне, Сентонже и т. д., волнения «босоногих» в Нормандии в 1639 г., крестьянские бунты, охватившие в 1643 г. весь запад, центр и юго-запад страны /1/ ознаменовали критические периоды для Франции.

1 Возникшие в апреле 1664 г. на волне сопротивления введению налога на соль восстания длились более 10 лет, несмотря на все усилия представителей Великого короля.

По мнению Б. Поршнева, та эпоха представляла пример «классовой борьбы», в которой монархия, объединившись с аристократией и буржуазией, защищала феодально-абсолютистский порядок от натиска народных масс. Крестьянские бунты и волнения, по сути, являлись одновременно антифеодальными и антифискальными и были направлены против классового союза собственников и власть имущих — буржуазии и аристократии, скрепленных монархической «арматурой». Социальная структура общества оставалась феодальной, а капиталистические отношения, развитию которых препятствовали феодальные привилегии и монархия, затрагивали только городское производство. Буржуазия смогла стать руководящим классом только тогда, когда она повысила свой социальный ранг, проникнув в дворянское сословие и систему аристократического государства. «Процесс приобретения буржуазией королевских должностей привел не к капитализации власти, а к «феодализации части буржуазии». Поршнев уточняет: «Продажа должностей была средством отвлечения буржуазии от революционной борьбы против феодализма». Чиновник, вышедший из буржуазной среды, жил в благородном сословии по своему «достоинству и чести», будучи инструментом в руках представителей государства, воплощенных в фигуре Ришелье.
Ролан Мунье воспроизводит классическую схему Жоржа Пажеса: монархия лишила феодалов власти с помощью своих чиновников-буржуа. В XVII в. она должна была постепенно свести на нет власть чиновников руками комиссаров, набранных из той же самой среды, однако чиновники стали защищать свою власть, что явилось причиной Фронды. Действительно, социальное возвышение буржуазии шло полным ходом, в том числе посредством заключения браков с представителями дворянского сословия и покупки должностей (чему противостояла чиновная знать).

Борис Поршнев не берет во внимание или рассматривает слишком поверхностно некоторые детали:

а) Он смешивает сеньоральное и феодальное право, что неверно, поскольку во Франции XVII в. уже не было поместий средневекового типа с натуральным хозяйством и использованием рабского труда. В экономике преобладало крестьянство, являвшееся юридически свободным и часто владевшее наделами. Капиталистические отношения утверждали монетарную экономику даже в деревне, где было огромное число крестьян-ремесленников, работавших на крупных торговцев. Привилегии и монопольное право феодалов, будучи не в силах затормозить развитие капитализма, стимулировали его на начальной стадии, поскольку снижение цен, вызванное конкуренцией, не позволяло получать прибыль обычным путем.

б) Он не до конца понимает, что, хотя крупный чиновник юридически относился к дворянскому сословию, он никогда не рассматривался в качестве дворянина (по этому поводу иронизировали: «дворянин пера и чернил»). О том что чиновники не были в глазах общества истинными дворянами, даже если добивались титула маркиза или барона, печалился еще Шарль Луазо /1/. Что же касается государственной власти, как указывает Р. Мунье, монархия XVII в. с Советом, состоявшим из «дворянства шпаги», существенно отличалась от монархии XVIII в., когда большинство в Совете принадлежало «облагородившейся» буржуазии.

1 Парадоксальна точка зрения Ф. Блюша, опубликованная в его убедительной статье (XVII siècle, №42, 1959): «Людовик XIV правил, не прибегая к сотрудничеству ни одного буржуа». Юридически это верно, но в социальном отношении неправильно; и Кольбер мог вполне быть дворянином 2-й степени, не будучи аристократом в глазах современного ему общества. Министры Людовика XIV, имевшие аристократические титулы и поместья, были преуспевающими дельцами. В то же время родовое дворянство оставалось незадействованным в государственном управлении, а только на военной службе.

в) Борис Поршнев видит в крестьянских волнениях классовую борьбу в «горизонтальном разрезе» как результат расслоения общества. Он полагает, что, если экономически и политически феодального строя больше не существовало, оставалось еще много следов феодального менталитета, моральных и социальных пережитков, о чем свидетельствуют как патриархально-господская структура провинции, так и кровная месть «чести и славы» всех героев Корнеля, восставших против «тирании». Многие дворяне оправдывали свой бунт таким образом: «Я выступаю за моего господина де Рогана, или господина де Монморанси и т. д.». Однако гораздо правильнее было бы говорить о вертикальной организации общества, о чем со всей ясностью свидетельствуют рапорты интендантов. Бедное простонародье городов и деревень формировало ударные боевые отряды, руководили ими в основном люди из так называемого среднего класса, иногда даже представители низшего духовенства, однако вождями всегда являлись дворяне. Крестьянские восстания свидетельствуют о совпадении интересов дворян и крестьянства, объединившихся в борьбе против королевских налогов и государственных чиновников. Причиной этого союза было уменьшение господской ренты и арендной платы ввиду выраставшего в урожайный год королевского налога, собираемого с крестьян. В неурожайные же годы (и при падении цен) размер королевского налога не позволял крестьянину выплачивать сполна аренду и господские подати.
Получается, именно господин понуждал крестьянина отказываться от уплаты налога. Сеньор был могущественным соседом, окруженным своими друзьями, родней и дворовым людом, вооруженный своими судебными полномочиями, и крестьянин был более заинтересован подчиниться ему, чем далекому королю. Крестьянские восстания начинались всегда одинаково — с сопротивления сборщикам налогов. Налоги собирали с оружием, а энергия восстания часто подпитывалась молчаливым или явным согласием некоторых королевских чиновников: например, магистратов Экса в 1630 г. или парламента Руана в 1639 г. С Б. Поршневым можно согласиться в том, что многие чиновники становились «феодалами» с целью интеграции в аристократию, вследствие чего высшие должностные лица — эти парламентские чины, «социальные метисы», полубуржуа-полугоспода — выступали в защиту привилегий и «феодального порядка», даже когда высказывались в поддержку «ограниченной» монархии и против жесткой фискальной политики Ришелье и Мазарини. Не видя никаких реальных свидетельств объединения монархии и аристократии против народных масс, мы то и дело наблюдаем случаи сговора крестьянства и дворян против короля, «виновного в повышении налогов», направленных на обеспечение национальной обороны против Испании. В итоге король был вынужден укрепить аппарат абсолютистского государства, систематически наделяя особыми полномочиями комиссаров своего Совета, интендантов, призванных привести к покорности простолюдинов, дворянство с его феодальными претензиями и проаристократически настроенное чиновничество, лишив их части их полномочий и функций. Это явление — главный фактор политического развития страны в XVII в.

5. Итоги социального развития страны к 1715 г.

Развитие социальной структуры общества отставало от экономического развития (эта тема требует еще более пристального изучения ситуации в регионах). Однако мы можем обозначить многие тенденции социальной жизни, динамику ее изменений, характер подъемов и падений, победителей и проигравших:

а) Проигравшие. Прежде всего, это — обедневшее, изможденное королевской службой поместное дворянство с многочисленными семьями. Государство выделяло служилым дворянам мизерные пенсии, щедро награждая их крестами Св. Людовика. Младшим сыновьям предоставлялась сомнительная участь стать настоятелями монастырей, а дочерям и вовсе была одна дорога — в келью. Дворяне продолжали жить в своих поместьях, получая доход с земли в виде арендной платы и податей и почти не имея возможности нажиться на внезапном росте цен на зерно. К проигравшим относится также средняя и малая мастеровая буржуазия — жертва стагнации в деловой сфере и торговле предметами роскоши. Наконец, крестьянство, страдавшее от падения цен на зерно и вино, отчуждения общинной собственности /1/, выросших налогов, многочисленных выплат и повинностей, иногда службы в милиции (после 1688 г.). Относительное благополучие крупных землепашцев было, впрочем, связано с нищетой арендаторов, податных крестьян и поденных работников, а также безработных ремесленников. Эти факторы явились причиной народных восстаний и острой социальной напряженности, когда толпы нищего люда громили зерновые склады, бросались на «поборщиков». Разоблачению этого социального зла посвящены не только труды Фенелона, Вобана и Буагильбера, но и данные официальных расследований 1687 и 1698 гг., а также многочисленные жалобы от духовенства.

1 Это — следствие задолженности деревенских общин и злоупотребления господами правом на третью часть урожая вопреки указу 1667 г. «Французский крестьянин больше не существует» (П. Кольбер), т. к. появляется разнообразие крестьянских сообществ в провинции. (См.: Goubert P. La fortune des Français sous Louis XIV //, L’Histoire, №50, 1982).

б) Выигравшие. Больше других выиграли представители верхнего эшелона буржуазии: «деловые люди», банкиры и финансисты, сборщики аренды, казначеи и королевские кредиторы (все пресловутые «Тюркарэ», дававшие в долг королю: некто Самюэль Бернар, некто Кроза, некто Лежандр), поставщики армии (братья Пари), оружейники Мату и Нанта и владельцы монополий. В не менее благоприятном положении оказались высшая придворная аристократия, пользовавшаяся особым расположением короля, а также чиновная знать, обогащавшаяся за счет своих земельных инвестиций. Холеная городская аристократия оказалась противопоставлена нуждавшемуся сельскому дворянству, и только реальное богатство могло разрушить старую социальную иерархию: наиболее яркий пример представляют взаимоотношения Людовика XIV и Самюэля Бернара /1/.

1 Настоящий XVII век, как представляется, был «задушен» между «долгим XVI веком» (1640-1650 гг.) и «ранним XVIII веком», уже с 1680—1685 гг. определявшим умонастроения людей и экономическую ситуацию.

Юбер Метивье. IV. Политические силы «Великого века». 

1. Национальная идея в XVII столетии

Основу национального единства все еще составляла верность королю. Жители провинций были связаны с короной неодинаковыми узами. Они ощущали себя бретонцами, провансальцами и т. п. Законы провинций были настолько различны, что впору говорить о федеративном устройстве королевства. Не менее чем законы, различались быт и образ жизни. Провинции представляли собой особые, достаточно замкнутые миры со своими языками-диалектами, системой мер и весов, обычаями и целым рядом специфических черт, в корне отличавших обитателей одной провинций от другой. Выходцы из разных провинций чувствовали себя совершенно чужими друг другу. В словаре Фюретьера отмечено, что слово «родина» вошло в обиход сравнительно недавно — в 1690 г. Следовательно, до этого различия между провинциями с римским правом и правом обычая, между теми, где действовали «штаты» и с прямым административным правлением, провинциями с разной системой налогообложения были настолько глубоки, что на территории Франции имелось несколько малых «родин». Это было своеобразным напоминанием о феодальном прошлом и о тех временах, когда существовало разделение на языки «ок» и «ойль».

И в то же время идея объединения становилась все более популярной: ее развивали в своих трудах гуманисты, интеллектуальная элита, юристы, за нее выступало чиновничество. В правление Генриха IV и Людовика XIII идею единения нации под рукой короля всеми силами проповедуют апологеты монархии. На первый план они выдвигают принадлежность к Французскому королевству и подчинение потомкам Людовика Святого — чудотворцам, освященным на царство миропомазанием. Уже в 1597 г. анжевенский судья Пуассон де Ла Бодиньер сравнил его королевское величество с солнцем. Нивернский юрист Ги Кокиль уточнил: «Король — глава, а представители трех сословий — члены; вместе же они составляют политическое и мистическое тело, связи внутри которого неразрывны». В 1610 г. уже известный нам Шарль Луазо провозгласил такую идею: из нескольких сословий создается единое всеобщее сословие и после этого «бесконечная множественность превратится в единство…». В этот же период парижский судья Жером Биньон восхвалял «превосходство королей Французского королевства». В 1612 г. Ломмо дю Вержер утверждал, что король Франции — «верховый монарх, первый среди христианских князей, стоит он вслед за Богом, являясь его образом на земле и получая от него скипетр и власть». Наконец, в 1632 г. государственный советник Карден Ле Бре уточнил, что верховная власть короля «не более делима, нежели геометрическая точка». Популярные образы короля-героя, короля-наместника Бога /1/ на земле, короля-божества предложили Андре дю Шен, Омер Талон, Ле Вейе де Бутиньи.

1 По словам епископа и поэта Антуана Годо. (Godeau A. Cathéshismc royal // Colloque de Grasse, 1972. См. также: Ftandrois I. L’institution du Prince au début du XVII siècle. PUF, coll.”Histoires”, 1992.

Немного позднее, в 1709 г., появилось дидактическое произведение Боссюэ «Политика, извлеченная из основ Священного Писания», увидевшее свет уже после смерти автора. В нем Боссюэ утверждает, что король — наилучшее воплощение Бога и Государства, ему должно беспрекословно подчиняться, он сам есть Родина, ибо, как говорил Людовик XIV, «нация не составляет тела Государства», будучи полностью заключена «в королевской особе». И хотя крепость Ла-Рошель была срыта по приказу Ришелье, отмечает он, сделано это было отнюдь не из-за того, что ее населяли протестанты (весьма, кстати, умеренного толка), но из-за их сепаратизма, из-за претензии на создание независимого города-республики с собственным флотом и самостоятельной внешней политикой. Те, кто считал себя «добрыми французами», прежде всего были озабочены тем, чтобы защитить наихристианнейшего короля от «услужливых богомольцев» и их попыток подчинить королевскую власть интересам церкви по образцу Испании. Далее Боссюэ очень своевременно утверждал: «Если надо посвятить жизнь своей родине и своему князю, то лучший способ сделать это — отдать часть своего богатства ради поддержания публичных должностей».

Общеизвестно, что этот призыв исполнять свои фискальные обязательства не нашел большого числа сторонников в XVII столетии. Мы знаем также, что некоторые «гранды» (такие, как Гастон Орлеанский, принц Конде) трактовали национальные интересы прежде всего как «семейные»: чтобы отомстить своим обидчикам, они призывали дворян из других стран. При Ришелье и Людовике XIII национальное единство пытались обеспечивать мерами налогового, военного и административного характера. Победы способствовали этому, но ведь случались и поражения. Во время одного из них, в трагическом 1709 году Великий король обратился к своим подданным, «детям», как он их называл, с просьбой публично одобрить его политику, другими словами, испросил у них нечто вроде согласия. Это тоже был знак времени. Беспрекословное слепое подчинение и преданность уже не считались достойной основой любви к родине, и Сен-Симон, рисуя портрет Вобана, уже правомерно употребил эпитет «патриот», подчеркивая, что тот был «озабочен народными бедствиями». И даже сам Людовик XIV, восхваляя героизм нации, признал, наконец, ее собственное, независимое от короны существование.

2. Эволюция идеи государства

Ни в трудах правоведов и теологов, ни в умах большинства подданных не возникало сомнений в незыблемости принципов божественного происхождения и неограниченности королевской власти. Между тем, и, прежде всего, в аристократической среде начали раздаваться еще совсем робкие голоса недовольства, случались и эпизоды неповиновения, «диссидентства». Около 1638 г. они стали заметнее, сформировался и центральный вопрос «диссидентов» — вопрос о «государственном интересе». В конце XVII в. как среди католиков, так и среди протестантов эти вопросы носили еще характер скорее духовных исканий. В это же время наблюдается усиление централизованной политики государства и укрепление абсолютизма.

1. Изменения в правительстве. Если в XVI в. правительством, обладавшим самыми широкими полномочиями, выступал Королевский совет, то в следующем, XVII в. можно говорить о двух формах абсолютизма. В период с 1610 по 1661 гг. мы наблюдаем, так сказать, двуглавый абсолютизм. Людовик XIII при всей его подозрительности и пугливости отказался от идеи превратиться в восточного деспота. Сначала ему приходилось терпеть подле себя фаворитов матери (Кончини, де Люинь), а затем он устанавливает режим министерского правления, воплощенный в фигуре главного государственного министра, доверенного лица короля, наделяя его неограниченной властью. Разумеется, без короля (Ришелье в 1624—1642 гг.) или же без регентши (Мазарини в период малолетства Людовика XIV, с 1643 по 1661 гг.) министр не значит ничего. Помимо главного министра, функционировал еще кабинет министров с государственными секретарями, исполнительными советами, судебными советами, многочисленными комиссарами и интендантами.

В период с 1661 по 1715 гг. форма абсолютизма меняется, король становится единовластным. Это стало результатом длительного процесса подчинения «грандов» и «дворянства мантии», урезания полномочий магистратуры до роли исключительно судебного органа. На престоле оказывается король-божество, этакий фараон, власть и полномочия которого ограничиваются лишь христианскими заповедями. С этого момента министры и государственные секретари всецело зависят от мельчайшего каприза монарха, как демонстрируют нам весьма яркие примеры еще из времен Мазарини. При таком сугубо единоличном правлении работа правительства свелась к беседам короля с каждым из его «служащих» на темы, которые входили в его компетенцию. Королевские советы стали восприниматься как нечто косное, они уже не играли прежней роли и свелись к простой административной формальности. А между тем, количество дел, требовавших монаршего рассмотрения, растет, поскольку государство все более активно вмешивается в жизнь страны. Неудивительно, что король и его министры перестают справляться с огромным объемом работы. Режим личной власти, по словам Жоржа Пажеса, «деформируется» и способствует быстрому росту количества ведомств, а, следовательно, и чиновников. Их становится все больше в канцелярии, бесчисленным штатом обзаводятся государственные секретари. Ими обрастают Частный совет, Совет по финансам и т. д. Схожие явления наблюдаются в финансовых органах и особенно среди интендантов и их уполномоченных, число которых также постоянно увеличивается /1/.

1 Деспотизм был повсюду, а деспот — нигде. Расхожим лозунгом XVIII столетия было обличение министерского произвола при молчаливой поддержке королевской власти

 

Юбер Метивье. IV. Политические силы «Великого века». 

Король считает себя все более могущественным и неподсудным, однако легко может быть обманут и, в конечном счете, раздавлен огромной бюрократической машиной. Чиновники отбирали или приукрашивали ту информацию, которую отправляли в Версаль, откуда теоретически исходили и куда возвращались все документы. Вот где таилась огромная опасность для режима и предпосылки его будущего саморазрушения.

Власть при Людовике XIV стала настоящей религией. У нее был свой бог — король, а сановники и придворные были священнослужителями. Имелись и «символ веры» (институт королевской власти), и свои обряды (этикет), и свой главный храм (Версаль), и свои верующие и прихожане (подданные). Были и свои еретики (явные или менее заметные противники короля, оппозиция). Декор, пышность, даже театральность этой религиозной системы были призваны возвысить и преумножить славу его величества. И все же изумительный фасад и внешний лоск не скрыли ни постепенной трансформации властных институтов, ни растущего обнищания народа. Режим Людовика XIV уже не представлял собою столь дорогого для французских правоведов образца власти, основанной на справедливом суде. Он медленно, но верно становился сеньориальной монархией, против которой они, собственно, и выступали. Именно эта монархия стала основой жизненных устоев, системы ценностей, морали, источником законов и обычаев для всех ее подданных — как светских, так и принявших духовный сан. В то же время сам Людовик XIV несколько раз нарушал божественные и человеческие законы (например, узаконив своих внебрачных сыновей), а также базовые законы королевства (когда возникла необходимость, объявил герцога дю Мэна своим наследником). Своим легендарным изречением он вовсе не растворялся в государстве, а, напротив, присоединял нацию к короне. Он говорил так: «Интерес государства должен стоять на первом месте… когда имеют в виду государство, работают на себя. Благо одного приносит славу второго» («Размышления о ремесле короля», 1679). На смертном одре Людовик XIV заявил: «Я ухожу, но государство пребудет вечно», удачно подметив дуалистическую коллизию: смертный король и вечное государство, причем первый служит второму, согласно древней доктрине королевства-функции /1/.

1 Пресловутое «великое правление» не было временем ни экономического оскудения, ни крупных политических триумфов. Трезвую оценку эпохи см.: Labatut J.-P. Louis XIV roi de gloire, 1638-1715.Imprimerie nationale, 1984, Bluche F. Louis XIV. Fayard, 1986; Petitfils J.-Ch. LouisXIV. Perrin, 1995.

Быстрому развитию абсолютизма способствовал и дух Возрождения, превративший короля в этакого бога-олимпийца. Официальная пропаганда с помощью резца архитектора и кисти живописца украшала Лувр, Сен-Жермен и Версаль шедеврами, прославлявшими короля. Классицистическое искусство, насквозь пронизанное идеей упорядоченности и канона, было поставлено на службу монархии. И понятно, почему сторонникам грандов, фрондерам и сочувствующим им гораздо больше нравилось барочное искусство. Барочная «чувствительность» отвечала их романтическим взглядам, жажде удовольствий и свободолюбивым настроениям. Отражением таких настроений стали герои Оноре д’Юрфе, Корнеля /1/, воспитанников Скюдери, в произведениях которых страстные герои бросают вызовы обстоятельствам, совершают подвиги и добывают себе славу. До 1661 г. мы наблюдаем барочный тип монархии, в которой все еще сильно влияние аристократии. Затем она сменяется классицистической монархией, полностью подчиненной «королю-солнцу», т. е. истинным абсолютизмом. В конце XVII в. мы видим, как победивший абсолютизм становится гарантом, хотя и зыбкого, но равновесия между аристократией и буржуазией. Не следует упускать из виду, что в это же самое время монархия, с одной стороны, испытывает сильное давление развитого гуманистами общественного мнения, а с другой — ищет опору в буржуазии, чтобы противостоять «феодальным» силам.

1 В большинстве пьес Корнеля король являет великодушную милость по отношению к самым разным мятежникам.

Поскольку любые политические перемены имеют экономические корни, задумаемся, сыграло ли свою роль в утверждении абсолютизма изменение цен? Представляется, что длительная дефляционная фаза, наступившая после 1630—1640 гг., способствовала укреплению королевской власти, поскольку государство активно стимулировало торговлю, переживавшую не лучшие времена. Предпринимались различного рода спасательные меры, получившие общее название «кольбертизм» (по имени Кольбера, чья экономическая политика носила отчетливый националистический характер). Абсолютизм и капитализм (буржуазия) нуждались друг в друге и поддерживали друг друга, в частности, король помогал капиталу завоевывать источники драгоценных металлов и рынки сбыта. Максимальную интенсивность государственного влияния на экономику мы наблюдаем в период крупных продовольственных, демографических и финансовых кризисов конца века. Но, с другой стороны, разве становление абсолютизма при Франциске I не сопровождалось фазой процветания? Наконец, ясно, что обновленный после Тридентского собора католицизм повсеместно способствовал развитию королевского абсолютизма. Король, добиваясь от подданных повиновения, был не только образом, но и защитником Бога. Французская церковь слушалась своего короля более, нежели римского папу, и превратилась в важнейший инструмент власти: из списка лиц, назначенных епископами в 1675 г., видно, что за назначение отчаянно боролись представители самых известных семейств дворянства мантии, придворных и членов правительства.

Наконец, стране, раздираемой непрекращающейся гражданской войной и бесконечными бунтами, сильная центральная власть была прямо-таки жизненно необходима. Не забудем и о бесконечных войнах, которые Франция вела с иностранными державами практически в течение всего столетия (особенно активно после 1635 г.). И ведь именно после этой даты значение комиссаров и интендантов резко повышается, их деятельность становится более систематической. Нескончаемая война привела к необходимости содержания регулярной армии, логическим следствием чего стало введение налогов без согласия «штатов». Таким образом, идея независимости нации соединилась с идеей независимости короны, а значит и всемогущества короля. Что общего, в сущности, у «лихой» и бесшабашной монархии эпохи Ришелье с монархией Людовика XIV, с ее все более замысловатым чиновничеством, управлявшейся уже не с помощью «бравых мушкетеров», но с помощью чернильного прибора и пера? Только одно — постоянно испытываемая необходимость укрепляться. 150 лет спустя Комитет общественного спасения назовет эту монархию «правительством войны», все ресурсы которой подчинены только лишь одной — военной — цели. Да, при Людовике XIV дворянство мыслилось не иначе как с оружием в руках (или же при дворе), в это время Франция была лидером в Европе и эффективно укрепляла свои границы. Именно этот режим взрастил славу Лувуа, Вобана и Шамле. Смотры и грандиозные маневры (иной раз в них принимало участие до 40 000 человек) в окрестностях Сен-Жермена и Компьена, королевские визиты в Дюнкерк, Страсбург и к осажденным бельгийским крепостям вовсе не были игрой в. войну. Это было объективной необходимостью и целью власти.

Все эти причины способствовали усилению абсолютистской власти.

2. Государственная машина. Аппарат центральной власти долгое время не имел единого центра. Он кочевал, как и сам двор, переезжавший из Сен-Жермена в Лувр, из Лувра в Фонтенбло. Окончательно он обрел постоянное место только 6 мая 1682 г., обосновавшись в Версале. Концентрация власти в руках монарха формировалась вначале в конфиденциальных беседах Людовика XIII с Ришелье, затем регентши Анны Австрийской с Мазарини, наконец, во встречах Людовика XIV с министрами своего Высшего совета и с каждым из государственных секретарей отдельно, со своим Генеральным контролером, послами, лейтенантом полиции (после 1667 г.). Сент-Эвремон в свое время сказал о кабинете Ришелье: «Правительство меняет устои», и оно имело на это право, поскольку заботилось о «государственном интересе» не обращая внимания на ранг и сословную принадлежность «бунтовщиков». Последних оно вынуждало покориться, отдавая под суд «комиссаров» (государственных советников и докладчиков Государственного совета), из предосторожности выведя их из-под юрисдикции обычных судейских. После обуздания Фронды, во время борьбы с которой хитрый Мазарини не осмелился арестовать мятежных принцев, уступив объединившимся буржуазии, дворянству мантии и дворянству шпаги, Государственный совет постепенно и без особого шума был освобожден от влияния дворян. Начиная с 1652—1653 гг. в провинциях вновь, чаше всего не слишком законными путями, власть берут интенданты.

Интендантами называли комиссаров, направленных Кольбером в финансовые округа. Поначалу (в 1663—1664 гг.) они выполняли функции следователей, но очень быстро стало понятно, что им приходится брать на себя административные задачи. Интенданты из числа местного чиновничества выбирали себе помощников. После 1648 года под давлением интендантов весь мир провинциального чиновничества пришел в движение: казначеи Франции, магистраты бальяжей, чиновники гражданского и уголовного суда постепенно лишались своих полномочий, превращаясь в простых исполнителей поручений интендантов. Судебный, полицейский и финансовый интендант контролировал все и управлял всем: сокращал долги общин (эту кампанию развернул Кольбер в целях экономической стабилизации), следил за поддержанием порядка, контролировал продовольственный рынок, сельское хозяйство, выносил решения о повышении налогов и преследовании еретиков.

Об усилении воздействия государства на жизнь страны свидетельствуют многочисленные законодательные акты (ордонансы); распространение института генеральных контролеров, которому подчинялись интенданты, взявшие в свои руки почти все руководство королевством; появление таких должностей, как инспектор мануфактур. Отдельно следует сказать о возрастании роли полиции (в сфере внимания которой находились пресса, книгоиздание, указы о взятии под стражу, тюрьмы), в частности учреждение в 1667 г. должности генерального лейтенанта полиции, чья служба разместилась в Парижском Шатле. Постепенно сфера влияния последнего распространилась на всю Францию: Людовик XIV работал в тесном контакте с Ла Рейни, а после 1697 г. с д’Аржансоном. В 1699 г. появляются и должности полицейских лейтенантов в городах, которые охотно покупали местные чиновники. И, наконец, государственное влияние на нацию проявлялось в урезании компетенции провинциальных «штатов» и губернаторов (в особенности почетных), постепенном ослаблении парламента (официально лишенного в 1673 г. права предварительного замечания), учреждении Генеральной службы непрямых налогов (1680), создании милиции (1688), подчинении низшего духовенства епископату (1695), учреждении городских мэрий (1692) и передачи полномочий /1/ (1704). В довершение всего, вспомним о притеснениях кальвинистов и янсенистов под предлогом королевской ответственности за спасение душ своих подданных.

1 В то же время Э. Эсмонен отмечает небольшой набор средств, которыми Людовик XIV мог наводить порядок в стране: весьма ограниченное количество лучников и конной полиции на все королевство. Именно поэтому интендантам приходилось использовать в полицейских целях армию.

3. Общественное мнение. Людям той эпохи было свойственно уважать базовые законы королевской власти. Король, согласно их представлениям, должен был «воплощать собой божественную доброту», не доводя до предела свою абсолютную власть. Они знали также, что противостоять воле короля не имеет права никто. Большинство признавало верховную власть короля, потому что изнутри страну постоянно раздирали мятежи, а извне соседи периодически покушались на ее границы (1636, 1643, 1648, 1649—1650 гг.). Обществу, периодически страдавшему от голода, коррумпированных чиновников, грабежей, поджогов и насилия со стороны военных как французских, так и иностранных (валлонцев, испанцев, немцев, шведов, лотарингцев, хорватов и др.), проходивших через деревни и города, настоящую «защиту прав» и хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне мог гарантировать только король с его абсолютной властью. В этом и нужно усматривать причины той молчаливой покорности, которой было встречено заявление юного Людовика XIV o том, что власть, попавшая ему в руки, будет принадлежать только ему. С этого момента лейтмотивом любых оппозиционных выступлений стало обличение министров, узурпировавших власть короля. Клод Жоли /1/ выбрал в качестве козлов отпущения Кончини, Люиня, Ришелье и Мазарини. Более умеренный во взглядах магистрат Омер Талон объявил юному монарху, что французы желают восславить его королевское величество в «истинном порыве восторга». Большая часть общественного мнения охотно поддержала бы следующий лозунг: «Да здравствует король без министров!».

1 Внук Антуана Луазеля, автора «Institutes Coutumières», выходец из прекрасной дворянской семьи, настаивал на том, что у монархии должны быть пределы, говорил о зловредности министерств, ратовал за то, чтобы спрашивать согласие народа на введение новых налогов.

С 1660 по 1685 гг. королевская власть была озабочена как тем, чтобы успокоить страну и установить в ней порядок и мир, так и повышением своего авторитета за счет военных побед над внешним врагом. Поставленная цель — добиться благоразумного послушания подданных, была достигнута. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать «Проповедь на пост» Боссюэ (1662) или письма госпожи де Севинье, которая писала в 1672 г.: «Самое надежное — чтить его и бояться его и не говорить о нем иначе как с восхищением». Конформист Филинт вещает о логичном устройстве и объединении общества при новом порядке, тогда как ворчливый дворянин Альцест без конца твердит о «пороках времени» и черпает вдохновение в непреклонной добродетели и стойкости прежних веков. Сожалея о том, что «отныне человек чести лишился свободы», Альцест говорил почти так же, как и барочные герои Корнеля, сожалея об эпохе Шале и Сен-Мара, очаровательной госпожи де Шеврез и госпожи де Лонгвиль, мятежного Реца, которого преследовали и заточали в тюрьмы. И как Корнель клеймил низкое происхождение пособников деспотизма, так историк Мезере упрекал Людовика XIV в «упадке дворян и возвышении людей из ничтожества». Очевидно, поэтому Мезере впал в немилость.

Помимо покорных дворян, которые видели свое высшее предназначение в том, чтобы получить право присутствовать на церемонии утреннего пробуждения короля, на что намекает Альцест в мольеровском «Мизантропе», или в том, чтобы поднять то, «что король уронил» (госпожа де Севинье), немало было и тех, кто в глубине души роптал. Шевалье де Квинси представляет типичного придворного «хамелеона, обманчивого в ласках и неблагодарного, едва добьется успеха…». Почести, отдаваемые королевским статуям, во множестве появившимся на новых площадях Парижа, острословы окрестили «навуходоносоризмом».

Однако вследствие неудач, а то и провалов целого ряда мероприятий центральной власти в обществе постепенно нарастал скептицизм, усиливавшийся еще я тем, что П. Азар назвал «кризисом европейского мышления». К концу царствования Людовика XIV общественное мнение пробудилось. Первыми «проснулись» аристократы и церковники, затем философы. Лабрюйеру, осмелившемуся в 1688 г. вопросить: «Стадо ли создано было для пастуха или же пастух для стада?», вторил аристократ Фенелон, представивший в 1711 г. Францию в виде «огромного опустошенного госпиталя без какой бы то ни было провизии» и наставлявший своего ученика герцога Бургундского: «Нельзя, чтобы все были для одного, но один должен быть для всех, дабы составить их счастье». Других провозвестников «чувствительного» XVIII века, таких, как аббат Клод Флери и Жеро де Кордсмуа, вдохновляли, очевидно, идеи автора «Путешествия Телемака», проповедовавшего образ добродетельного короля-миротворца. И даже самый преданный слуга короля, Вобан, написал: «Политика, которая не удосуживается поддерживать дружеские отношения с народом и ежедневно терзает его новыми и новыми налогами, чуть ли не лишая куска хлеба… неправедна… и лишь по большой случайности, она рано или поздно не столкнется с великой опасностью и…»

Никаких предвестий революции во всем этом нет. Прежде всего процитированные выше авторы говорили о необходимости перемен в экономической жизни страны. Те же идеи начиная с 1669 г. высказывали Клод Флери и даже Поль Эй дю Шатле, полемизировавшие с Кольбером, который заботился исключительно о промышленности. Они выступали, прежде всего, за восстановление сельского хозяйства и облегчение положения крестьянства. Даже Фенелон из Камбре, сочиняя в 1711 г. со своими друзьями-герцогами (Шеврезом, Бовилье, Сен-Симоном) «Tables de Chaulnes», план организации правительства в будущее царствование, вписал в него реставрацию института губернаторов, возвращение полномочий Генеральным и провинциальным «штатам» и наделение их законодательными и административными функциями, возвращение утраченных позиций «дворянству шпаги» и упразднение интендантов. Однако каким бы ретроградным ни был этот план, он отражал тенденцию в общественных умонастроениях, которой суждено было развиваться все XVIII столетие.

Все перечисленные выше проблемы обострились из-за крупных неудач, провалов королевской власти, причем не военных или экономических, а на духовном и интеллектуальном фронте: научные успехи Фонтснеля и рационалистические воззрения Бейля (Боссюэ был одним из самых ярких проигравших в споре с ним), успешное сопротивление приверженцев галликанства (д’Агессо в парламенте), янсенизма (несмотря на разрушение Пор-Рояля в 1710 г. и буллу Unigentis, принятую в 1713 г.) и протестантизма (Антуан Кур и его деятельность в Ниме).

Несмотря на всю религиозную нетерпимость, нравственный и политический кризис, огромные долги и финансовый коллапс режима, ни ощутимого сопротивления, ни тенденций к сепаратизму мы не наблюдаем. В сентябре 1715 г. опустевший после смерти Великого короля Версаль воплощал собою образец прочной власти и блистательного искусства, которым восхищались и которому стремились подражать все монархи Европы.

И в то же время размах централизации государства не мог затмить одну проблему, одно не доведенное до конца преобразование, а именно оставшуюся мозаичной административную структуру, о которой говорил Вобан, приводя такой типичный пример (1696): «Финасово-податный округ Везеле принадлежит провинции Ниверне, епархии Отен, находится в компетенции парижского финансового округа, город Везеле подчиняется губернатору Шампани… Несмотря на маленький размер, в него включено множество анклавов соседних финансово-податных округов, в которых в свою очередь есть поселения, относящиеся к Везеле. Смысла этого понять никак нельзя». 

Комментировать с помощью Facebook