С.И. Щепотьев. Супруги Голон о супругах Пейрак. Монография

СЕРГЕЙ ЩЕПОТЬЕВ
СУПРУГИ ГОЛОН О СУПРУГАХ ПЕЙРАК

Исторические и литературные истоки романа-потока Анны и Сержа Голон «Анжелика»

Геннадию Ульману,
открывшему для меня
мир этих книг.

I

История нашего знакомства с романом-потоком Анны и Сержа Голон, как и с экранизациями отдельных его томов, право же, курьёзна.

Знакомство это началось с того, что в 1968 году мы увидели на наших экранах «Анжелику и короля». Затем нам показали экранизацию первого тома, а в 1971 году издательство «Прогресс» познакомило нас с её первоисточником, за которым последовал перевод седьмой книги.

Спустя семнадцать лет после выхода на экраны СССР «Анжелики и короля» – третьего из пяти фильмов, поставленных по роману Голон Бернаром Бордери, кинопрокат любезно предоставил нам возможность посмотреть снятый за двадцать один год до этого второй фильм, «Великолепная Анжелика», назвав его «Анжелика в гневе». И, наконец, ещё через год – четвёртый и пятый фильмы, объединив (и соответственно сократив) их, под названием «Неукротимая маркиза».

Годовалые младенцы за этот срок успели стать совершеннолетними людьми. Люди среднего возраста — выйти на пенсию…

Подробности виденных ранее фильмов были забыты, а если иной раз где и мелькали эти картины, то только порознь и, как правило, в порядке, нарушающем композицию.

То же касается и публикации отдельных томов, выхода которых на русском языке дожидалась читающая публика: переводы были нелепы по безграмотности и безобразны по объему сокращений.

По всем этим причинам трудно уловить смысл литературного произведения и его экранизации. Отсюда – пренебрежение многих чи¬тателей и зрителей. И это естественно. Тем более, что и отечественная критика приложила немало усилий, чтобы создать у нас, прямо скажем, превратное впечатление как об этих книгах, так и о фильмах.

Правда, автор преди- и послесловия к книгам, вышедшим у нас в семидесятые годы, А. Эпштейн, предпринял попытку серьёзного их анализа, отметив куда больше достоинств, чем недостатков. Но эта попытка была тут же высмеяна в прессе [Зоркая Н. Блеск и нищета «паралитературы». Литературная газета, 9 апреля 1975 г.] : говорить дурно об «Анжелике» стало уже хорошим тоном.

Отчаянные усилия автора этих слов остановить оголтелый вой критиков были тщетны: редакции слали отписки — от сдержанно-бюрократических до хамовато-фамильярных.

Между тем несостоятельность скоропалительных оценок именитых писак очевидна.

«Окутанная тайной маркиза Анжелика ловко завлекает в свои сети миллионы почитателей, — писала Ирина Рубанова. — Неугомонная, резвая интрига фильмов об Анжелике, часто лишённая простого смысла, часто напичканная чертовщиной, приличествующей разве что средневе¬ковью – богатое поле для острот. К этому можно прибавить золочёную и расцвеченную пышность фильма, столь близкую модам и вкусам, рас¬пространённым в ошалевшем от бездуховности и пустоты мещанском ми¬ре» [Рубанова И. Тайны прекрасной Анжелики. Советское кино,17 января 1970].

Затрудняюсь догадаться, где почерпнула Рубанова тайну, окутыва¬ющую Анжелику, и лишённую простого смысла интригу, и, тем более, чер¬товщину на уровне средневековья: ни в фильмах, ни в ро¬манах этого нет. Можно согласиться с пышностью картин Бордери, но что поделать, ежели на экране — век Короля-Солнца, так очевидно не¬равнодушного к пышности!.. Можно принять утверждение Ирины Ивановны, что эти фильмы — «рыночный товар, оформленный в элегантную француз¬скую упаковку». Но ведь коммерческую сторону кинематографа зачёркивать нельзя, а умение придать товару элегантный вид — не такой уж грех, скорей — талант, который дается далеко не каждому.

Хуже было, однако, другое: статьи Н. Зоркой, И. Рубановой и им подобных столь же категорично и бездоказательно, охаивали и книги Голон. Впрочем. И. Рубанова не снизошла до анализа романа. «Аргументы» её статьи, в основном, сводятся к перечню «вещественных подтверждений головокружительного преуспевания авторов». Пространно перечисляет она «роллс-ройсы, виллы на морском берегу и прочие атрибуты жизни современных нуворишей», «роскошное шале в Швейцарских Альпах»… Нея Зоркая пространно расписывает «увесистые книги», с которых «на нас смотрит вполне современная блондинка”, пишет о «нежных ручках», в которых, якобы, находятся «все нити политики, дипломатии и т.д.». Ей претит Пейрак – «герой-интеллектуал, отвечающий эпохе НТР». А чего стоит ехидное замечание Неи Марковны: «в последних книгах… главки маленькие. Спешка, спешка! А может, и надоело…»!

Это ли критерий оценки произведения для критика-профессионала?..

Но непостижимее всего параллель, которую Н. Зоркая проводит между – «Анжеликой» и… романами «чёрной серии», засыпая читателя цифрами статистики издания криминальных и шпионских романов.

«Горестей, выпавших на долю бедняжки Анжелики, хватило бы на десятерых. Но после странствий, рабства, рождения четверых детей её талия не увеличилась ни на сантиметр», – продолжает свой анализ критик. Вот, оказывается, как. Боюсь, подобное высказывание не достойно профессионального литературоведа. Ведь оно – лишь плод его, то бишь, ее воображения! Нет в романах Голон ни слова про талию Анжелики! Но есть – о седине в волосах. О натруженных руках. «Я выгляжу ужасно!» – так считает она сама, Анжелика.

Но для того, чтобы всё это уточнить, надо подвергнуть романы вдумчивому анализу. А в упомянутых статьях мы имеем дело с шуршанием шелухи, а не с расщеплением ядра. И лучшее доказательство тому – нездоровый интерес всех упомянутых критиков к «талиям», «хрупким, хорошо декольтированным плечикам Анжелики» (И. Рубанова), «могучему двигателю интриги – вожделению», «струе пряного изощренного секса» (Н. Зоркая), «твердым корсажам, подающим груди, как на подносе» (А. Иноверцева) [Искусство кино, 1967, №12, с. 108.].

Что ж! Очарование Анжелики досаждало и ее врагам женского пола, фигурирующим в романе. Поэтому подобные выпады можно принять лишь за доказательство точности художнического прицела авторов, создавших образ настолько яркий, что он раздражает не только литературных соперниц, но и критикесс, обнаруживая в них неистребимую, не поддающуюся маскировке женскую сущность.

Почему же все эти и другие критики позволили себе, искажая факты, создать у читателей превратное впечатление о книгах Голон? В чём причина?

Их может быть две. Первая – полное незнание анализируемого материала, или – поверхностное с ним знакомство. Вторая – желание подогнать содержание и смысл произведения под заранее приготовленный тезис. И всё это можно было себе позволить только при наличии третьей причины: потому, что читатель не был знаком с романом, о котором писали все эти люди. Согласитесь, иных причин быть не могло, а перечисленные – не достойны честного критика.

Как до горечи верно заметил Ю.Б. Борев, «критики часто рассуждают о произведении без всякого понимания его типа и его особенностей» [Борев Ю. Реализм и модернизм. Художественные направления в искусстве XX века. М., 1984. Цит. по рукописи, с. 97].

Между тем, по словам Пьера Декса, автора замечательного исследования жанра романа, – «странная и удивительная вещь то глубокое доверие, которое романист должен питать к тем, кому он адресует своё произведение». [Декс П. Семь веков романа. М., 1962, с.99.]

Стараясь оправдать это доверие, мы и подошли к анализу романа Анны и Сержа Голон. На такое же доверие со стороны читателя мы рассчитываем, излагая ему свои соображения об этом произведении.

II

19 декабря 1921 г. в Тулоне, в семье морского офицера Пьера Шанже родилась дочь Симона. Творческое начало было свойственно ее родителям. Мать девочки была блестящей пианисткой, а отец занимался научными исследованиями в области военной техники. Их дочь написала свой первый рассказ, едва научившись писать. А в восемнадцать лет опубликовала первую книгу. С тех пор она не прекращала сочинять. Одна из двух последующих книг стала бестселлером.

Кроме книг, были сценарии для кино, работа по организации журнала «Франс».

Через два года Симона получила литературную премию за приключенческий роман для юношества. Роман был опубликован под псевдонимом Жоэль Дантерн. Это дало ей возможность поехать в большое путешествие. Она избрала франкоязычное Конго, чтобы сделать серию репортажей для французских газет.

Однажды ей пришлось брать интервью у Всеволода Сергеевича Голубинова, сына русского консула в Персии. В.С. Голубинов родился 23 августа 1903 г. С началом Октябрьской революции его семья бежала во Францию. Всеволод, учившийся в Севастополе, тоже бежал, выдав себя за лавочника. А впоследствии разыскал свою семью.

Кроме французского, на котором говорил бегло, как любой русский аристократ, Голубинов знал еще добрых полтора десятка языков. Он был прекрасным спортсменом, геологом, химиком. Он искал золото в Китае, Бирме, Индии, Сиаме, Тибете и, наконец, в Африке, где пересеклись судьбы будущих супругов и авторов одного из самых популярных романов XX века…

Незаурядная натура Всеволода настолько увлекла молодую журналистку, что вскоре там же, в Африке, она вышла за него замуж.

И теперь уже вместе они путешествовали на лошадях, в лодке, на автомобиле и пешком. А в 1952 г., с началом войны африканских народов за независимость, вернулись во Францию.

К 1954 г. у Симоны Шанже вышло шесть книг, а также множество статей и сценариев (под разными псевдонимами), у В.С. Голубинова — одна (под псевдонимом Серж Голон). Совместно они написали две книги. Но успех был невысок. И тогда издатель предложил супругам обратиться к историческому роману.

Поначалу эта идея была встречена писательской четой, скептически. Потом они стали обдумывать это предложение… Они еще не знали, что в будущем станут известны под псевдонимами Анн и Серж Голон.

Вглядимся же в общественную жизнь Франции, её философию, культуру рассматриваемого периода.

То было время противоречий Четвертой республики, в недрах которой зарождалась Пятая республика генерала де Голля.

Колониальная война во Вьетнаме, а сразу после неё — в Алжире. Несоответствие потенциальных возможностей страны ее положению в послевоенном мире.

Но уже произнесена речь де Голля в Байе 16 июня 1946 года: «На протяжении периода времени, не превышающего жизни двух поколений, Франция пережила семь вторжений и перепробовала тринадцать режимов… Столь многочисленные потрясения накопили в нашей общественной жизни немало ядов, которыми питается старая галльская склонность к ссорам и раздорам… Соперничество партий приобретает у нас непримиримый характер, всегда и всё ставящий под вопрос. Перед ним отходят на задний план высшие интересы государства. Это – очевидный факт, связанный с национальным темпераментом, превратностями истории и потрясениями сегодняшнего дня…» [Цит. по кн. «Франция» под ред. Ю. Рубинского. М., 1973, с. 306—307]

Академическая среда Франции в эту пору постепенно принимает философию экзистенциализма, один из глазных представителей которого, Альбер Камю, ещё в 1942 году утверждал: «Жить в полном сознании бесцельности жизни – вот жуткая судьба человека и одновременно залог его величия». Эта философия становилась в определенном смысле официальной.

Правда, в пятидесятые годы интеллектуалистов пытается дискредитировать театр абсурда, выступающий с позиций крайнего интеллектуального анархизма. Но и это течение не способно оптимизировать настроение умов, как не способным на это оказался и «новый роман» Натали Саррот и Роб-Грийе с его отказом от логической последовательности, психологических мотивировок, с его изоляцией факта от причинных взаимосвязей.

А в 1955 году в США умирает изгнанный из Франции за ересь член ордена иезуитов, крупный ученый-антрополог Тейяр де Шарден. Обеспокоенный отчаянием и страхом, наполнявшими общество в 30–50-е годы, он попытался согласовать новейшую науку с религией, чем навлек на себя гнев ордена и запрещение устной или письменной публикации этих философских воззрений. Смерть Тейяра сделала недействительным этот запрет. Франция узнала суть его учения, прямо противоположного экзистенциализму. В мире, который, по Тейяру, эволюционировал для появления мыслящего человека, природа не враждебна порождённому ею «гомо сапиенс», а наоборот, полностью открыта для его познающей мысли. Подрывая официальные догмы католицизма, учение Тейяра призывало к решительному улучшению условий жизни на земле, что привлекло к нему внимание и большое число сторонников.

Между тем власть церкви в это время очень сильна. Около 1950 г. во всём мире стали появляться католические киноцентры, имевшие целью «подчёркивать католическое мнение, вызывать те или иные эффекты в кинопродукции» [T. Breza. Spizowa Brama. Warszawa, 1973, Str. 351–352] Далее, в 1952 году возникает «Апостольская кинематографическая комиссия», которой в 1954 году придаётся компетенция в вопросах радио и телевидения.

Но уже в том же 1954 г. на экраны Франции выходит антиклерикальная экранизация «Красного и чёрного» режиссёра К. Отан-Лара.

В сентябре 1953 года кардинал Пиццардо подписал циркуляр о роспуске зародившегося во Франции в конце Второй мировой войны института священников-рабочих. Священники-рабочие объявили протест, «французский епископат сообщил в Рим, что внезапный роспуск священников-рабочих встретит со стороны последних сопротивление и породит возмущение в широких рядах католической общественности Франции …Видные католические писатели и деятели – Франсуа Мориак, Даниэль Ропс, Этьен Борн, Жорж Гурден и ряд других выступили в печати в защиту священников-рабочих». [2. И. Григулевич. История инквизиции. М., 1970, с. 413–415]

В то же время до 1966 года существует Индекс запрещённых книг, в который Ватикан заносит произведения Андре Жида, Жан-Поля Сартра, Симоны де Бювуар и других.

В «черные списки» верховного ведомства католицизма чуть не попали и супруги Голон, ибо антиклерикальная тема пронизывает всю серию их романов.

Вспомним: в первой книге мы узнаем, как в детстве пострадал от религиозных фанатиков Жоффре. Затем – его арест по обвинению в колдовстве, пытки и казнь при живейшем участии монаха Беше и других изуверов от религии.

В третьем романе действует ханжеское «Общество Святых Даров», названное М. Булгаковым «Кабалой святош». Жертвой этого общества становится Анжелика.

В четвертом — читатель становится свидетелем зверств султана Марокко Мулаи Исмаила, пытающегося пытками и казнями обратить в магометанскую веру пленных христиан. В пятом — мы видим картину кровавых расправ с еретиками Пуату и Ла-Рошели.

В девятом томе описана смертельная рукопашная схватка иезуита де Вернона с протестантским пастором Томасом Патриджем: эту сцену подготавливала еще в восьмой книге история полных нетерпимости взаимоотношений этих двух служителей Бога, почерпнутая авторами из документальных источников, как и факты распутства в монастырях Нореля, Авиньона. Руана.

Наконец, главный противник супругов де Пейрак в Новом Свете – иезуит отец д’ 0ржеваль, распространяющий овеянные духом мракобесия слухи об Анжелике и подсылающий к ней провокаторов, отравителей, убийц…

Но мы забегаем вперед: замысел этих романов только зреет.

Итак, почему же именно историко-приключенческий роман с продолжениями? Ведь, кроме экзистенциалистских метаний и абсурдистского анархизма, были во Франции 50-х годов XX века романы Арагона, Триоле, были полные острой социальности семейные эпопеи Эриа, Дрюона…

Супруги Голон пошли иным путем, ничем, впрочем не противоречившим ни традиции французского романа, ни духу времени. Напомним: В 1952 г. на экранах появился герой французского фольклора, обаятельный и озорной Фанфан-Тюльпан, сыгранный в одноименной авантюрной комедии Кристиан-Жака великим Жераром Филиппом. В те же годы отмечается повышенный интерес читающей публики к Александру Дюма-отцу: «Успех «Графа Монте-Кристо», который публиковался газетой «Юманите», …огромный успех произведений Дюма вообще, который наблюдается в настоящее время и в книготорговле, и в кино, объясняется тем, что нынешние читатели по-новому понимают оптимизм Дюма… Идеи Дюма относительно движущих сил истории ни в коей мере не препятствуют нам восторгаться его стремлением подбодрить и воодушевить людей, его верой в прогресс, а не в рок. Напротив, эта вера в прогресс наполняется в наши дни таким содержанием, о каком Дюма в не подозревал», — писал в 1955 г. известный писатель Пьер Декс [Декс П. Семь веков романа. М., Изд. иностранной литературы. 1962, с. 261.]

Примечательно, что эти слова принадлежат перу не ищущего развлечений обывателя, а недавнего узника Маутхаузена и участника Сопротивления, писателя, поднимающего в послевоенные годы и по¬следующее десятилетие проблемы духовной жизни общества.

На наш взгляд, само литературное родство, жанровая, тематическая ориентация цикла романов Голон, его философская подоплека не ограничивается стремлением авторов удовлетворить запросы любителей авантюрного жанра. Хотя и такая ориентация, в сущности, вовсе не заслуживает осуждения.

Советский писатель и критик И. Левидов (Левидов М. Ю. (1891—1942) — автор очерков, статей, пьес и книги о Дж. Свифте, сочетающей строгую научность со страстной полемичностью и беллетрестичностью) в предисловии к русскому переводу «Тома-Ягненка» Клода Фаррера (Фаррер Клод, настоящее имя Фредерик Баргон (1876—1957) — французский писатель, член Французской Академии. Тематику его творчества определили впечатления двадцатилетнего плавания на военных кораблях, нравы и быт дальних стран.) писал: «У нас привыкли думать, что авантюрный роман — это синоним пошлого, антихудожественного романа… Однако, авантюрная литература Запада отнюдь не ограничивается Бенуа (Бенуа Пьер (1886—1962) – французский писатель, чл. Французской Академии. Детство провел в Тунисе и Алжире. Путешествовал по странам Востока. Его экзотические романы отличаются мистицизмом и эротикой.) и Лебланами (Леблан Морис (1864—1941) — французский писатель, создатель образа неуловимого даже для Шерлока Холмса вора Арсена Люпена), и законы этой литературы отнюдь не базируются на внешней увлекательности за счет пошлости и убогости содержания и отсутствия социально-психологического момента. Как и всякая другая отрасль литературы, так и авантюрная литература располагает подлинно художественными, социально полезными произведениями».

Осмелимся утверждать, что и романы об Анжелике относятся к их числу.

В процессе подготовки к их написанию Анн и Серж Голон изучили более 700 томов исторической документации, тысячи километров избороздили, определяя и осматривая в мельчайших деталях места действия своего будущего произведения. Они стали истинными знатоками эпохи Луи XIV, его жизни и тех, кто жил в его время и кому суждено было стать их героями.

Единственный, кажется, вымышленный персонаж романа – Анжелика де Сансе, в дальнейшем – графиня де Пейрак.

Какой же видели ее авторы?

В 1964 г. «Пари-Матч» сообщал, что, по мнению Сержа, героиня должна быть молодой, красивой, дерзкой и трогательной, что у нее должна быть большая любовь и неколебимая верность, которая перевешивала бы все слабости ее добродетели.

Авторы и рисуют ее такой – от восьмилетней девочки до женщины зрелой, прекрасной, умной, образованной, заботливой жены и матери. Мы верим, что Анжелика – натура сильная. Именно сильные натуры способны впадать в минутное отчаянье, когда друзья начинают утешать, а враги злорадствовать. Но вот уже это минуту назад растерянное созданье снова обрело силу, его взгляд тверд, а решения – ясны и прямы. Друзей это и радует, и вызывает в них зависть, а врагов заставляет кипеть от негодования и ненависти. А наша героиня уверенно идет дальше, к намеченной цели.

В минуты слабости она готова пожаловаться на невезенье, как, например, после скандала, разразившегося в Версале из-за дуэли между фаворитом Луи XIV и вторым мужем Анжелики: «Это мое везенье!.. Каждый день и каждую ночь бесчисленное количество женщин при дворе изменяет своим мужьям без всяких осложнений, но в единственном случае, когда это попыталась сделать я, ударил гром. Никакого везения!» («Анжелика и король»). И все-таки ей в значительной степени везет.

Но не будем торопиться объяснить это, подобно А. Эпштейну, тем, что «сюжетная нить в руках авторов». Пожалуй, мы просто не замечаем, как много в жизни зависит от простого везения. А в случае Анжелики, красивой и обаятельной, везение – вещь естественная. В минуты опасности рядом с ней чаще всего оказывается готовая прийти на помощь мужская рука. Только что покинувшую монастырские стены юную графиню де Пейрак спасает от посягательств пьяного племянника архиепископа Тулузы рука супруга, сразившая распоясавшегося пошляка. От гибели в мрачных коридорах Лувра избавляет ее благородный д’ Андижос, в Африке — дважды — Колен Патюрель. В Новом Свете с Анжеликой не только Жоффрэ, но и тот же Колен, и благородный мальтийский рыцарь Ломени-Шамбор, и знавший ее еще в Ла-Рошели Никола де Бардань, и губернатор Акадии маркиз де Вильдаврэ…

И на протяжении всего цикла ее ангел-хранитель – Франсуа Дегре… Однако, и сама она способна постоять за себя. В моменты крайней безвыходности ее действия парадоксальны (парадокс вообще широко используется авторами, можно сказать – это едва ли не один из главных их приемов). В самом деле: за помощью в осуществлении своего побега из Франции, где за ней установлен полицейский надзор, она обращается к герцогу де Вивонну, брату Атенаис де Монтеспан, главной своей соперницы, а для побега из гарема султана она прибегает к содействию двух его главных жен, и нельзя не согласиться, что логика ее проста: хотите избавиться от соперницы – помогите бежать. Как нельзя не согласиться и с рассуждениями Анжелики о дворе короля и Дворе Чудес, которые явно в пользу «штаб-квартиры» парижского сброда: «Нет. Анжелика не боялась их. Их волчья жестокость менее пугала ее, чем жестокость куда более рафинированных особ… Вонючие болячки возмущали ее меньше, чем красивая одежда, скрывающая отвратительную подлость» («Анжелика и король»).

Всяческое лицемерие, ханжество претит и авторам, и героям серии. Живой житейский юмор – одна из неотъемлемых черт романов Голон.

Взбешенный отказом Анжелики его приказу покинуть Версальский дворец, ее второй муж, Филипп дю Плесси, бросает: «Что ж, отправляйтесь спать, когда хотите и с кем хотите». И сейчас же маркиз де Лавальер утешает огорченную женщину: «Мадам, ни одна дама в Версале не может похвастаться тем, что получила от мужа подобное разрешение» («Анжелика и король»).

А как современно звучат раздумья героини о том, что в истинную причину ее опоздания в Версаль – поломку кареты – никто не поверит, поскольку все используют эту отговорку при опозданиях!

Примеров можно привести множество, но, думается, сказанного достаточно, чтобы сделать вывод о живости, неоднозначности как самой героини, так и всего произведения Голон в целом.

Что же касается его социального значения, о котором упоминал, говоря об авантюрном романе М. Левидов…

Вторая мировая война и оккупация Франции, справедливо названные де Голлем в упомянутой речи в Байе «неслыханными испытаниями», способствовали росту национального самосознания. После войны возникает движение, подобное возникшему в XIX веке «фелибрижу» (Движение за возрождение провансальской литературы; от felibre – провансальский поэт или писатель).

Тогда, в 1870 г., был организован в Монпелье издающийся поныне журнал «Обозрение романских языков», специализирующийся на изучении южнофранцузских диалектов. И в начале пятидесятых годов нашего века делаются попытки объединить литературные силы Прованса, появляются новые журналы.

Ученые и поэты группировались вокруг Института по изучению Прованса с центром в Тулузе.

С другой стороны, в 1955 г. выходит книжка французского историка Фернана Ниэля «Альбигойя и катары», утверждавшая, что «альбигойцы были анархистами, угрожавшими обществу», что их «истребление спасло человечество» [Цит. по кн. И. Григулевича «История инквизиции», с. 91.]. То есть, оправдывалось кровавое злодеяние крестоносцев, уничтоживших в XIII веке цветущий край, разоривших Тулузу, гордость французского Юга.

Могла ли южанка Симона Шанже — Анна Голон остаться равнодушной к этой общественной борьбе?

Нет, конечно. И, чтобы объяснить читателю свою в том убежденность, позволю себе некоторый исторический экскурс.

III

Вспомним, что такое юг Франции. «Юг помпезный, классический, театральный, обожающий зрелища, костюмы, подмостки, пышные султаны, фанфары и знамена, плещущиеся на ветру… Юг… с его красноречием, … с его короткими и страшными вспышками гнева… А главное, с его воображением – оно является самой характерной чертой тамошней породы людей», как писал о нём Альфонс Доде, сам уроженец южного Нима [Доде А. Собрание сочинений в семи томах. М., 1965, т.6, с. 470.]

Сравнительно недавние археологические исследования указывают на то, что культурные традиции этой местности восходят к палеолиту, когда были созданы, например, женские фигурки, найденные на территории климатического курорта Ментоны, или неолиту, о чем свидетельствуют менгиры (Менгир — на бретонском диалекте «длинный камень» — культовый доисторический памятник, вертикально врытый в землю камень длиной до 5 м.) Лангедока.

А за 600 лет до нашей эры на южном побережье Прованса высадились греческие колонисты из Фокеи. Когда их прекрасный, с двумя превосходными гаванями, храмами и дворцами город был захвачен персами, фокейцы не пожелали им повиноваться, сложили на корабли свои сокровища и вместе с семьями отправились к берегам Галлии, куда и до того уже доходили их галеры. В Фокею они пообещали вернуться лишь тогда, когда всплывет железо, потопленное ими у её берегов при отплытии.

В основанную ими Массалию, как назвали они будущий Марсель, фокейцы привезли священный огонь, зажжённый от общественного очага на их родине. Неустанный труд колонистов способствовал развитию в Массалии науки и искусства. В III в. до н. э. жители Массалии подстрекали Рим к войне с Карфагеном – главным соперником греческой колонии в торговле. Во II веке – к войне с лигурами и кельтами. В результате тесных контактов с Римом выработалось римское название города – Массилия. А говорило население Прованса на трёх языках: греческом, латинском и галльском. Много нового в язык Галлии привнесло завоевании её франками, язык которых, соединившись с латынью, образовал романский язык. С развитием феодализма, означавшего торжество местных начал, увеличивалась разница между северо- и южнофранцузскими говорами. Провансальское наречие господствовало на обширном пространстве, некогда составлявшем семь провинций Галлии с ее театрами, цирками, школами, храмами…

Так на древе цивилизации раскрылись почки фокейской колонии, отдавшие щедрому южному солнцу нежный бутон культуры массилиотов, которому впоследствии суждено было распуститься неповторимым цветком провансальской поэзии.

По словам Ф. Энгельса, провансальская нация «первая из всех наций нового времени выработала литературный язык. Ее поэзия служила тогда недостижимым образцом для всех романских народов, да и для немцев и англичан. В создании феодального рыцарства она соперничала с кастильцами, французами-северянами и английскими норманнами; в промышленности и торговле она нисколько не уступала итальянцам. Она не только блестящим образом развила «одну фазу средневековой жизни», но вызвала даже отблеск древнего эллинства среди глубочайшего средневековья» [Маркс К. и Энгельс Ф, Сочинения, т.5, с. 378.]

Так складывалась «тамошняя порода людей», уже от своих пра-предков – фокейцев – унаследовавшая свободолюбие, гордость, энергию, красноречие, гибкость ума и находчивость. Носители древнейшей культуры, по южному пылкие, общительные и восприимчивые, эти люди оказывали гостеприимство купцам и врачам, математикам и философам из Мавританской Испании и Греции, Италии и арабского Востока.

На провансальской почве выросло европейское рыцарство, начали формироваться рыцарские идеалы. Здесь берет начало реконкиста — отвоевание территорий, ранее захваченных арабами в Испании. В 1063—1064 гг. первыми отправляются в Испанию рыцари из Тулузы и Аквитании.

«И вот оказывается, – пишет П. Декс, — что в соседней стране уже по крайней мере два столетия существует… оригинальная цивилизация, возникшая в результате слияния местной романской культуры с культурой завоевателей» [Декс П. Семь веков романа, с. 341.].

Рыцари привносят в складывающийся в их среде куртуазный стиль более утонченный вкус, заимствованный у испанских арабов.

«Союз мужчины с женщиной облагораживался здесь наличностью духовного сближения, – отмечал видный русский историк и литератор К.А. Иванов – …Такою же свободой пользовалась женщина и на юге Франции. Здесь женщины могли быть обладательницами поземельной собственности. Они пользовались в обществе большим влиянием. На этой-то почве и возникло здесь так называемое «служение дамам…» [Иванов К. Трубадуры, труверы и миннезингеры. Петроград, 1915, с.20]

При дворах феодалов юга впервые возникла куртуазная поэзия, центральное место которой отведено культу дамы. В лирике трубадуров, в куртуазном романе выделяется фигура творца, совершающего подвиг служения даме. На юге возникают «Суды любви» – придворные увеселения, в ходе которых дамы и кавалеры обсуждают различные «сложные случаи» в отношениях влюблённых. Появляются и трактаты о любви, из которых наиболее значительный – написанный по-латыни капелланом Марии Шампанской, Андрэ, в 1184—1185 гг. — «Об искусстве достойной любви», где он пытается систематизировать представления о любви от Овидия до куртуазной литературы, а затем формулирует правила любви.

И все же не латинские трактаты определяли дух «Gay Saber» – «веселого искусства», как называли свою поэзию трубадуры. Искусство это, возникшее из народных провансальских песен, хоть и усложнялось со временем, становясь более вычурным, но язык его оставался народным, и трубадуры доказали его превосходство над мертвенностью латыни.

В народной среде черпает южнофранцузское общество этого периода и свою философию, подрывающую догмы католицизма.

Известно, что борьба философских идей в эпоху раннего феодализма носила характер борьбы идей религиозных. То же касается и социальной борьбы. Как христианство, зародившееся в среде угнетенных, стало религией феодального общества, с течением времени зачеркнув, по сути, свое изначальное предназначение – поддержку низших слоев, так и антикатолическая ересь, зарождаясь в кругах мелких ремесленников, крестьян и т.д., распространялась на классы феодалов, становилась знаменем их социальных устремлений и объединяла их с народными массами – постольку, поскольку объединение это было нужно борьбе за независимость: не только от ортодоксальной церкви, но и от королевского домена.

Альбигойская ересь получила свое название по городу Альби и графству Альбижуа (Альбигойя), где к концу ХII в. распространилась секта так называемых катаров (от греческого katharos — чистый). Ее истоки – в вавилонском астральном, т.е. звездном, мировоззрении, рассматривавшем звезды как божества, Луну – как образ вечной жизни (ибо она умирает и воскресает), а Солнце – как силу, погашающую сияние небесных светил, т.е. – источник тьмы. Борьба добра со злом изображалась вавилонянами как борьба света с тьмою. Альбигойцы последовательно впитали и учение пророка Заратустры – маздаизм, в основе которого лежало противоборство бога Ахурамазды со злым духом Ариманом, и манихейство — учение перса Мани, пытавшегося слить маздаизм с христианством. Вслед за Мани альбигойцы стремились возвратиться на пути достижения личного общения верующего с Богом и, следовательно, осуждали положения и действия католических клерикалов, отрицали храмы, таинства, иконы, крест. Однако, проповедуя аскетизм, альбигойское учение полагало, что истинная чистота возможна лишь для избранных – собственно катаров, т.е. святых утешителей верующих, а этим последним, признающим принцип, но не обладающим силами привести его в жизнь, оставляла возможность жить в довольно свободных рамках. Эта-то свобода образа жизни, раскованность духа, еретические воззрения на религию – все эти черты царящих на юге Франции взглядов не могли не вызвать резко отрицательного отношения Римской церкви.

Взошедший на папский престол в 1198 г. тридцатисемилетний Иннокентий III, призывая к четвертому крестовому походу на Константинополь и Византию, одновременно обратил внимание на чрезмерное усиление партии альбигойцев, рупором его идей стал некий Фульк из Нейи, городка на Марне. В ноябре 1199 г. Фульк выступил с проповедью в шампанском замке Экри, после чего многие из присутствовавших приняли обет встать на «стезю Господню». Среди этих многих был и тридцатидевятилетний граф из Рамулье Симон де Монфор IV. Следуя наставлениям Августина, требовавшего насильственного возврата еретиков в лоно церкви, папа Иннокентий III послал в южную Францию своих легатов, которые через светские власти стали подвергать еретиков самым тяжелым наказаниям. В результате своих злоупотреблений в 1208 году был убит папский легат Пьеро Кастельно, и это дало папе повод возбудить против альбигойцев крестовый поход. Возглавил его в 1209 г. Симон де Монфор. Началось «завоевание Тулузы армией крестоносцев. Любовь, грацию и веселье сменили варвары и святой Доминик… Это были наши отцы; они убивали и опустошали все сплошь; …их воспламеняла дикая ярость против всего, что носило какой-нибудь отпечаток цивилизации, к тому же они не понимали ни слова из этого прекрасного южного языка, и бешенство их от этого еще усиливалось. Весьма суеверные и предводительствуемые ужасным св. Домиником, они верили в то, что попадут на небо, если будут убивать провансальцев. Для тех все было кончено: конец любви, конец веселью, конец поэзии…» [Стендаль. Собр. соч. в 15-ти томах, т.4, М., 1959, с.520—521. Стендаль неточно указывает дату завоевания северянами Тулузы: 1328 г. вместо 1218. Как ни странно, ошибку эту не исправили ни автор комментариев к его работе в указанном собрании, А. Смирнов, ни цитирующий ее в своей книге «Три влечения» Ю. Рюриков, попросту повторяющий неточность Стендаля.]

Двадцатилетие альбигойских войн — это время выражения злобы и жажды мести в яростных сирвентах провансальских и лангедокских трубадуров. «Ты, Рим, поверг мир в борьбу и несчастье, — писал Гильом Фигейра. — Добродетель и заслуги… похоронены тобою, коварный Рим, корень и вершина всякого зла… Но пусть святой дух, облекшийся в человеческую плоть, услышит мои мольбы и беспощадно разрушит тебя… Ты отнимаешь мясо у бедняка. Ты отпускаешь грехи за деньги». [Цит. по книге П. Когана «Очерки по истории западноевропейской литературы». М., 1934, с. 19.]

В период упадка лирической поэзии семь тулузских горожан решили предпринять шаги к поощрению творческой деятельности. В 1323 году они основали в Тулузе, на улице Августинцев, Консисторию Веселой Науки (La Gaya Scienza), ежегодно в первое после 1 мая воскресенье, устраивавшую поэтические состязания. В 1324 году для этого общества был выработан кодекс правил стихосложения под названием «Законы любви».

«Но все эти попытки не привели ни к чему: никакие гальванические токи не могли воскресить к жизни трупа». [Иванов К. Трубадуры, труверы и миннезингеры, с. 51.]

Провансальская литература пришла в упадок на века…

IV

Приношу читателю извинение за отступление в глубь истории, но, по моему глубокому убеждению, без него невозможно понять во всей полноте суть происходящего в романе Голон.

Чтобы разобраться в главном конфликте его, надобно теперь еще сказать несколько слов об одном из главных действующих лиц, о персонаже историческом — короле Луи XIV.

Коронация Луи (Людовика) ХIV происходила в 1654 году в Реймсе, где с 1179 года короновались французские короли. Реймс был городом, где в 496 году принял крещение первый король франков Клови (Хлодвиг).

При короновании Луи ХIV был помазан миром из сосуда, который, по преданию, был послан с небес для помазания Клови.

Таким образом, Луи считался «помазанником Божьим». Коронованный на царство короной Шарлеманя (Карла Великого), которого короновал сам римский папа, Луи претендовал таким образом на наследие своего далекого предка, правившего, кроме Франции, Нидерландами, территорией современной Австрии, половиной Италии и половиной Германии.

Крупнейшая в Европе по численности населения страна (118 миллионов, против 14 миллионов России), Франция была разобщена не только потому, что большая часть французов не говорила и не понимала по-французски (они говорили на бретонском, фламандском языке или одном из сотни диалектов), но и потому, что провинциальные губернаторы чувствовали себя совершенно независимыми хозяевами подвластной им территории, произвольно повышая налоги или объявляя, например, штраф за пререкания.

«То и дело короля приветствуют как поборника прав человека, –пишет английский историк В. Кронин. – Во время Фронды и даже короткое время после нее в провинциях… , где королевская власть все ещё была слаба, дворяне безнаказанно грабили, пытали и убивали… Дворянин мог убить человека за то, что тот не приветствовал его. Только сильный король мог держать под контролем этих буйных господ». [Cronin V. Louis XIV. London, 1968, p.77.].

Наблюдавший парадный въезд Луи ХIV в Париж в 1652 году англичанин Джон Ивлин заметил, что «Французы – единственная нация в Европе, идолизирующая своего монарха». [Cronin V. Louis XIV. London, 1968, p.77.].

Кроме раздора в государстве, Фронда внесла немало невзгод непосредственно в жизнь королевской семьи, привела ее к нищете. По воспоминаниям Ла-Порта, камердинера десятилетнего в то время короля, Луи «ходил зимой и летом в зеленом бархатном, подбитом белкой, халате; на второй год его величество так подрос, что он доставал ему до икр. Простыни у него были полны дыр, и я часто находил его ноги просунутыми в эти дыры на голом матраце» [Cronin V. Louis XIV. 1968, p.51.].

В то время, пишет В. Кронин со ссылкой на того же Ла-Порта и другого камердинера короля, Дюбуа, «просто потому, что придворные были заняты и заморочены, король бывал голоден… Он и Филипп (младший брат короля — С.Щ.) обычно перехватывали еду королевы на пути из кухни и улепетывали с омлетом» [Cronin V. Louis XIV. 1968, p.51.].

Мало что изменилось и к 1660 году — времени бракосочетания короля: «Мазарини был не только в несколько раз богаче Луи: он подчеркивал это с неприятной откровенностью. Однажды вечером, в Великий Пост, например, Луи должен был довольствоваться на ужин двумя камбалами, тогда как Мазарини подали на стол сорок таких рыб» [Cronin V. Louis XIV. 1968, p.51.].

Годовой доход короля за 1661 и 1662 годы был истрачен.

Индустрия страны закоснела, торговля была в застое, казна пуста, зерно импортировалось, национальный долг возрос до 143 миллионов: Франция была скрытым банкротом.

Совершенно естественно поэтому, что в это время раздражение Луи XIV достигло апогея.

В это время и сталкивают авторы «Анжелики» короля Франции с графом Тулузы, Жоффрэ де Пейраком.

«Он не забыл тех дней, когда принцы крови вели с ним войну, — говорит о короле в первой книге романа Великая Мадемуазель — мадемуазель де Монпансье. — Его величество опасается всех, кто слишком высоко поднимает голову».

А южанин Пейрак, само собою, поднимает голову непомерно высоко!

В конфликте французского короля с тулузским графом сталкиваются, таким образом, исторически сложившиеся потенциалы: «помазанник Божий», олицетворявший единую Францию – и гордец из Лангедока, чья родословная древнее родословной стремящегося утвердиться во что бы то ни стало монарха.

С одной стороны – максимально раздраженный всей своей парадоксально полной лишений жизнью король, с другой – самый влиятельный и богатый человек в Лангедоке.

Незадолго до торжеств бракосочетания Луи XIV «посетил и усмирил главные города Прованса, … выбивая последних членов Фронды!» [Cronin V. Louis XIV. 1968, p.113]

И в то же время, когда «все подданные Луи независимо от приверженности к той или иной церкви, объединились в верноподданическом порыве, …слышен был лишь один диссонанс: некий Пьер де Бертье, епископ Монтобана, нападал на протестантов Гианны и Лангедока и предлагал королю принять жесткие меры к так называемой реформистской религии» [Cronin V. Louis XIV. 1968, p.113].

«Великий Лангедокский Хромой» — Жоффрэ де Пейрак, изуродованный в детстве религиозными фанатиками, не только позволяет себе смерить короля «надменным взглядом, словно это был какой-то незнакомец», но ожесточенно пререкается с архиепископом Тулузы. Эти стычки исполнены той самой обоюдной ненависти, которая берет начало в альбигойских войнах.

Вместе с героиней романа мы погружаемся в самобытную атмосферу французского Юга – начиная с той театральности, с которой обставлено бракосочетание супругов, де Пейрак: от средневекового обычая «свадьбы по доверенности» до массового действа на улицах Тулузы.

Название Дворца Пейрака — «Отель Веселой Науки», — как мы видели, берет начало в XIV веке.

Назвав Анжелику де Сансе своей избранницей и получая в качестве приданного ее рудник, Жоффрэ видит в ней владелицу земельной собственности, подобную уважаемым женщинам южной Франции эпохи рыцарства. К тому же Анжелика – пуатевенка, а в наречии, на котором говорят пуатевенские крестьяне, есть элементы провансальского языка. Таким образом, выбор его не случаен. Как не случайны и имена детей супругов Пейрак. Старший назван Флоримоном, поскольку он родился в разгар праздников по случаю присуждения премий Тулузской Цветочной Академии – Academie des Jeux Floraux – как она, эта литературная академия, называется и по сей день: победителям в конкурсах – Цветочных Играх – выдаются в качестве премий Золотая Фиалка, Серебряный Шиповник, Серебряные Ноготки… Младший сын Анжелики и Жоффрэ окрещен Кантором в память о лангедокском трубадуре Канторе де Мармоне.

Разговоры за столом графа Пейрака содержательны, разнообразны и по-южному темпераментны, настроение их быстро меняется. Вот только что Жоффрэ кричал архиепископу: «Захватчик, северянин!» – но уже в следующую минуту гости разражаются смехом от странной фразы хозяина: «И вообще, что вы делаете за моим столом?», которая то ли продолжает его гневную тираду, то ли представляет собою уже призыв к самому себе остепениться.

Точность этой детали подтверждает свидетельство Ильи Эренбурга: «Не раз во Франции мне приходилось наблюдать, как среди спора, принимавшего драматический характер, кто-нибудь отпускал шутку, и сразу обстановка менялась». [Эренбург И. Французские тетради. М., 1959, с.53.]

Человек, побывавший в самых разных краях, владеющий многими языками, ученый, осведомленный в научной литературе и практикующий в своей лаборатории, где им сделаны даже некоторые открытия в обла¬сти математики, физики, химии, предприниматель-горнопромышленник и металлург, знаток поэзии, поэт и певец, фехтовальщик и наездник, сердечный и великодушный — Пейрак, кажется, предстает как некий идеал. В любви он изыскан, и это, несмотря на увечья, еще более возвышает его над окружающими.

Но изысканность в любви, сердечность и великодушие сложно переплетаются в нем с заносчивостью, дворянским высокомерием, индивидуализмом, граничащим порою с жестокостью.

Такие противоречия позволяют авторам уйти от схематичности образа, и мы начинаем верить, что положительные качества де Пейрака вполне доступны земному человеку, хотя, конечно, это человек незаурядный.

Насколько прост такой человек в общежитии, особенно в супружеском? Легко ли, выражаясь проще, любить такого мужа? Ответ напрашивается сам собой – разумеется, отрицательный: нет, не прост, нет, не легко. Хотя… не любить его невозможно, И это, еще одно, противоречие уже само по себе требует от Анжелики ума, гибкости, духовной верности союзу с Жоффрэ.

Годы замужества сближают Анжелику с ее мужем и его окружением. На бракосочетании короля она отмечает, что речь окружающих, не окрашенная южным акцентом, кажется ей странной. Она уже вполне чувствует себя аквитанкой, и это ощущение позволяет ей в минуту опасности воскликнуть: «Ко мне, гасконцы, спасите меня от северян!»

Ее призыва оказывается достаточно, чтобы два дворянина, обнажив шпаги, бросились – не больше, не меньше, как на родного брата самого короля!

Что это? незнание авторами этикета, вольное обращение с историей — или более глубокое следование исторической правде, чем можно предположить по первому взгляду? Думаю, что — последнее.

Гасконцы де Лозен и д’Андижос врываются в комнату, где Месье (так принято при дворе называть брата короля) вознамерился прикончить отравленную им Анжелику, не потому, что они плохо воспитаны, не потому, что авторы приносят достоверность в жертву развлекательности, а потому, что, не вступись они за землячку, на них падет проклятие их предков – катаров, потому что, предав сестру-южанку, они отпадают в мир Сатаны и навлекают кару на весь свой род. А такая угроза пострашней угроз, которые могут пустить в ход какие-то выскочки — Бурбоны! Да-да, именно выскочки по сравнению с гасконцами — потомками басков и вестготов, родину которых в 602 году франки присоединили к Аквитании…

По этой же причине председатель суда Массно, будучи в более чем недружелюбных отношениях с графом Тулузы, прочитав обвинительный приговор, посылающий де Пейрака на костер, внезапно закрывает глаза рукой и обращается к осужденному со словами покаяния на провансальском языке: «Прости, брат мой, прощай, земляк!»

V

Пойдем теперь дальше и предположим, что рассказ о потомке древних графов Тулузы, исповедовавшем принципы провансальской культуры, авторы ведут в соответствии с законами этой самой культуры, в духе порожденной ею куртуазной литературы.

Польский критик Данута Карч, отмечая, что «со времен Дюма роман плаща и шпаги не переживал столь ошеломительной карьеры» [Karcz D. Filmy plaszcza i szpadzy. Warszawa, 1973, s. 150.], высказывает предположение, что «более тщательный анализ… родословной цикла приключений Анжелики нашел бы другие объяснения его массовой популярности, чем только увлеченность потребителей кича».[Karcz D. Filmy plaszcza i szpadzy. Warszawa, 1973, s. 152.]

Как видно из приведенного выше «анализа родословной» романа Голон, все изящество и галантность Аквитании, которые хотел возродить в своем Отеле Веселой Науки Великий Лангедокский Хромой, стали исходной позицией авторов при выборе стилистики произведения.

Именно куртуазной литературе свойственна «авантюра» как средство раскрытия положительных качеств героя-рыцаря. Именно в куртуазной среде под влиянием возрожденных античных традиций, любовно-спиритуалистических теорий провансальцев и арабов, суммированных Андрэ Капелланом в книге, о которой мы упоминали выше и которую часто цитирует Пейрак, зародился жанр куртуазного романа. Именно в этой среде черпают супруги Голон вдохновение для создания романа-потока (Так во Франции определяется жанр многотомного романа, рассказывающего жизнь одного героя), в котором приключение сочетается с реалистической деталью, а эротика – с индивидуальной психологической характеристикой.

Если встать на эту точку зрения, станет очевидной ошибка тех, кто полагал, что «восточные» части романа «ближе к сказкам «1001 ночи», чем к рыцарскому роману», – только потому, что «действие их происходит в экзотической марокканской обстановке». [Karcz D. Filmy plaszcza i Szpadzy. Warszawa, 1973, S. 156]Восток – неотъемлемая часть куртуазной литературы, которая несла отпечаток ориентальных впечатлений участников Крестовых походов,среди которых было немало литераторов (как, например, Жоффруа Виллардуэн).

«Интерес к Востоку во Франции, — пишет М.В. Разумовская, — имел причины общественно-политического, экономического, социального, философского, эстетического характера. Первоначальным источником известий о Востоке была деловая проза – отчеты послов, купцов, миссионеров, ученых, путешественников. Но подлинную атмосферу Востока, живую картину быта и нравов раскрыли перед европейцами арабские сказки «1001 ночи» (1704-1717), переведенные на французский язык Антуаном Галланом». [Разумовская М.В. О сказке. В кн.: «Французская литературная сказка», М. 1983, С.21.]

Явно несостоятелен сарказм тех, кто высмеивал «предприимчи¬вость, бесстрашие общения с сильными мира сего» самой Анжелики, ибо куртуазный роман дал новый тип женщины: умной, находчивой очень деятельной, сильно чувствующей.

Именно классик куртуазного романа Кретьен де Труа «открывает своим последователям новый мир, целый, никем не исследованный поэтический континент: это – поведение женщин и их психология, а также поведение и психология мужчин, в их отношении к женщине» [Декс П. Указ. соч., с.77.] именно «Кретьен изображает триумф человеческой любви, торжество ее над всем, что было направлено к ее разрушению». [Там же, с. 79.] И то, и другое свойственно и роману Голон.

Следует помнить, что традиции средневекового рыцарского романа – прямое продолжение античных историй о приключениях двух любящих сердец. Отсюда – органическое чередование в произведении Голон всех разновидностей приключенческого романа: роман «плаща и шпаги» сменяют плутовской, восточный, морской, разбойничий романы, роман об индейцах.

Сами авторы подтверждают, что корни их произведения уходят в традиции куртуазной литературы: победу супругов Пейрак над «посредственностями всех мастей» они считают равной отысканию Чаши Грааля, «единственному преимуществу паладинов». Напомним, что поиски рыцарями-паладинами Святой Чаши представляют собой мотив многих куртуазных романов, в том числе — романов Кретьена де Труа.

С первых же строк первой же книги романа супругов Голон мы погружаемся в атмосферу народных легенд и верований — что, между прочим, тоже представляет собою своеобразный мостик в куртуазную литературу, проявлявшую большой интерес к народной фантастике.

Ставший традиционным злодеем народных преданий и получивший в устах народа титул Людоеда Жиль де Рэ1, старая дама из Монтелу, другие герои легенд и сказок, передаваемых няней Анжелики — Фантиной, вот образы, вводящие нас в мир, открывающийся перед юной героиней романа.. В духе этих сказок воспринимается Анжеликой и первое сообщение пастушка Никола о странном облике и характере ее будущего мужа: мол, говорят, он хром и уродлив, как Дьявол, а в своем замке в Тулузе завлекает женщин всякими зельями и песнями. Но за страшной внешностью Синей Бороды кроется прекрасная душа Жоффрэ, его ум, таланты, знания. Так заявляет о себе тема мужа-чудовища и — в дальнейшем — поисков пропавшего супруга, многожды «проигранная» мировой литературой — от истории Амура и Психеи до современной супругам де Пейрак сказки Шарля Перро «Рике с хохолком», – дошедшая до нас в виде аксаковского «Аленького цветочка».

Маршал де Рэ, Жиль де Лаваль (1396—1440), барон. Был сподвижником Жанны д’Арк. Под влиянием чтения Светония, описывающего извращения римских императоров, обнаружил склонность к сладострастным убийствам. В течение четырнадцати лет убил таким образом не менее 140 невинных людей, в т. ч. детей и женщин, сохраняя особенно красивые женские головы. Суд над ним был одним из самых громких судебных процессов во Франции XV века. Был повешен.

Его биографию содержит сборник биографий, составленный Ж. Ф. Мишо (1767—1839). Его образ воскрешает в некоторых своих работах Стендаль. Ему посвящена опубликованная за год до выхода в свет первого тома «Анжелики» книга Р.Вильнева «Gilles de Rays, une Grande figure diabolique», 1955 г. Его образ находим также в многотомном романе Жюльетты Бенцони «Катрин» из периода Столетней войны.

Все заявленные в начале повествования фольклорные образные формы рано или поздно имеют в «Анжелике» свое очень оригинальное развитие.

Няня — этот почти сказочной образ простой женщины, носитель¬ницы духовной чистоты и духовного богатства народа — проходит через несколько книг. Няню Анжелики Фантину сменит няня ее детей Барба, а затем нам покажут мадам Амлен, старую няню Луи XIV, которая будит его перед церемонией утреннего королевского туалета и исчезает до следующего утра. И еще: в минуту неожиданной откровенности Филиппа дю Плесси, второго мужа Анжелики, мы узнаем, что единственное чув¬ство привязанности, испытанное в жизни этим черствым, с малолетства испорченным безнравственностью придворного Парижа человеком, было чувство к няне: она присутствует и на странной, мрачной церемонии его бракосочетания с Анжеликой.

Людоед Жиль де Рэ сменяется в «Пути в Версаль» Людоедом — начальником стражи тюрьмы Шатле.

Пастушок Никола, ставший главарем парижской воровской шайки, воспринимается Анжеликой как дитя, подмененное феями, из сказок Фантины.

А вот эпизоду обольщения Жоффреем собственной жены в ночном саду Отеля Веселой Науки суждено было получить развитие в четвертом, пятом и шестом романах. Но если разговор Анжелики с облаченным в маску Золотым Голосом Королевства напоминает неразбериху свидания графа Альмавивы с графиней Розиной, то психологическая дуэль героини с загадочным Рескатором, оказавшимся ее утраченным мужем, склонным считать, что она предала его, – этот поединок «пришельца с того света» с любимой женщиной сродни трагическому конфликту между Артуром-Оводом и Джеммой, героями романа Э.Л. Войнич.

Есть ли логика в поведении де Пейрака?

Зачем эта игра в первой части повествования? Почему, ни выкупая ее на невольничьем рынке в Канди, ни приняв ее вместе с гугенотами, бегущими от преследования королевских драгун, на борт своего судна, не открывает Пейрак-Рескатор своего лица Анжелике?

Безусловно, есть логика в каждом его шаге. Ученик провансальских трубадуров, Пейрак не мог отказаться от игры, от неторопливости в выяснении отношений с вновь обретенной женой: такова традиция провансальского культа любви, который он исповедует.

Впитавший с молоком матери жаркий соленый воздух южной Франции Жоффрэ жил в окружении ее легенд, ее своеобразной культуры, обычаев.

В де Пейраке удивительным образом соединяются вещи, кажется, совсем противоположные: пытливый ум ученого и поэтичное мироощущение последователя провансальских трубадуров.

Так погружены в атмосферу легенд, суеверий, верований жители Карпат: об этом поэтично поведал в повести «Тени забытых предков» украинский писатель Михайло Коцюбинский (Коцюбинский Михаил Михайлович (1864—1913), упомянутая повесть написана в 1912 г.) В значительной степени ска¬зочный дух живет в этом романтическое крае поныне.

Так в 50-е годы XX века являлись на ранчо Генри Фонда верхами и в широкополых шляпах Джон Уэйн и Джон Форд [Фонда Генри (1905—1982) американский актер, известный в России по фильмам «Война и мир», «12 разгневанных мужчин», «Моя дорогая Клементина». Режиссер последнего — Джон Форд (1895—1973) — классик «вестерна», еще одной живой легендой которого был актер Джон Уэйн (1907—1979).] чтобы целыми днями разыгрывать там сценки из жизни Дикого Запада — это ли не пример проникновения в мир интеллигентного человека мифа, легенды, романтической сказки детства?

Наличие своеобразных сцен-перевертышей, в которых однажды смоделированная ситуация, подобно алмазу, играет, в зависимости от освещения, разными гранями, вообще характерно для романа супругов Голон.

Познакомившись со стихами Замызганного Поэта, высмеивавшего Пейрака, Анжелика высказывает желание увидеть «щелкопера» Клода Ле-Пти повешенным, а адвокат Дегре называет его «недремлющим оком Парижа». Во втором томе Анжелика сблизится с поэтом, за которым охотится ставший к тому времени полицейским Дегре, – и охота эта заканчивается исполнением желания, высказанного Анжеликой в первой книге, повергнувшим ее в отчаяние во второй.

При первом столкновении Анжелики с обитателями Двора Чудес, когда Никола и Родогон Египтянин оспаривают друг у друга право обладать ею, патрон преступного сброда — Великий Кесарь — предлагает раздеть женщину, чтобы соперникам было легче торговаться. Циничная шутка, не более. Но, оказывается, в ней заключено жуткое пророчество: в четвертой книге Анжелика окажется обнажённой на невольничьем рынке в Канди, и о ней будут торговаться Рескатор-Пейрак и пират д’ Эскренвиль.

Сам же спор Никола и Родогона представляет собой печальный слепок со столкновения де Пейрака с Жермонтазом, за которым последовал лаконичный призыв Жоффрэ к жене — «Идем!», положивший начало их прекрасному физическому сближению. Совпадает здесь все, даже появление защитника героини в маске. Но точно так же, как отвратительная личина Никола-Каламбредена отличается от элегантной бархатной маски де Пейрака, так и грубые ласки Никола оскверняют ее воспоминания об изысканной любви Жоффрэ.

Почему содрогается Анжелика от слов Клода Ле-Пти: «Иди же!», от его протянутой к ней руки? Потому что вот так же протянул к ней руку, так же позвал ее Жоффрэ, только что защитивший ее честь на дуэли с Жермонтазом.

«Вы и я — чего бы мы только не совершили вместе!» – эту фразу слышит Анжелика от короля Франции — и от короля белых рабов Мекнеса, поражаясь парадоксальности такого сходства чувств, испытываемых столь разными людьми.

Или — Бастилия. В первой книге Анжелика добивается аудиенции у короля, чтобы просить о помиловании заключенного в тюрьму Жоффрэ. В третьем романе имеется трагический слепок этой сцены. В результате скандальной дуэли, причиной которой была Анжелика, в Бастилию угодили Филипп дю Плесси и фаворит короля де Лозен. Анжелика явилась к Луи:

« — Сир, Бастилия…— само звучание кошмарного слова, слетевшего с ее уст, заставило ее замолчать. Дурное начало! Она в тревоге ломала руки.

— Ну, — мягко сказал король, — за кого же вы пришли просить — за месье де Лозена или за месье дю Плесси?

— Сир, — воспряла духом Анжелика, — моей единственной заботой является судьба моего мужа».

Но сам он, Филипп, — не Жоффрэ. И патетическое отчаяние, охватившее Анжелику, вдребезги разбивается о непроходимое чванство ее второго мужа:

« —А куда бы вы хотели, чтоб меня заперли? — вызывающе спросил Филипп. — В Шатле, с чернью?»

Наконец, гневная фраза монарха: «Все мои дамы по праву принадлежат мне!» — разве это не повторение фразеологической конструкции палача мэтра Обэна, некогда столь же надменно заявившего Анжелике: «Все что я нахожу в карманах тех, кого пытаю, по праву принадлежит мне?»

Описанный прием, изящный и меткий, как шпага, заимствован супругами Голон из рыцарских романов, «фабула которых», — пишет М. Разумовская, — осложнена многократным использованием однородных мотивов, что свойственно сказке». [Разумовская М. Указ. соч., с. 10]

«Сказочные свойства героев» романа Голон отмечала Данута Карч. Но означает ли это, что, по выражению И. Губановой, «продукция супругов Голон – это сочинительство, оторванное от действительности, от ее запросов, от ее борьбы»? Нет, конечно. Так мог сказать лишь человек, не сведущий в истории французской литературы. В том-то и дело, что французская сказка, особенно – литературная, «тесно связана с мировоззрением автора и несет приметы исторической эпохи, в которую он жил и творил» [Разумовская М. Указ. соч., с. 7].

Весь цикл романов Голон насквозь, кажется, проникнут поэзией, песней, музыкой.

Даже утратив свой былой «золотой голос», де Пейрак не расстается с гитарой, музицируя в своей каюте на «Голдсборо».

Носящий имя лангедокского трубадура де Мармона Кантор, унаследовавший певческий и поэтический дар отца, распевает шуточную народную песенку, которая лейтмотивом проходит через весь роман «Анжелика и король», контрапунктически стыкуясь с драматическими событиями и горькими размышлениями героини.

А в романе «Неукротимая Анжелика» мы узнаем, что мальчик отправился в Средиземное море на судне герцога де Вивонна, взяв с собой не только гитару, но и сочиненную им балладу об отце, распевая которую, он надеется узнать от будущих слушателей о его местонахождении.

«Казалось, – читаем в этой книге, – тут, в Средиземном море, все поют. Каторжники забывали о своих горестях, моряки – об опасностях, их подстерегавших. Звучные голоса с незапамятных времен были отличительной чертой этих южан».

Пафос романа Голон представляется нам в утверждении беспредельности человеческих возможностей, утверждении убедительном и разностороннем: тут подразумевается и раскрепощенный дух, опирающийся на богатейшие запасы знания, накопленные человечеством, и союз разума, созидания и природы, раскрывающей человеку свои просторы и недра, и романтически возвеличенная супружеская любовь, способная выдержать любые испытания.

Не станем утверждать, что супруги Голон исповедали тейардизм. Но и отрицать влияние идей Тейара на их роман, видимо, нельзя. Ведь именно Тейар утверждал высшим назначением человека полнейшее использование своих потенциальных возможностей и накопленных предыдущими поколениями знаний. Ведь ему принадлежат слова: «Только любовь, по той простой причине, что она берет и соединяет существа их сутью, способна… завершить существа как таковые, объединив их».[Тейар де Шарден П. Феномен человека. М., 1987, с.209]

Влияние это тем более возможно, что в связи со своим изгнанием Тейар совершил две поездки по странам Африки как раз в те годы, когда там путешествовали супруги Голон.

Не откликом ли на его учение звучат в шестой книге «Анжелики» слова Жоффрэ де Пейрака: «Зачем был создан человек, разве не для того, чтобы унаследовать мир? В чем же заключается ваша принадлежность к самой привилегированной группе живого царства, обладающего душой… и верой, если вы не можете встретить трудную задачу хотя бы с тем же мужеством и разумностью, какие свойственны муравьям?.. Кто сказал, что человек способен жить, дышать и думать лишь на малом клочке земли?..»

Сразу же после своего избрания на пост Президента генерал де Голль заявил: «Будучи вождем Франции и главой республиканского государства, я буду осуществлять верховную власть во всей полноте, которую она теперь приобрела…» [Цит. по кн.: «Франция», с. 262]

Подкрепленный разгулом полууголовных элементов, стоящих у трона, приход диктатора к власти отражен в «Пути в Версаль» — томе, название которого, вероятно, не зря единственное в цикле, где не фигурирует имя Анжелики: «Путь в Версаль» — это не только история выживания потерпевшей жизненную катастрофу героини, но и путь самого Луи XIV к безраздельному правлению.

Какими мотивами навеяна авторам сцена разгула придворной знати в таверне «Красная маска», которую содержит Анжелика на паях с трактирщиком Буржюсом? Случайны ли маски, в которых являются в таверну ближайшие в окружении короля лица? Кого подразумевают авторы?

Вспомним, что в пришедшей в 1958 году к власти голлистской партии состоял довольно широкий круг лиц, различный по социальному положению и политическим убеждениям, но объединённый идеей создания политической стабильности в стране и повышения авторитета государства. Пути достижения этих целей разные группировки видели по-разному. «Де Голль пришел к власти в 1958 году в обстоятельствах, создававших объективные возможности для развития профашистских тенденций» [Цит. по кн.: «Франция», с. 321] в голлистском движении. Голлистская партия, кроме того, «располагала боевым кулаком в виде так называемой службы гражданского действия (САК). Вербуя в свои ряды самые различные элементы вплоть до полууголовных, тесно связанная с органами полиции» [Цит. по кн.: «Франция», с. 319], САК утверждала авторитет партии путем прямого террора. Именно благодаря успешному размежеванию де Голля с «ультра», благодаря отказу от «наведения полицейского порядка ради более гибкой социальной политики» [Цит. по кн.: «Франция», с. 328-329] голлистская партия «географически вышла за пределы преобладающего влияния традиционных правых сил…, а на выборах 1968 г. впервые широко проникла на республиканский и антиклерикальный юг Франции – традиционный бастион левых сил». [Цит. по кн.: «Франция», с. 327]

Поэтому есть основания думать, что под масками в «Красной маске» скрываются не только порочный брат короля со своими миньонами – де Лоррэном, де Гишем и другими, но и члены ультрафашистской группировки голлистов — Сустель, Дельбек и прочие. И последующие действия Луи XIV в этом томе — преследование участников террористической оргии, невзирая на их высокое положение при дворе, – несомненно, отражение поведения генерала де Голля в год появления этой книги.

«Армии крестьян врываются в города из деревень, и число разоренных растет с каждым днем», – констатирует Анжелика.

В этих словах, конечно, отразилась картина Франции начала шестидесятых годов XVII века: «Хотя огромное большинство населения были крестьяне, у них не хватало еды. В 1660 году было необходимо импортировать зерно и по дешевке продавать его из королевских амбаров. Поля заросли колючками и терновником. На протяжении военных лет дома были разрушены или разорены, домашний скот реквизирован, виноградники вырезаны». [Cronin V. Указ. соч., с. 124.]

Но верно и то, что после Второй мировой войны «Франция, некогда классическая страна собственнического крестьянства и торгово-ремесленнической буржуазии, полностью изменила свое социальное лицо. В 1946—1968 гг. доля сельского хозяйства в самодеятельном населении упала с 34 до 15%» [Цит. по кн.: «Франция», с. 207], что «в 1954—1962 гг. …полюсами притяжения… мигрантов служат наиболее динамичные промышленные зоны: Парижский район, Прованс… С другой стороны — Бретань, долина Луары, Лимузен, Пуату, где доминирующую роль в экономике играет сельское хозяйство, переживают процесс обезлюдения». [Цит. по кн.: «Франция», с. 214]

Конечно, нам, привыкшим к совершенно иной традиции исторического романа, кажется странным, почему супруги Голон не расставили всех точек над i, предоставив нам расшифровывать авторский замысел.

Но и это объяснимо. В среде трубадуров, как известно, существо¬вало две манеры стихосложения: светлая, trobar leu, и темная, trobar clus, из которых последней свойственны изощренность и в значительной степени зашифрованность. Думается, авторы «Анжелики», отказавшись в своем романе от «авторского голоса», прибегают именно к этой темной манере, отдавая и таким способом дань старой провансальской литературной традиции.

VI

Итак, во Франции абсолютной монархии, во Франции католического фанатизма нет места Жоффрэ де Пейраку, лелеющему традиции древней провансальской культуры, нет места Пейраку – ученому, обогнавшему свое время в научном знании и неутомимых лабораторных опытах. Он вызывает раздражение собратьев по классу, включая первого дворянина Франции, – раздражение, которое приводит Жоффрэ к трагическому разрешению его конфликта с обществом.

И Анжелика – скромная воспитанница монастыря, познавшая сильную страсть к человеку, научившему ее любви, раскрывшему перед ней огромный мир знаний, духовно обогатившему ее, — Анжелика, соприкоснувшись благодаря супружеству с принцем Аквитанским с высшим светом Франции, вдруг стремительно падает на социальное дно, и единственной ее целью становится борьба за жизнь – свою собственную и своих обездоленных детей.

В «Пути в Версаль» приемы автора «Трех мушкетеров» уступают место приемам плутовского романа, изображающего одинокого героя во враждебном обществе.

И, подчиняясь схеме жанра, Анжелика в борьбе за существование проходит через разные ипостаси: то она за небольшую плату прислуживает в таверне, то унизительным для себя способом спасает жизнь своих сыновей, то благодаря шантажу получает необходимую сумму денег и патент, чтоб открыть шоколадную лавку, то, наконец, пользуясь все тем же шантажом, женит на себе Филиппа дю Плесси-Бельер и тем самым возвращает себе положение в обществе. Эта последняя ее авантюра также входит в «условия игры»: герой французского плутовского романа (в отличие от классического, испанского) готов воспользоваться случаем для того, чтобы снова начать добропорядочную жизнь.

Стиль Александра Дома мы улавливаем, конечно, и здесь — особенно при пересказе исторической сплетни («У фаворитки короля, мадемуазель де Лавальер, рот был несколько великоват. К тому же она слегка хромала. Говорят, что это придавало ей особую грациозность, не мешая восхитительно танцевать, но факт был налицо: она хромала»). Однако в «Пути в Версаль» супруги Голон уже весьма далеки от следования его сюжетным схемам. Их внимание обращено не столько на пересказ исторических анекдотов (хоть описание исторических фактов отличается лаконичной точностью — как, например, при изложении смерти Мазарини), сколько на создание широкой панорамы парижских нравов. Так, история ареста Никола Фуке офицером мушкетеров д’Артаньяном, рассказанная Дома в нескольких главах «Виконта де Бражелон», занимает в романе Голон несколько строчек. В то же время, вполне следуя логике развития сюжета и образа главной героини, авторы умело используют прием плутовского романа для изображения разнообразных слоев французского общества – преступного мира, торговцев, буржуа, парижских литературных кругов, придворных кутил, игроков и, наконец, королевской четы, причем вся эта пестрая толпа персонажей связана между собой не только образом самой Анжелики: на наших глазах происходит естественное их взаимодействие, полное конфликтов, непримиримых противоречий, борьбы. [Заметим, кстати, что большинство этих персонажей — реальные исторические лица, даже мелькающие на втором и третьем плане, как заядлый игрок шевалье де Мере, вошедший в историю как раз благодаря своей страсти к азартным играм: в своих попытках увеличить возможность выигрыша при игре в кости он обратился за помощью к своему другу Б. Паскалю, и их расчеты внесли определенный вклад в развитие теории вероятности.]

Двор Чудес связан с королевским двором через посредство карлика королевы Баркароля, состоящего в банде Никола, не говоря уже о тайных нитях, связывающих высшее дворянство с мрачной компанией Катрин Лавуазен. Хорошо известно, что в годы правления Луи XIV разного рода отравления, как и отправления месс черной каббалы, стали своеобразным бичом, терроризирующим общество. Об этом свидетельствует серия процессов, имевшая место в Париже в 1680 году. Самым шумным из них был процесс Катрин Монвуазен, известной под кличкой Лавуазен (Соседка). В связи с этим процессом были арестованы несколько придворных, в том числе племянница Мазарини Олимпия де Суассон, образ которой – нелицеприятный, очерченный резко, почти до карикатурности, – находим в «Пути в Версаль». Самое же любопытное, что, хоть любовница короля Атенаис де Монтеспан и избежала ареста, начальник полиции Ла-Рени собрал против нее весьма неприглядные свидетельства: «Оказалось, что в течение нескольких лет мадам де Монтеспан добавляла без ведома короля в его еду и питье порошки, вызывающие эротическое возбуждение. Она также пыталась убить свою соперницу, молодую мадемуазель де Фонтанж, пропитывая ее одежду такими ядами, как арсеник, красная сера, желтая сера и аврипигмент, или же ее перчатки отваром персикового цвета». [Cronin V. Указ. соч., с. 199]

Союзник Лавуазен, Гибур, показал, что «в начале 70-х годов, когда Монтеспан боролась против Лавальер, он… купил только что рожденного младенца за 1 экю для отправления черной мессы в присутствии мадам де Монтеспан – возможно, хотя он этого и не признала, над ее обнаженным телом. Он перерезал глотку младенца ножом и собрал кровь в потир. С кровью ребенка была отслужена первая месса; во время второй мессы в качестве святых даров фигурировали сердце и внутренности младенца для приготовления «порошков» для мадам де Монтеспан. … Мадам де Монтеспан пропитала арсеником или каким-то другим ядом петицию на имя короля о прощении для отбывающего тюремное заключение друга Лавуазен… Короче, движимая безумной ревностью, она зашла так далеко, что попыталась убить короля». [Cronin V. Указ. соч., с. 199-200]

Очевидно, что авторы «Анжелики» не выдумали ничего из описываемых ими злодеяний Лавуазен и ее пособников Лесажа и Гибура. Об этих фактах истории Франции писал еще Э. Гофман в рассказе «Мадемуазель де Скюдери». Среди уже названных имен там фигурирует и действующий в первом томе романа итальянский алхимик Экзили, и префект парижской полиции Ла-Рени, и его помощник Франсуа Дегре. Тот факт, что эти персонажи, помимо рассказа Гофмана, нашли отражение также в анонимном романе «Опасные пути», напечатанном в редактируемом А. Каспари русском альманахе «Родина» в 1911 году, позволяет предположить, что все они, в том числе и Дегре — личности исторические [Это действительно так. См. Jean-Christian Petifils. L’Affair des Poisons, alchimistes et sorciers sous Louis XIV. Editions Albin Michel, 1977. (Петифис Ж.К.. Дело о ядах. Алхимики и колдуны времен Людовика XIV. М., Терра, 2001).— Прим. ред.]. Тем более, что и в «Опасных путях» Дегре — бывший медик, из судейских, опальный из-за приверженности к некоему тулузскому дворянину, сожженному на Гревской площади.

Франсуа Дегре – один из ярчайших персонажей романа Голон.

Честный, ироничный, порою даже циничный, он отчаянно защищает де Пейрака на трагифарсе суда, а впоследствии «продал свою адвокатскую должность и посвятил себя более доходному и не менее полезному делу: охоте за злоумышленниками и дурно настроенными личностями. Хотя с высот красноречия погрузился в глубины молчания».

Став «сычом» — офицером парижской полиции, — Дегре сталкивается с Анжеликой во время ее пребывания в банде Никола, а затем — преследуя сочинителя памфлетов Клода Ле-Пти, которого скрывает женщина. Он достаточно изучил ее, чтобы сделать вывод: «Бросаться на мужчин – не ваш стиль» и заподозрить в ее попытках соблазнить его желание помочь поэту скрыться. И Анжелика с ужасом узнает, что напрасно удерживала полицейского: по его словам, он хотел не погубить памфлетиста, а выручить его…

Утраты, удары судьбы приводят Анжелику к желанию покончить с собой. Франсуа Дегре вовремя почуял недоброе. Он применяет для снятия ее стресса, так сказать, психологически-физиологический шок, попросту говоря – овладевает Анжеликой, причем овладевает грубо, обращаясь с ней, как с уличной девкой. «Они отчаянно дрались, она выкрикивала самую низкую ругань, какую могла придумать — Но, запрокинув голову, сама слышала, как она смеется, словно бесстыжая проститутка». И результат не замедлил сказаться; уже три часа спустя подопечная бывшего адвоката с недоумением вспоминает о своем недавнем намерении: «Убить себя? Что за дикая мысль! Да зачем же она хотела себя убить? Право же, не время».

Дегре помогает Анжелике получить патент на торговлю шоколадом. И дает совет: «Не оборачивайтесь на прошлое. Избегайте ворошить его пепел — тот, что развеяли по ветру. Ибо всякий раз, как вы подумаете о нем, вас потянет на самоубийство. А я не всегда буду рядом, чтобы вовремя встряхнуть вас».

Вскоре Анжелика сама приходит к выводу, что нет человека, прожившего полнокровную жизнь и не пожелавшего забыть хотя бы некоторые ее страницы. Но не только прошлое способно заставить ее думать о смерти. В третьей книге цикла желание уйти из жизни вновь приходит к героине в момент мнимого бессилия перед обстоятельствами и могущественными врагами. Мадам де Монтеспан подсылает ей отравленную рубашку. Это доказательство покушения на ее жизнь оказывается в руках Дегре. Вместе со своим патроном, Ла-Рени, он учиняет Анжелике допрос. Анжелика не называет имен. И, оставшись наедине с «сычом» Франсуа, зовет смерть. Дегре, «встряхивая ее, будто желая разбудить от дурного сна», произносит жаркий монолог: Вы не имеете права так говорить! И умирать права не имеете! Куда девалась ваша воля? Ваш боевой дух! Ясный ум! При дворе их, что ли, отняли у вас?..» К женщине возвращаются воспоминания «о том осеннем дне, когда в маленьком домике на мосту Нотр-Дам он таким удивительным образом выхватил ее из лап отчаяния и вселил в нее новую надежду». Ситуация повторяется, правда, не в том, вульгарном, духе. «Дегре говорит нежности? Дегре сложил оружие? Немыслимо! Его темные, горящие глаза преданно смотрели на нее… и в охватившем ее любовном опьянении она подумала, что Дегре — единственный любовник, который жалел ее… Он один владел искусством правильно обращаться с женщиной в любви. С ним она не чувствовала себя ни презираемой девкой, ни обожаемой возлюбленной».

И вновь его напутствие — казалось бы, последнее:

« — Мой путь мне предначертан, и мне нужна холодная голова, чтоб я мог им следовать, — продолжал Дегре. — Ты вовлекла бы меня в безумие, я не хочу тебя больше видеть» [Этот эпизод отсутствует в английских и русских переводах «Анжелики и короля». — Прим. ред.]

Однако их встреча происходит на первых же страницах следующего тома: женщина в маске бросается к карете лейтенанта полиции, пытаясь проникнуть внутрь. Но Дегре, узнав Анжелику, колотит тростью по ее пальцам: «Я же сказал, что не хочу вас больше видеть!»

Потому ли, что он, «благообразный мужчина, принадлежащий к лучшему обществу», хотел, как полагает Анжелика, «мучить себя, обрекая свою любовь к ней на полное забвение»? Или потому, что, отвечая на предъявляемые к нему обществом претензии, решился «обзавестись подругой, взяв в жены дочь какого-нибудь честного, рассудительного, бережливого торговца» – он, по собственным его словам, привыкший «к таверне и бардаку», видевший в женщине лишь «хорошее крепкое животное, уютную бабенку, с которой можно делать все, что хочешь»?

Вскоре читатель вместе с героиней романа понимает в высшей степени благородные мотивы его поведения. Спустившись с крыши и войдя в дом Анжелики через окно, Дегре разъясняет, что встречаться открыто им нельзя: король приказал установить за ней слежку, и «очень высокий офицерский чин лично ответствен за ваше присутствие в столице. — Кто это? — Сам помощник месье де Ла-Рени, некто Дегре. Слышали, вероятно?»

Он старается доказать «неукротимой Анжелике», что ее любовь к Жоффрэ — самовнушение, что ни Пейрак, каким она его любила, ни она сама уже не те, что прежде. Анжелика спорит: страстно и с той степенью открытости, какая допустима лишь в разговоре с близким другом. И, прощаясь, Дегре тоном то ли друга, то ли любовника – во всяком случае, человека, преданного настолько, чтобы предупредить об опасностях неверного шага, просит ее не поступать опрометчиво, но не находит в ней понимания: «Упряма, как мул, — вздохнув, сказал он. — Что ж, отныне предстоит выяснить, кто сильней». И Анжелика пускается в очередной поединок с судьбой.M

А судьба сталкивает их снова — на сей раз в Ла-Рошели, куда Дегре «стремглав бросился»: не столько потому, что ему поручили «отыскать и изловить» бежавшую туда Повстанку из Пуату, сколько затем, чтоб освободить ее от лап президента королевского комитета по делам религии, Бомье, который «пугал Анжелику больше, чем Дегре. Даже когда Дегре выворачивал ей руку, допрашивая о квартирной краже, между ними было взаимное физическое влечение, которое многое упрощало. При одной мысли о том, чтоб нейтрализовать напористость Бомье собственным обаянием, Анжелика испытывала тошноту. К тому же все его удовольствие состояло в том, чтоб издеваться над жертвой… Одним росчерком пера он мог решить судьбу человека, и в этом состояло его удовлетворение”.

Несмотря на приказ, Дегре не намерен арестовать Анжелику. Более того, он дает ей двадцать четыре часа, чтоб она помогла спастись своим друзьям-протестантам. И между делом сообщает об аресте «величайшей отравительницы того времени, а может быть, и всех времен, маркизы де Бренвилье», приподнявшем «завесу над знаменитой драмой отравлений, следы которой обнаружены были у самого подножия трона». [Мари-Мадлен Бренвилье, ур. Д’Обрэ (ок. 1630—1676), вступив в связь с учеником Экзили, де Сент-Круа, отравила ряд лиц. После случайного отравления сообщника скрывалась в монастыре, где была найдена Дегре, доставлена в Париж и обезглавлена.]

Анжелика укажет ему эти следы и назовет имя Монтеспан в письме из далекого Нового Света, куда будет для выяснения ее личности направлен, стараниями Дегре, влюбленный в нее Никола де Бардань.

Ее письмо «мрачный сыч» благоговейно целует, «чтобы почувствовать ее нежные тонкие пальцы, складывавшие письмо, которое еще хранит аромат ее духов».

Словно не существует разделяющего их океана. Словно только вчера он произнес при прощании в Ла-Рошели:

« – Я люблю вас… Теперь я могу это вам сказать, потому что это уже не имеет значения».

Естественно, что парадоксальный склад характера этого незаурядного персонажа заставляет Анжелику делать парадоксальные сопоставления: «Дегре, Замызганный Поэт — она немного смешивала их в своих мыслях, охотника и жертву: оба были сыновьями Парижа, оба острословы и циники, пересыпавшие низменный жаргон латынью». И, поразмыслив, мы понимаем, что полицейский и сочинитель стишков, оскорбляющих величие короны, – действительно, две стороны одной медали…

Это становится очевидным, когда в Канаде Анжелика получает весточку от Дегре, в целях конспирации анонимную и умело стилизованную под стишки Замызганного Поэта.

П. Декс со ссылкой на профессора Сорбонны, автора пятитомной «Истории французской литературы XVII века» А. Адана, пишет: «В августе 1662 года двадцатитрехлетний парижский адвокат Клод Ле-Пти был приговорен к смерти судом Шатле за то, что написал «стихотворные произведения, содержащие неуважительные отзывы о властях и официальной религии». [Декс П. Указ. соч., с. 144.]

Клод Ле-Пти — один из тех, о ком писал Поль Лафарг: «… были все же писатели, не поддающиеся влиянию… салонов и Академии, за что их клеймили прозвищами либертенов, грязных писак, краснорожих поэтов. Обладая пламенным темпераментом, мятежным духом и большой философской смелостью, они продолжали пользоваться неочищенным языком и писать ходовым буржуазным слогом. Писали они для мещанского общества, состоящего из образованных буржуа и группы независимых дворян, не подчинявшихся установленным правилам». [Лафарг Поль. Литературно-критические статьи. М., 1936, с. 64.]

Образ Замызганного Поэта – Клода Ле-Пти, логически и в соответствии с исторической правдой противостоит в романе приверженцам придворного претенциозного стиля.

Дополняя эту антитезу, незримой тенью присутствует в романе и великий насмешник Поль Скаррон, вдова которого – урожденная Франсуаз д’ 0бинье, будущая морганатическая супруга Луи XIV, маркиза де Ментенон — один из заметных персонажей трех первых томов романа.

Что до самой Франсуаз де Ментенон, авторы показывают нам ее в период, когда она была еще далека от того, чтобы вытеснить из жизни короля Атенаис де Монтеспан, хотя намек на будущее подруг дан ими еще в первом томе, в сцене въезда монарха в Париж 24 августа 1660 г., который героини наблюдают с балкона Кривой Като де Бове: «Луи XIV проехал мимо трех женщин…, совершенно не подозревая, какую роль они сыграют в его жизни».

В «Пути в Версаль» подруги посещают Катрин Лавуазен, чтоб узнать, суждено ли Атенаис завоевать сердце короля. Гадалка всем трем клиенткам — Атенаис, Франсуаз и Анжелике – предсказывает любовь монарха, и раздражительная Атенаис, возвращаясь от предсказательницы, брюзжит: «Жалкого су не стоит слово этой женщины. В жизни не слышала подобного вздора… Всем одно и то же говорит!»

Да, Франсуаз пока не достигла вершин своей судьбы. Она еще не мадам де Монтеспан, она только вдова Поля Скаррона, родившаяся от Констана д’ Обинье, заключенного в тюрьму за участие в заговоре Гастона Орлеанского и женившегося на дочери коменданта тюрьмы Жанне де Кордильяк. Названная по имени крестного отца, Франсуа де Ларошфуко, она родилась в тюрьме и выучилась читать по тому Плутарха, а гусей пасла с книгой поэта и моралиста минувшего века Ги Пибрака под мышкой. Поль Скаррон учил жену языкам и искусству стихосложения. Умирая, поэт сказал жене: «Прощайте, вспоминайте иногда обо мне. Я не оставляю вам богатств; и хотя добродетель не приносит их, я все же уверен, что вы всегда будете добродетельны» [См. Франс А. Собрание сочинений, т.8., М., 1960, с.347]

Именно добродетель Франсуаз Скаррон позволяет ей увидеть в Анжелике «то, за что многие красавицы отдали бы жизнь, но чего они никогда не получат» — душу.

Тем не менее, «Анжелика с удивлением отмечала, что не находит в ней теплой, доверительной дружбы, какую ей дарила Нинон де Ланкло». [Нинон де Ланкло (1620—1705, чаще указывают 1616—1706) считала, что мадам де Ментенон «была целомудренна, но не слабоумна. Я старалась излечить ее, но она слишком боялась Бога». (Cronin V., указ. соч., с. 252).]

Блестящая парижская куртизанка, салон которой посещали Ларошфуко и Мольер, а также шведская королева Кристина, — остроумная и образованная женщина, один из сыновей которой стал военным министром, а другой — застрелился от трагической любви к собственной матери, Нинон де Ланкло (по утверждению Вольтера, дочь профессионального музыканта), выступает в романе Голон умным и верным другом Анжелики, «наперсницей ее затей», несмотря на то, что она на много лет старше героини романа. Она рассказывает Анжелике историю несчастной любви Сен-Марса к Марион Делорм, которая была всего на три года старше ее самой, и Анжелика просит: «Нинон, не говорите со мной, как бабушка, это вам не идет».

Добродетельность Франсуаз Скаррон — замкнута. Интеллигентная доброта Нинон де Ланкло открыта для дружбы. Этим она и дорога Анжелике.

VII

В «Анжелике и короле» авторы отступают от формы собственно авантюрного романа, все более прибегая к приемам романа нравоописательного. Они погружают нас в атмосферу полной противоречий эпохи Луи XIV — времени, когда «двор представлял собою только сборище врагов и соперников» [Стендаль. Собр. Соч. Т.7, М., 1959, с. 118.], когда «король, окруженный своим двором, охраняющий привилегии дворянства перед буржуазией, а с другой стороны, обеспечивающий буржуазии прочность ее торговых операций, – этот король становится центром национальной жизни, повелителем, нации в целом». [Коган П. Указ. соч., т.1, с. 8]

Что привлекает супругов Голон в этом времени?

Вернувшийся на пост президента после двенадцатилетнего перерыва в результате голосования в парламенте, последовавшего за алжирским путчем 13 мая 1958 г., генерал де Голль взял курс на политику режима авторитарной власти. Право назначать председателя Совета министров и распускать Национальное собрание де Голль получил с принятием 28 сентября 1958 года Конституции Пятой республики. Конституции, которую видный деятель Франсуа Миттеран уже в период обсуждения ее проекта назвал «республикой в монархическом корсете». [ Цит. по кн. В. Седых «Франция в движении», М., 1986, с.21.]

«В этот период, – указывал Ф. Миттеран спустя четыре года, – это был голлизм, не стесняющийся в средствах… В результате последних выборов мы вступили в новую фазу, которую я назвал бы законоподобной. Но, тем не менее… голлизм был и остается… обреченным на авантюру, равно как и на диктатуру» [«За рубежом», 1962, №51, с.29.]

Монархические замашки Шарля де Голля распространялись, впрочем, не только на внутреннюю или колониальную политику в Северной Африке, но и на внешнеполитический курс в Европе. «Трибюн де насьон» писала в мае 1962 г.: «Придя к власти, де Голль сразу же попытался установить самые тесные связи с Аденауэром. В ноябре 1958 г. он встретился с канцлером в Бар-Крейнцихе… Видя, что Франция сегодня не так сильна, как во времена Людовика XIV или Наполеона, хозяин Елисейского дворца решил, что единственным способом вернуть стране ее былое величие может быть воссоздание огромного государства, подобного империи Карла Великого, руководство которым принадлежало бы Франции. Этот нелепый план глава Французского правительства изложил в третьем томе своих мемуаров: «Добиться политического, экономического и военного объединения стран, расположенных в районе Рейна, Альп и Пиренеев, превратить эту организацию в третью могущественную силу на земле, а если понадобится, то и в арбитра между советским и англосаксонским блоками… Именно в этом мой долг». [«За рубежом», 1962, №18, с. 18. (Сегодня, когда создан Европейский союз, нельзя не вспомнить о плане де Голля. Другое дело — руководство Европейским союзом. — Прим. ред.)]

Таким образом, вопросы об отношении личности и государства, о централизованной «монархической» власти – диктатуре, захвате этой власти «при поддержке путчей, баррикад, конституционных переворотов» (Ф. Миттеран)[«За рубежом», 1962, №51, с.29.] были актуальны для Франции рубежа пятидесятых-шестидесятых годов и, понятно, нашли отражение во французской литературе той поры. Именно эти вопросы волновали Мориса Дрюона, писавшего в те годы серию романов «Проклятые короли», в которой за авантюрным, столь презираемым литературным «бомондом», пластом стоят проблемы роли личности в становлении единой Франции и ее независимого положения на международной арене.

Глубокой ошибкой литературоведов представляется нам противопоставление историческим романам Дрюона, Арагона, Шаброля книг Анны и Сержа Голон. Ибо и этот «роман-поток», особенно в первых его частях, теснейшим образом связан с событиями времени его написания.

«Анжелика и король» – книга, воссоздающая историческую картину Франции XVII века до мелочей точно, в то же время поднимает современные ее появлению проблемы централизации власти, роста предпринимательства и гибельного положения народных масс.

Советский литературовед Ф. С. Наркирьер, хоть и с оговорками, усматривает в повествовании М. Дрюона «глубокое противоречие между прогрессивным по своему объективному характеру процессом и тем непреложным фактом, что происходил он за счет народных масс».[Ф. Наркирьер. Французский роман наших дней. М., 1980, с. 18] Но роман супругов Голон представляется ему, увы, лишь апологией «мелкотравчатого ницшеанства» Жоффрэ де Пейрака в сочетании с «мещанской добродетелью куртизанки» — Анжелики. [Ф. Наркирьер. Французский роман наших дней. М., 1980, с. 16] Приходится, не вдаваясь в сомнительность терминологии автора этих звонких определений, пожалеть, что серьезный критик, автор статей о А. Доде и Э. Ростане в академической «Истории французской литературы», вычитал в многотомном произведении Голон только мотив «бесчисленных измен» Анжелики, не замечая, что авторы дают в своих книгах широчайшую панораму французского общества XVII века от подонков Двора Чудес до венценосных особ.

М. Яхонтова, специализировавшаяся на исторической теме в литературе, иронизировала по поводу «хорошего знакомства авторов с костюмами, прическами и меблировкой комнат в придворных залах и аристократических салонах той эпохи» [В кн.: «Массовая литература и кризис культуры Запада». М., 1974, с. 189—190], тогда как, на мой взгляд, писательская чета достойна лишь благодарности за детальное воспроизведение материального антуража времени. Ведь история материальной культуры – это часть истории культуры вообще, стало быть – часть истории развития человеческого общества!

Пространные описания декора выполнены авторами «Анжелики» мастерски, как и жанровые зарисовки в сценах охоты и многочисленных придворных церемоний, и живописно сочные натюрморты, и дивные по яркости пейзажи, и поразительно точная анималистика.

В «Анжелике и короле» мы опять сталкиваемся с недюжинным мастерством авторов в психологической характеристике действующих лиц.

Взять хотя бы образ Филиппа дю Плесси, который поначалу кажется нам нарисованным одной краской, но в дальнейшем предстает необычайно сложной, даже трагической фигурой. В начале повествования – надменный юноша, в дальнейшем – холодный и до садизма жестокий человек, за которого выходит замуж Анжелика, Филипп раскрывается здесь не только как фанатично преданный королю вассал, но как жертва царящих при дворе нравов и сложных чувств, вызванных его запутанными взаимоотношениями с Анжеликой. На наших глазах происходит длительная борьба героини за свою независимость, против тирании мужа. Но вот Филипп спасает жену от свирепого волка, и один из доезжачих говорит Анжелике о «смертельной бледности» ее мужа при виде лошади, вернувшейся с пустым седлом… А потом мы вместе с Анжеликой неожиданно узнаем из уст самого Филиппа о внезапной и короткой любви, испытанной шестнадцатилетним маркизом, в детстве побывавшим в постели месье Кульмера, а в отрочестве – в постели мадам дю Креки. О любви к кузине-Замарашке, которая заставила его понять, что он «мужчина, а не игрушка». Воспоминания об этой встрече вызывают в супругах дю Плесси чувство острой ностальгии. Их беседа передана авторами на какой-то щемяще пронзительной ноте, а упоминание о сорванном юным Филиппом в подарок кузине Анжелике яблоке апеллирует к библейским мотивам перволюбви, тем более, что, по своему обыкновению, авторы проигрывают эту ситуацию дважды: Филипп срывает яблоко в подарок жене вторично уже в версальском парке, райский декор которого скрывает множество тайн куда более инфернального характера, чем восходящее к первогреху познание друг друга супругами дю Плесси. Неотразимый красавец, предмет вожделения придворных дам, Филипп пытается преодолеть собственную испорченность: он просит жену научить его настоящей любви. Анжелика отвечает на его порыв и открывает мужу неведомый ему дотоле прекрасный мир. Но слабым росткам этого чувства не суждено принести плоды. Цинизм двора растоптал их.

Гибель Филиппа неизбежна. Если бы ему не снесло голову вражеским ядром в бою под Табо, он потерял бы ее еще где-нибудь, так же нелепо, повинуясь одному намеку своего сюзерена: не зря ведь Луи XIV вспоминает, как еще в дни их юности Филипп безрассудно кинулся под вражеские пули, чтоб вернуть королю сбитую пулей с его головы шляпу.

Но гибель его произошла значительно раньше: его душу общество убило в детстве, и вся его короткая последующая жизнь, в сущности, была лишь предсмертной агонией.

Помимо Филиппа, в этом томе перед нами проходит целая галерея персонажей. Это и истеричная фаворитка Луи XIV Атенаис де Монтеспан, и терпеливо выжидающая свой звездный час Франсуаз Скаррон, и цинично деловитый Кольбер, и порочная мадемуазель де Бриенн… Страницы книги пестрят точными зарисовками и миниатюрными портретами, составляющими нелицеприятную картину королевского двора, живущего по принципу «мало быть, надо еще казаться», сформулированному самим Королем-Солнцем, – придворного общества, которое Анжелика ставит ниже общества обитателей Двора Чудес.

Однако смело можно сказать, что в центре внимания авторов находится образ самого Луи XIV. Здесь, по сравнению с предыдущими томами романа, перед нами уже выпуклый образ неограниченно могущественного монарха, неуклонно шествующего к вершине своего деспотизма – отмене Нантского эдикта, и в то же время – влюбленного мужчины, причем и в той, и в этой ипостаси ясно видны его величие и слабость.

«Дергающий нити марионеток» король считает нужным как можно чаще видеть своих вассалов при дворе, чтоб у них поменьше времени оставалось на то, чтобы плести заговоры, в провинциях. Так вся жизнь Версаля становится политикой – вся, включая совещания, охоту, завтраки, обеды, ужины, спектакли и всевозможные церемонии. Король сам спит не более трех часов в сутки, но и с остальных не спускает глаз. «Ночью я становлюсь человеком, – сознается Луи Анжелике. – Я люблю… думать, зевать, разговаривать с собаками, не задумываясь о том, что все, сказанное мною, фиксируется для истории… Да, ночь лучший друг королей». Если даже сделать скидку на кокетливость этих слов, то и тогда в них останется правда непростой жизни главы государства; правда, которой не противоречит, впрочем, и упомянутое кокетство, которое с годами выльется, по выражению немецкого историка литературы и искусства Германа Т. Геттнера (1821—1882), в «напыщенное холодное высокомерие, надменную власть, которая надевает на себя длинный парик, чтобы его длинными локонами походить на Юпитера, и которая в этом лживом величии насильственно подчиняет все движения сердца мертвящему однообразию этикета». [Цит. по книге П. Когана «Очерки по истории западноевропейской литературы», т.I, с. 126]

Правда, в «Анжелике и короле» тридцатилетний Луи XIV еще не научился сдерживать движения сердца. Его объяснения с Анжеликой полны жарких признаний и горечи, вызванной ее неприступностью. Влюбленный тиран не прочь прощать очаровательной дворянке дерзости, но лишь до поры, до времени. Завершающий эту книгу диалог Анжелики и короля раскрывает во всей неприглядности отталкивающую капризную сущность тирана.

«Как же мой муж угрожал спокойствию вашего величества?» – спрашивает Анжелика и получает исчерпывающий ответ: «Самим фактом своего существования. Выдающиеся всегда были и остаются моими злейшими врагами». Здесь образ Луи, нарисованный Голонами, смыкается с образом Короля-Солнца, каким его дал в своих произведениях о Мольере Михаил Булгаков.

Критика много иронизировала над участием Анжелики в дипломатической жизни Франции. Но авторы романа приводят историческую справку: интеллигентных женщин использовал для своих политических целей еще Ришелье. А влияние женщин при дворе Луи XIV общеизвестно! К тому же, история подписания договора Франции с Персией, описанная в романе, лишь косвенно относится к героине: она только вела с персидским послом переговоры, которые помогли избежать досадного недоразумения.

Текст книги не содержит сведений о том, что Анжелика подписывала этот договор.

Другое дело – вполне понятное желание занять какой-нибудь официальный пост, чтоб узаконить свое положение при дворе. Не чужда ей и жилка предпринимательства. И вот она становится держателем акций основанной Ришелье и расширенной Кольбером Французской Ост-Индской компании, а затем покупает у мадемуазель де Бриенн должность консула Франции в Канди. Исторически это вполне правдоподобно. Луи и Кольбер всячески старались привлечь дворянство к торговле и рекомендовали дворянам становиться пайщиками различных компаний. «На собрании Ост-Индской компании в Тюильри в 1668 г. Луи заметил, что изучил список тех, кто взял назад свой пай, не желая рисковать какой-то малой суммой ради столь важного дела для королевства. Дела, столь дорогого для короля. Он сказал, что предпочел бы не помнить этих имен, но память у него слишком хороша, чтоб их забыть. Между тем сам он сделал подписку еще на 500 тысяч Фунтов». [Cronin V. Указ. соч., с. 177. 1 фунт ст. = 3 ливрам.]

Ну, а борьба за всевозможнейшие посты — одна из характерных черт придворной жизни той поры, которую авторы совсем не идеализируют.

Весьма характерный факт приводят авторы на страницах «Анжелики и короля»: фаворитка Луи, Атенаис де Монтеспан, была полуграмотна! Зато она хорошо постигла науку дворцовых интриг, которые плетет при помощи своей свиты, состоящей из заблудших и павших авантюристок, вроде мадемуазель Дезелье. Шантажируя и запугивая, она заставляет их участвовать в своих махинациях.

«Я знаю здесь немногих любителей чтения, — говорит Анжелике Генриетта Английская, — Возьмите моего деверя, короля. Он недоволен, если писатель или драматург не несет ему первое издание своей книги, но ведь у него нет ни малейшего намерения прочитать оттуда хоть одно слово».

В ответ Анжелика сознается, что и она читает очень мало. И хоть нас несколько разочаровывает это признание, оно говорит о нежелании авторов скрывать недостатки своей героини: она — дитя своего времени. Противоречивого времени, когда, помимо книгопечатания, широко развивалось издание периодики, но и то, и другое оставалось уделом, увы, немногих.

>И здесь тоже угадывается ассоциация с пятидесятыми годами XX в., когда «внешнее величие почти монархического режима V республики соединялась с царством меркантилизма (особо расцветшего, как известно, при Луи XIV — С.Щ) и потребительской посредственности» [Андреев Л. Современная литература Франции. 60-е годы. М., 1977, с. 6-7], когда и в литературе Франции по словам писателя А. Лану, наступила эпоха «оголтелого индивидуализма, жеманства, аффектированного равнодушия» [Андреев Л. Современная литература Франции. 60-е годы. М., 1977, с. 10]

«Анжелика и король» — одно из многочисленных звеньев в цепи повествования супругов Голон — еще более, чем все другие, представляет собою в то же время самостоятельный роман, достойный занять место в ряду таких близких ему по времени исторических полотен, как романы М. Дрюона о Капетингах, А.Н. Толстого о Петре Первом или фильм С. Эйзенштейна «Иван Грозный».

Не к восклицанию ли Грозного «Нет невинно осужденных!» восходит дьявольски соблазнительная логика рассуждении венценосного героя романа Голон: «Поломать жизнь человеку… из ревности и зависти – есть действие, несовместное с ролью истинного сюзерена. Сделать то же самое при условии, что казнь одного человека избавит народ от… несчастий – есть действие мудрое…»?!.

VIII

Но вот позади Версаль с его пышностью и интригами. Четвертая книга романа уводит от него Анжелику все дальше.

Как уже было сказано, пренебрегая наставлениями Дегре, Анжелика, преследуемая своим другом-полицейским, устремляется в Марсель.

Там Дегре убеждается, что неукротимая маркиза дю Плесси выиграла поединок.

Это была в известном смысле пиррова победа. Количества и размеров предстоящих испытаний Анжелика, конечно, себе не представляла.

Странствия Анжелики и Жоффрэ по Средиземноморью – не что иное, как дань традиции рыцарского куртуазного романа, к которому, как мы говорили ранее, обратились авторы: именно в куртуазной литературе, «как в греческом романе, любовники соединяются, помытарствовав и натерпевшись по белу свету» [А. Веселовский. Избранные статьи. Л. 1939, с. 12.]. Снова корни произведения Голон уходят в глубь истории романа: «Элемент странствований… – один из необходимых в организме греческого романа; соединение его с эротическою данною и составляет, в сущности, канву романа» [А. Веселовский. Избранные статьи. Л. 1939, с. 41.].

Картина, предстающая перед глазами читателей «Неукротимой Анжелики» и некоторых страниц «Анжелики и ее любви», содержащих ретроспекции из жизни Пейрака-Рескагора — ярчайшая фреска интереснейшего района земного шара, средоточия культуры и сложнейших взаимоотношений народов Европы, Азии и Африки, выработавшего даже свой общий язык — сабир, кишащего купцами, пиратами, певцами, поэтами, невольниками, гаремами. Пожалуй, в известном смысле размашистый эпитет А. Иноверцевой — «черт знает, какой Восток» — применим все же к этой области, где переплелись языки, культуры, религии и нравы народов, начиная с древнейших времен.

Впрочем, маршрут Анжелики легко проследить по географической карте. Напомню его: Марсель — Антибы — Специя — Тоскана — Горгонзола — Корсо — Капрайя — Корсика — Сицилия — Кеос — Киклады — Крит — Мальта — Алжир — Мекнес — Сеута.

Авторы показывают нам Средиземноморье, берега которого «сделались еще более цветущими по причине благосостояния обитателей и отсутствия всякой унылой религии или унылого законодательства» [Декс П. Указ. соч., с.519.] в IX—X веке, но в XV—XVI стали «ареной ожесточённых столкновений между христианскими державами Европы и мусульманской Турцией». [Маховский Я. История морского пиратства. М., 1972, с. 67—68.]

Супруги Голон доносят до нас все своеобразие этого удивительного района земного шара: и его «певучесть», и колоритность разношерстного племени «джентльменов удачи», и хаос, который был следствием упомянутых выше религиозно-политических столкновений.

Пестрота средиземноморской одиссеи Анжелики кажется невероятной. Но что поделать: авторы поместили свою героиню в «традиционный очаг морского разбоя», в котором «к концу средневековья… возник мощный центр пиратства, вошедшего в историю под названием варварийского, который в течение трех столетий терзал средиземноморскую навигацию и торговлю».[Маховский Я. История морского пиратства. М., 1972, с. 67.]

LДостоверны здесь и герцог Луи Виктор де Рошешуар де Мортемар де Вивонн (1636—1688), брат мадам де Монтеспан, адмирал королевского флота, меценат, остроумный оратор и писатель; и калабрийский пират Меццо-Морте (ум. 1698), ставший принцем и адмиралом Алжира [В 1683 г. Луи XIV выслал против него экспедицию адмирала Абрахама Дюкена, который его пленил. Меццо-Морте обещал не выступать против французов, получил свободу, но нарушил клятву, захватил в плен алжирского дея и правил страной под именем Радж-Хусейн. В схватке со следующей экспедицией французов был убит.], и описание невольничьего рынка – Батистана, «который был крупнейшим рынком невольников» [Маховский Я. Указ. соч., с. 91.], и описания судеб и быта тех, кто попал в плен к берберам: «Самой трагичной была судьба тех невольников, которые попадали на галеры. С этой целью отбирались люди физически сильные – их приковывали к борту корабля у весла. Пища рабов на галерах состояла из сухарей и иногда каши, а единственным напитком была вода, заправленная небольшим количеством уксуса и оливкового масла. Что же касается взятых в плен христианских женщин, то молодых и красивых направляли в гаремы, а старых и некрасивых использовали на домашних работах». [Маховский Я. Указ. соч., с. 91.]

На корабле де Вивонна Анжелика покидает Марсель. И здесь ее ждет встреча с Никола-Каламбреденом, прикованным к веслу каторжником. Именно по милости Никола, поднявшего бунт на корабле, чтоб, освободившись, вновь обрести Анжелику, сбившись с курса, судно разбивается о скалы. Анжелика, отвергнувшая любовь бандита Никола, попадает в руки корсиканского короля пиратов Паоло ди Висконти, затем бежит из его плена на корабле провансальца Мельхиора Паннасса и попадает в рабство к пирату д’Эскренвилю – женоненавистнику дворянского происхождения, который после всяческих издевательств продает ее за баснословную цену – 35 тысяч пиастров – на невольничьем рынке в Канди Рескатору. Так Анжелика встречается с человеком, о котором слышит очень много с самого начала своих странствий, но не знает главного – того, что он ее муж, Жоффрэ де Пейрак. А потому бежит и от него, чтобы вскоре угодить в ловушку Меццо-Морте, подарившего ее султану Марокко Мулаи Исмаилу.

Вторая половина книги дает картину Марокко начала царствования Мулаи Исмаила (1647—1727), жесточайшего тирана, собственноручно казнившего около 500 человек и жестокими репрессиями объединившего страну, дотоле раздираемую «противоречивыми влияниями Европы, Африканского Средиземноморья и тропической Африки». [Жюльен П.А. История Северной Африки. М.,1961, с.33 ]

Двадцатипятилетний африканский монарх – идеальный персонаж для свойственной роману системы образов-перевертышей, поскольку и в политике, и во вкусах это своеобразный двойник Луи XIV. Король–Солнце делает Версаль памятником своему величию — Мулаи Исмаил дублирует его строительством новой столицы – Мекнеса: «Строительство дворца в Мекнесе и в Версале происходило в одни и те же годы, а контакты дипломатов и обмен послами между дворами Мулаи Исмаила в Мекнесе и Луи XIV в Версале были в последние десятилетия XVII в. многочисленны».[Dziubinski A. Historia Maroka. Wroclaw, 1983, s. 329.] Луи предпочитает, чтобы его дворяне проводили время у него на виду и старается не оставить им времени на провинциальные заговоры — Мулаи занимает строительством мекнесского дворца ежедневно 30 000 человек: «Занятость общества принудительным постоянным трудом не позволяет ему думать об изменении навязываемого режима. «Если мешок с мышами, — красочно объяснял свою систему сам Мулаи Исмаил, — не трясти беспрерывно, то мыши прогрызут в нем дырку и сбегут». [Dziubinski A. Historia Maroka. Wroclaw, 1983, s.268-269.]

Луи поставил корсарство на службу государству — Мулаи «приказал корсарам отдавать в государственную казну 70% дохода от морского разбоя». [Dziubinski A. Historia Maroka. Wroclaw, 1983, s. 270] Луи трансплантирует деревья для версальского парка со всей страны — Мулаи идет дальше: для садов Мекнеса саженцы везут к нему из Франции. Султан не ограничивается приглашением французских садоводов: он просит у Луи XIV руки его дочери от Луиз де Лавальер, Марианны, вдовы принца де Конти, племянника Великого Конде…

Триумфальный въезд Мулаи Исмаила в Мекнес наблюдает Анжелика. На стенах этого прекрасного города распинает деспот Колена Патюреля. В его садах происходят многие мрачные эпизоды книги, В великолепном дворце султана Анжелика подвергается насилию и жестокому наказанию за оказанное сопротивление. В Мекнесе она встретилась с еще более резким, чем в Версале, контрастом между роскошью и прелестью антуража и жестокостью царящих нравов, насаждаемых главой государства.

Впрочем, с самим Мулаи Исмаилом она сталкивается только в конце пребывания в его гареме. А до того времени общение ее ограничено беседами с главным евнухом султана — Османом Фараджи, «властью, стоящей за троном». Фараджи — черный семит, родившийся в рабстве. А «негр в Северной Африке был синонимом невольника» [Dziubinski A. Указ. соч., с. 314.]. И Фараджи делает все, чтобы «превозмочь свое невыгодное расовое положение». Он — «паук, плетущий паутину», мудрец и провидец. Он, взявший на себя труд обратить Анжелику в новую веру, примирить ее с мыслью о необходимости стать женой султана, тонкий дипломат, обставляющий каждый ход своей игры, неизъяснимо привлекает ее. Оценив Анжелику как женщину, обладающую, помимо прекрасной внешности, еще и незаурядным интеллектом, великий евнух делает на нее крупную ставку в политической игре: «Именно эту женщину он должен был приставить к Мулаи Исмаилу… Она стала бы трамплином, точкой опоры, оттолкнувшись от которой, он кидался бы завоевывать мир под зеленым стягом пророка». Но и поняв, что Анжелика не должна оставаться в Марокко, этот «мягкий, но неистовый негр», встретив готовую к побегу Анжелику, неумолимо заявляет: «Ни одна женщина не сбежала из вверенного мне гарема».

И этим подписывает себе смертный приговор: пришедший на помощь Анжелике Колен Патюрель убивает его.

И такое разрешение острой ситуации не случайно: именно дважды распятый Исмаилом Колен, это воплощение несломленного духа, этот не предавший своей веры человек поражает Османа Фараджи, который уже хотя бы в результате отсутствия принадлежности к какому-нибудь полу олицетворяет интеллект в чистом виде. И, конечно, дело тут заключается не в превосходстве христианства над Исламом. Нет, убийство Османа Фараджи Коленом Патюрелем — это лишь материализация победы одного сильного духа над другим.

Кто же таков Колен Патюрель? Нормандец, потомок норманнов – викингов, действовавших в IX—X вв. в Северной Франции. «Одному из их отрядов удалось обосноваться на полуострове Контантен. Его предводитель Роллон… получил в 911 г. эту часть Франции в лен от французского короля, Карла Простоватого… Это герцогство стало называться Нормандией». [А. Гуревич. Походы викингов. М., 1966, с. 110.]

В нормандцах и их предках, викингах, находим мы черты, совпадающие с образом Колена: «мужество, презрение к опасности, чувство собственного достоинства, верность другу…». [А. Гуревич. Походы викингов. М., 1966, с. 169-170.]

Если проследить за развитием этого образа в последующих томах романа, то можно убедиться в полном соответствии этого персонажа характеристике исторических предков того типа француза, к которому принадлежит Патюрель:

>«Кто же такой викинг? Это пират и воин, искатель добычи и славы, которую могли доставить ему военные подвиги; но это и колонист, переходивший в благоприятных условиях к мирному труду, и мореплаватель, занятый торговлей и поисками неведомых островов». [А. Гуревич. Походы викингов. М., 1966, с. 80.]

Христос для викингов — витязь-покровитель.

Короля белых рабов Мекнеса — Колена Патюреля — авторы сравнивают то с титанами, то с Прометеем. Но пластика образа распятого Колена восходит, пожалуй, еще в большей мере к распятию на знаменитом Еллингском камне викингов: «Христос представлен здесь в позе распятого, но мастер, который высек его фигуру, изобразил скорее воина с распростертыми руками, чем страдальца». [Гуревич А. Указ. соч., с. 165—166.]

Колен полюбил Анжелику — такую же неукротимую, как он сам, рабыню Мулаи Исмаила. А весть о том, что она знатная дама, приближенная короля Франции, отвращает его от предмета любви. Он, простой моряк, нанимается матросом на купеческое судно. А она возвращается во Францию на корабле, посланном специально за ней королем, который узнал о ее страшной участи от «отцов-избавителей» — членов основан¬ного в XII веке ордена Св. Троицы, занимавшихся выкупом христианских пленников на варварийском берегу.

Действие книги заканчивается в Сеуте. Этот аванпост христианства на Средиземном море — серьезная неудача Мулаи Исмаила, изгнавшего испанцев из Аль-Мамуры в 1668, а англичан из Танжера в 1684 г. Сеуту султан осаждал безрезультатно много лет, с 1694 по 1733 г. «Однако полуостровное положение этих крепостей (Сеуты и Мелильи — С. Щ.), защищенных горным барьером Рифа, обеспечило им испанское владычество доныне». [Dziubinski A. Указ. соч., с. 272.]

Сеута, в сущности, тоже представляет собою мостик, связывающий изображенное в романе отдаленное прошлое с современностью. Ибо всего пять лет отделяет время написания «Неукротимой Анжелики» от аннулирования фесского договора 1912 года о французском протекторате, подписанного султаном Мохамедом бен Юсуфом и премьер-министром Франции Ги Моле.

Независимость французского Марокко повлекла за собою, вопреки сопротивлению генерала Франко, освобождение в апреле — октябре того же года испанской территории Марокко (опять-таки, за исключением Сеуты и Мелильи).

IX

В абсолютистском государстве, каким была Франция Луи XIV, царили моногамия, монотеизм и монархия. Поэтому считалось, что одна вера должна царить как в одной семье, так и в одном королевстве. В этом ключ к пониманию отношения короля к протестантам. Возникшее во второй половине XVI века движение Кальвина объединяло всех недовольных существующим порядком вещей. Кальвинисты во Франции возникли в царствование Франциска I как партия «рьяных», главным средоточием которой стали такие города, как Ла-Рошель, Ним, Монтобан и др. В каждом из этих городов существовали свое управление, свой суд, свой гарнизон и даже свои законы.

Объединение страны, которое являлось одной из главных задач Луи XIV с самого начала правления, избавляло от беспорядка. Да и исторически это было естественно для Франции, все короли которой до Анри (Генриха) IV, давали при коронации клятву истреблять ересь.

Поначалу Луи XIV старался не прибегать к репрессиям. Но в семидесятые годы позиция его ужесточилась. Началось введение законов против реформистов. Особенно же усугубилось положение протестантов с усилением роли при дворе мадам де Ментенон. Избавившись от «заблуждений» молодости, когда она металась между католицизмом и кальвинизмом, она стала ревностной сторонницей обращения протестантов. Луи стал посылать миссионеров в местности, где гугеноты были сильны, и издавать декреты, запрещавшие их религию в общественных институтах.

В начале кампании королевский чиновник по имени Марильяк посетил Пуату в сопровождении эскорта драгун. Жестокий и заносчивый, он взялся разместить в домах протестантов как можно больше драгун. Постой в качестве дисциплинарного взыскания применялся и раньше, например, во времена Фронды противникам короля вселяли больше солдат, чем его сторонникам. Но Марильяк стал попросту буянить и поощрял такое поведение и среди своих людей. Его драгуны избивали гугенотов, отказавшихся принять католичество, волокли их в церковь насильно и т. д.

В это драматическое время погружено действие пятого тома романа. И облечен он в форму разбойничьего романа.

Традиция французского разбойничьего романа исторически объясняется постоянно присутствующей в течение многих веков в жизни страны социальной группы отщепенцев, изгоев общества: «то были шайки, состоявшие из сброда самых разнородных личностей:… крестьян, солдат, беглых каторжников со знаками лилии на плече, висельников, спасавшихся от суда, обедневших дворян, даже священников и монахов». [Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции, часть I., Киев, 1871, с. 42.] Голод, неурожай, разорение крестьян то и дело пополняли ряды шаек. «История Берри, Перигора, Пуату, Анжу и многих других областей представляет целую массу случаев разбоя». [Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции, часть I., Киев, 1871, с. 43.]

Шайки эти представляли собой грозную силу, которую выгодно было привлекать на свою сторону выступавшим против короны дворянам.

Драгонады, которые Луи не без лицемерия осуждал за жестокость, вызывали целый ряд значительных восстаний, объединявших как протестантов, так и доведенных до отчаяния разорением и голодом католиков из всех слоев общества. Одно из таких восстаний и описали авторы «Анжелики».

Обострение общественных противоречий совпадает с обострением личного конфликта между Анжеликой и королем, который, с одной стороны, ожидает ее возвращения в Версаль, с другой — наносит ей жестокий удар, казнив старшего брата урожденной баронессы де Сансе.

Анжелика отказывается от компромисса, и вот она уже мечется среди охваченных восстанием лесов Пуату — смятенная героиня, напоминающая героинь одного из провозвестников разбойничьего романа — романа ужасов.

Здесь тоже присутствуют элементы все того же рыцарского романа. Прежде всего, это фольклорные мотивы — они связаны и с удивительным краем, уроженкой которого была Анжелика, Пуату. Здесь даже местные названия часто носят сказочный характер: Волшебный Камень, Овраг Смерти, Перекресток Трех Сов… Это и воспоминания Анжелики и мельника Валентина о слышанных ими в детстве сказках, и полусказочная лесная колдунья Мелюзина…

Однако, не подтверждает ли сказанное широко распространенное мнение о лубочном характере «Анжелики»? Отнюдь нет. Прямолинейность, психологический примитивизм, характерный для лубка, напрочь отсутствует в этом произведении. Бунтующая Анжелика знает минуты и силы, и слабости.

Одна из наиболее, как мне кажется, драматических линий романа – история рождения дочери Анжелики, Онорины.

В своем отношении к детям Анжелика, мы знаем, была при дворе белой вороной. Никто не понял ее горя при известии о гибели Кантора в Средиземном море. Возвратясь из Марокко, Анжелика переносит еще один удар — утрату беременности: тряска и поломка кареты, в которой ее вез королевский посол, лишила женщину возможности родить ребенка от Колена Патюреля. Далее — исчезает только что обретенный после разлуки Флоримон. И, наконец, от рук распоясавшихся головорезов Марильяка погибает крошка Шарль-Анри — сын Филиппа дю Плесси.

Онорина — плод насилия, совершенного над Анжеликой его убийцами. И Анжелика, всегда бывшая в высшей степени заботливой, ласковой и самоотверженной матерью, не подпускает новорожденную к груди: малютка вот-вот умрет с голоду. И только отчаянный призыв аббата Ледигьера к Богу растопил лед ненависти матери к плоду жуткой ночи в горящем Плесси. Онорина становится чуть ли не самым любимым ребенком Анжелики, около трех лет она не покидает материнского седла, путешествуя с ней вместе среди полных смерти, крови, ужаса лесов Пуату.

«Дитя лесов» – так зовет ее Анжелика. Влюбленная в свой родной край, она переносит на девочку любовь к древней земле.

p>Прошлое постоянно присутствует в повествовании, оно составляет неотъемлемый его антураж. Древние дольмены [Первобытные каменные надгробия.], подземные ходы времен завоевания Пуату римлянами, монастырь в Фонтене-Леконт, где работал над своим бессмертным романом дерзкий монах Франсуа Раблэ, — все эти памятники старины органично связаны с приключениями Анжелики, помогают читателю окунуться в историко-географическую атмосферу романа.

Не менее ярко, подробно описана в романе и «мятежная» Ла-Рошель. «В течение целого века Рошель была бельмом на глазу у государственных деятелей Франции… Смотрели на нее как на источник зла, место, откуда, как из троянского коня, выходят люди, завладевающие королевством, причиняющие ему столько зла». [И.В. Лучицкий, указ. Соч., с. 207.]

Здесь в 1557 году была основана кальвинистская церковь. Здесь обосновался в 1560 году энергичный пастор Рише. Здесь долгое время пребывали король и королева Наваррские, и все это так усилило протестантов Ла-Рошели, что богослужения, прежде совершавшиеся тайно, по ночам, стали открытыми, и число членов консистории – коллегиального присутственного места протестантов – было увеличено.

Авторы «Анжелики» заметно полемизируют с автором «Трех мушкетеров», омрачая парадные и веселые картинки, живописующие подвиги его героев в осаде Ла-Рошели. Супруги Голон описывают это событие изнутри, воссоздают навечно запечатлевшиеся в памяти города трагические эпизоды страданий «мятежного» населения. Весь облик города, в котором оказывается клейменная Анжелика после унизительной экзекуции, хранит следы варварского покорения его войсками Ришелье, рапортовавшего о нем Луи XIII как о «величайшем подвиге в пользу благосостояния государства».

Мир, заключенный гугенотами с Ришелье при Алэ (1629) лишил их былого могущества, а при Луи XIV положение их все ухудшалось, пока не стало и вовсе невыносимым с отменой Нантского эдикта.

Слухи о скорой отмене Нантского эдикта донесутся до Анжелики и ее друзей-протестантов уже в Америке (об этом мы узнаем из IX, XI и XII томов романа). Но и окружающая действительность была тревожна. Вокруг один за другим обращались целые города: Ним, Монтобан, По, Монпелье, Бордо. Кольцо вокруг Ла-Рошели сжималось. Группа протестантов решается на отчаянный шаг – тайную эмиграцию, наказуемую в случае разоблачения ссылкой на галеры, а то и смертной казнью. Вовлеченная случаем в их сговор Анжелика случайно же узнает о том, что им грозит арест. Явившийся, кажется, как «бог из машины» в древнегреческом театре, Франсуа Дегре дает ей шанс спастись. Следует бежать прочь из города, но Анжелика хочет еще помочь друзьям.

Вся ситуация — угроза гибели, необходимость бегства без оглядки, «божественное» явление возможности спастись, соленый привкус на губах Анжелики — следствие морского ветра — рождают у авторов блестящую и вполне обоснованную ассоциацию: Анжелике, проведшей несколько месяцев в окружении постоянно читающих и цитирующих Библию гугенотов, вспоминается жена Лота, обратившаяся в соляной столб из-за промедления при бегстве из Содома.

Но сопоставление набожной, благочестивой Ла-Рошели с библейским хрестоматийным образчиком падения нравов – это ли не кощунство со стороны авторов? Ничуть. Ибо Ла-Рошель — это и ханжеское Общество Святых Даров, это изувер Бомье, попирающий свободу совести. И, как ответная реакция, — это мрачный подвал бумаготорговца Мерсело с люком, открывающимся в бездну океана. Подвал, неоднократно скрывающий жертвы тайной войны гугенотов.

Не голуби, но черный ангел смерти витает над городом. Не потому ли и за спасением Анжелика обращается к мефистофельского вида пирату Рескатору, в искусительной обстановке обиталища которого она находит защиту и покой!

Покой, впрочем, относительный. Психологическую сложность встречи Анжелики с Рескатором, завершающей эту книгу и возвращающей нас от жанра романа разбойничьего к жанру морского романа, сложность этой встречи во всей ее полноте не представляют себе пока ни Анжелика, ни читатель.

X

«Анжелика и ее любовь» — один из самых интересных томов романа. Здесь отражен своеобразный пик отношений супругов Пейрак, момент, когда в этих отношениях тесно переплетаются радость обретения друг друга после пятнадцатилетней разлуки с нагромождением взаимного недоверия, упреков, подозрений.

Погружая героев в хорошо знакомую нам по книгам Купера, Меллвила, Фаррера, Лоти романтическую атмосферу, авторы мастерски сочетают внешнюю динамику сюжета с глубокой точностью изображения психологической дуэли между мужчиной и женщиной.

Неотделимый от окружающей его морской стихии, такой же независимый, гордый и грозный, Пейрак-Рескатор заставляет нас вспомнить куперовских Лоцмана и Красного Корсара, капитана Ахава из романа Мелвилла «Моби Дик». Как Лоцман и Корсар, он вольнолюбив, бесстрашен и мужественен. Как капитан Ахав, говорит загадками и парадоксами, считает человека, в том числе и себя, равным Богу.

Увлеченный объяснением-игрой с Анжеликой, он не замечает, как временами жестока эта игра, — например, когда Жоффрэ поддерживает в супруге сознание утраты сыновей, вменяя ей в вину их мнимую гибель. Убежденный в верности своих принципов, Пейрак смело противопоставляет свою любовь к Анжелике скованной пуританской моралью любви мэтра Габриэля Берна — купца из Ла-Рошели, в доме которого нашла Анжелика приют. И гугенот, не зная о подлинных отношениях супругов Пейрак, начинает сомневаться в том, кого предпочтет женщина: добропорядочного семьянина или средиземноморского пирата. Но сам Пейрак далек от уверенности в том, что его любовь нужна Анжелике. Он то и дело то вслух, то про себя уличает ее в физической и духовной неверности, более того, он готов задушить в себе самом огромное чувство к ней.

Со своей стороны, Анжелика испытывает раздражение от того, что любимый человек позволяет себе играть ее чувствами. Возвращение утраченного мужа и его страсти к ней она готова торжествовать, но ощущение одураченности заставляет ее бунтовать против него, как ни старается она убедить себя в том, что произошло главное, чего она ждала пятнадцать лет — он вернулся к ней, а то, что вышло это не совсем так, как ей мечталось, — мелочи, пусть и досадные.

Смятение, однако, в равной степени охватывает обоих супругов, когда между ними встает живой «барьер» — трехлетняя рыжеволосая Онорина.

Пейрак способен добродушно рассмеяться над вызывающим тоном ребенка, укравшего ради самоутверждения его драгоценности. Но, несмотря на то, что, как и его соратники, он тут же примет участие в спасении девочки из пучины океана, до той минуты, когда он сам вручит ей бриллиант и скажет: «Я ваш отец, мадемуазель», он пройдет через душевные муки, достойные тех, которые пережила в связи с рождением Онорины сама Анжелика.

Авторы соблюдают столь точную пропорцию в проникновении во внутренний мир каждого из героев, что мы не успеваем занять сторону ни одного из них, каждый раз соглашаясь с правотой то мужа, то жены, ибо то и дело наталкиваемся на новые аргументы, свидетельствующие в пользу кого-нибудь из них, — словно в тенцоне трубадуров, своеобразном поэтическом турнире двух певцов.

И при этом мы увлечены сюжетом, который не дает времени на то, чтоб утомиться статикой психоанализа: что ни десяток страниц, то новые головокружительные его коллизии!

То взбалмошная дочь одного из гугенотов, взятых на борт корабля Рескатора «Голдсборо», провоцирует слугу Пейрака и едва не становится его жертвой, то привыкшие к постоянным нападкам гугеноты усматривают в действиях спасшего их от смерти пирата стремление причинить им вред и поднимают на корабле бунт.

Авторов отличает большой вкус в композиционном построении как всего сюжета, так и отдельных эпизодов. Покажем для примера, как строится сцена совершения правосудия над спровоцированным девушкой-гугеноткой слугой Рескатора Абдуллой.

Рескатор вызывает пассажиров на верхнюю палубу; охваченные страхом гугеноты и Анжелика выходят из отведенного для них помещения – и тут следует пространное описание картины построенного на палубе экипажа, пестроты костюмов, оттенков кожи и т.д.

Сходный прием применил украинский режиссер Александр Довженко в фильме «Арсенал».

«У меня, – писал он, — рабочие заряжают орудие, которым они будут бить по городу… Я помню, я решил так: думаю, постой, это великая минута. Я не должен ее продешевить. И я не стреляю. Я показываю разных людей в городе… Я растягиваю время и создаю атмосферу, чтобы показать, как это отразится на судьбе этих людей. И вот почти статично вы ощущаете величие минуты». [Довженко А. «Я принадлежу к лагерю поэтическому». М., 1968, с. 272.]

В самом деле, остановившись в своем рассказе на изображении замерших на палубе матросов, авторы романа доводят до максимума напряжение читателей. И тем сильней срабатывает взмах руки Рескатора, указывающей на болтающееся под фок-мачтой тело Абдуллы.

Впрочем, читательское внимание обеспечивает не только искусность, с которой супруги Голон пользуются возможностями композиции, не только ситуативная пестрота эпизодов, показывающая героев с разных сторон. Мы с неослабевающим вниманием вчитываемся в страницы книги еще и благодаря словарному их разнообразию, проявляющемуся не только в языковой персонификации действующих лиц, но и в богатстве авторской лексики: здесь и романтическая приподнятость стиля в строчках, посвященных супружеским и любовным отношениям Анжелики и Жоффрэ, и обилие навигационных терминов, создающих в сочетании с яркой пейзажной палитрой атмосферу морского романа, и неожиданно близкие к спортивному комментарию авторские ремарки в передаче психологических поединков Пейрака и Берна.

Разнообразна, однако, не только художественная авторская палитра: необычайно широк круг внимания авторов. Они обращаются к самым разным проблемам – от вопросов психологии супружеских отношений до вопросов мировоззренческих.

Так, размышляя вместе с Пейраком о сущности двух величайших религий мира — христианской и мусульманской, — они приходят к выводу об объединяющих эти две враждебные платформы, отнюдь не благовидных, чертах: о том, что всякий религиозный фанатизм чужд гуманизму и прогрессу.

«Рыцарство было не столько учреждением, сколько идеалом». [Коган П. Указ. соч., с. 8.]

Лелеющий традиции рыцарства Жоффрэ де Пейрак, интеллигентный, яркий, независимый и непохожий, противостоит в этой книге групповому портрету трусливых лицемеров, какими обернулись на борту «Голдсборо» протестанты из Ла-Рошели. Во второй части тома авторы срывают личину истовости с этой стаи хищных ханжей: не пальмовые ветви, но мушкеты в их руках. Толпа обывателей – потомки тех, кто кричал Понтию Пилату «Распни Его!», и предки тех, кто, заливаясь слезами радости, будет отвечать бредовым призывам бесноватого фюрера тысячеголосым «Хайль!», — вот кто они, эти недавние кандидаты на галеры, в монастыри, гонимые за веру. Они залили палубу «Голдсборо», на котором бежали от расправы драгун, кровью своих спасителей, разделивших с ними свой паек и отдавших свежую пищу их детям.

Пожалуй, кроме дочери пастора Бокера, Абигель, душа которой так же красива, как лицо, только дети по-настоящему благодарны Пейраку — Рескатору, только они оценили чистоту его помыслов и разделяют его энтузиазм в стремлении к «Земле обетованной», какой, по планам графа, должна стать его колония Голдсборо.

Но Пейрак великодушен, хотя корни его великодушия, возможно, не льстят протестантам, ибо кроются они в его презрении к их косности, лицемерию и стяжательству. И все-таки он оказывается выше своих врагов. Он открывает для них врата рая, каким хотел бы видеть свое поселение.

XI

Третья часть «Анжелики и ее любви» — это только начальные эскизы грандиозной картины Америки, которую супруги Голон создали во второй половине своего романа-потока.

«Горячим было признание Купера во Франции, особенно со стороны Бальзака. Таинственность куперовских лесов и их изгои-дикари как бы проглядывают сквозь страницы Гюго, Дюма-отца и многих других французских романистов» [Литературная история Соединенных Штатов. М., 1978, т.2, с.156.], – читаем в «Литературной истории Соединенных Штатов».

Близость «американских» частей повествования Голонов к «индейским» романам Фенимора Купера бросается в глаза. Она не исчерпывается внешней стороной, здесь есть родство и духовное: Голоны, как и американский классик, дают образы людей, которых ведут неведомыми тропами дикой страны высокие чувства человечности, жажды нравственного совершенства.

Следует, вероятно, вспомнить и утопический роман Купера «Кратер», герой которого на одном из тихоокеанских островов ценой невероятных усилий, терпения и труда создал цветущую колонию, гибнущую из-за того, что за поселенцами тянутся пороки той цивилизации, от которой они стремились уйти.

Эта колония явно сродни колонии де Пейрака. Впрочем, родство тут уже не только литературное, но и историческое, поскольку пиратство (а Пейрак-Рескатор, как-никак, пират) «часто было… уходом от общества, где все основано на несправедливости, несправедливостью регламентировано и подчинено строго заведенным несправедливым порядкам». [Давидсон А. Предисловие к книге Я. Маховского «История морского пиратства». М., 1972, с. 5.]

Только не учитывая этой стороны природы пиратства, не учитывая бегства свободолюбивых героев от религиозной и светской морали общества, можно было, подобно автору предисловия к русскоязычному изданию «Анжелики в Новом Свете» А. Эпштейну, говорить, что, будь Пейрак «дальновидней», он пошел бы по пути «Ла Салля, провозгласившего, не в пример Пейраку, весь огромный бассейн Миссисипи… владением короля Франции». [В кн.: А. и С. Голон. Анжелика в Новом Свете. М., 1973, с. 567] Нет, Пейрак не приспособленец. Он горд, независим, он не может, «переступив» через память о том, как была разбита его жизнь, петь славу своему палачу. Увы, такая позиция никогда не была популярна. Но слава Богу, что не для всех «дальновидность» выше собственного достоинства…

С экспедицией Ла Салля ушел старший сын супругов Пейрак, Флоримон. У Жоффрэ путь иной. Этот образ ближе к провансальскому дворянину, который, скрыв свое имя под вымышленным — Миссон — вместе с итальянским доминиканцем Караччиолли основал на севере Мадагаскара флибустьерскую республику Либерталию (конец XVII в.): «Миссон и Караччиолли объявили войну таким человеческим установлениям, как монархия, неравенство людей…». [Давидсон А. Указ.соч., с. 5.]

Во всяком случае, у де Пейрака много общего с Миссоном, которому «удалось обуздать свою команду, прекратить пьянство и ругань, привить им взаимное уважение друг к другу, рыцарское отношение к женщинам, пожилым и слабым… Когда Миссон обнаружил, что на корабле везут живой товар — черных рабов, он собрал своих людей и, полный возмущения, обратился к ним с речью: — Вот пример позорных законов и обычаев,против которых мы выступаем. Можно ли найти что-либо более противоречащее Божьей справедливости, чем торговля людьми?!» [Маховский Я. История морского пиратства, с. 169.] и т.д.

Как близки эти слова тираде Рескатора, обращенной к протестанту Маниго: «Разве положение, которое вы унаследовали от ваших благочестивых предков – корсаров и купцов Ла-Рошели – разве оно не омыто слезами и потом тысяч и тысяч черных рабов, которых вы закупили на берегу Гвинеи и перепродали в Америке?» («Анжелика и ее любовь»).

Совершенно очевидно, что ни Пейрак с Ванрейком, совершающие обход мест сражений с пиратом Золотобородым, ни Анжелика, перевязывающая раны противникам Пейрака и оперирующая раненого ею в порядке самозащиты Аристида Бомаршана («Искушение Анжелики») — не просто дань литературному стереотипу благородных пиратов и их подруг: «Захватывая чужой корабль, люди Миссона… оказывали необходимую помощь раненым и больным». [Маховский Я. История морского пиратства, с. 171.]

Либерталия Миссона погибла вследствие нападения местных племен и сопутствовавшего ему стихийного бедствия. Колония де Пейрака переживает, помимо борьбы со стихией, катаклизмы социального плана, близкие к невзгодам, постигшим колонию, описанную Ф. Купером.

Утопичность планов Пейрака, основанных на его безоговорочном антиклерикализме и антибюрократизме, усугубляется индивидуализмом.

Но надо признать, что без этих черт, в сочетании с рискованностью, в конечном счете – авантюризмом его натуры, перед нами был бы другой, совсем другой человек, причем, весьма вероятно – утративший добрую половину своего обаяния. Ведь дело не только в «двойственности мировоззрения наших героев», как полагает А. Эпштейн. Разумеется, герои романа «продолжают жить обветшалыми, но дорогими для них феодальными воззрениями и традициями» — и в этом, смеем заметить, достоверность их образов, правда истории. Притягательная же сила образа де Пейрака в значительной степени заключается в его причастности к когорте авантюристов и романтиков, без которых так бедна была бы сокровищница мировой литературы. Он — собрат героев А. Дюма-отца, Эдмона Дантеса и д’ Артаньяна, и героев, порожденных фантазией нашего соотечественника А. Грина — Артура Грея и Друда, и множества других персонажей полюбившихся нам книг.

XII

В «американских» томах романа-потока Голон перед читателем раскрывается широчайшая панорама Нового Света. Точно воссозданная историческая обстановка, атмосфера жизни поселенцев, ярчайшие пейзажи — все эти свойства авторской манеры обретают здесь истинное величие и мощь. Географическая карта этих книг густо населена, и каждый персонаж — будь то француз, католик или протестант, англичанин или индеец, явился на страницы со своей судьбой, своей психологией, своей достоверной индивидуальностью.

Бросается в глаза ожесточенность, с которой делают первые шаги по американской земле новоиспеченные колонисты: в первые же дни они вынуждены дать сильный отпор подосланным к ним воинственным ирокезам.

Но не потому ли эта кровавая сцена смущает нас, что мы привыкли к наивному гуманизму отечественных произведений о путешественниках, словно не существовало бессмысленных кровопролитий по инициативе дикарей, вроде описанных русским «открывателем Америки» Г.И. Шелиховым в его записках? [Шелихов Г.И. Российского купца Г. Шелихова странствования… к Американским берегам. Хабаровск, 1971.]

Да, Пейрак стреляет в индейцев, покушающихся на его жизнь. Но с теми, кто протягивает ему руку дружбы, он готов заключить союз, основанный на взаимном уважении. Со старым вождем Массасуа он обсуждает даже свои глубоко личные дела, выслушивает мнение индейца об Анжелике и прислушивается к нему. Слова старика помогают графу преодолеть свои сомнения, почувствовать приток сил для осуществления своих планов.

Анжелика стала добрым гением колонии Голдсборо. Она лечит людей (вот когда пригодились уроки деревенской колдуньи, жившей в окрестностях ее родового поместья Монтелу!), помогает женщинам при родах. Ее просят дать имя первому родившемуся в Новом Свете ребенку — и она, конечно, называет имя Шарль-Анри…

А молва… Ох, уж эта молва! Когда родилась первая сплетня?..

Молва окрестила Анжелику Дьяволицей. Специальный агент квебекского иезуита д’Оржеваля, Марэш де Вернон, под именем моряка Джека Мервина ведет тайное расследование, цель которого – установить справедливость этого утверждения. Отец де Вернон — человек, стоящий выше предрассудков и уготовленной ему миссии шпиона. Его интеллигентность не позволяет ему «установить истину» простейшим способом: поначалу хладнокровно наблюдающий, как тонет Анжелика после кораблекрушения, Мервин-Вернон, убедившись, что «Дьяволица» может погибнуть, кидается ее спасать.

Раскрыв вскоре Анжелике свои карты, иезуит-шпион ведет с ней откровенный разговор о ее причастности к дьявольской свите. А потом пишет своему патрону донесение о «невиновности» графини де Пейрак: рапорт, исполненный глубоких аргументов, по всем правилам теологической и демонологической науки. «Чертовщина, приличествующая Средневековью», как выразилась И. Рубанова? Нет, текст письма Вернона заимствован писательской четой из подлинного донесения о демонологии, относящегося к XVII веку.

Смерть помешала отцу де Вернону восстановить доброе имя Анжелики в глазах Квебека. Тем не менее, супруги де Пейрак принимают приглашение губернатора Акадии маркиза де Вильдаврэ посетить враждебный город, следуя простому принципу: отсутствующий всегда не прав – значит, надо встретиться с отцом д’Оржевалем лицом к лицу.

В обрисовке Этьена де Вильдаврэ перо авторов, пожалуй, достигает истинной виртуозности. Жоффрэ де Пейрак говорит о нем: «Он что-то вроде Пегилена де Лозена, смешанного с Фуке, ибо у него деловой ум и дилетантство сочетается с блестящим, мольеровским взглядом на своих современников. Кроме того, он гораздо лучше осведомлен о всевозможных делах, чем кажется с первого взгляда».

Губернатор окраины колонии, где «дух независимости особенно чувствовался» [Райерсон С.Б. Основание Канады. Канада с древнейших времен до 1815 г. М., 1963, с.148.] проявляясь, в частности, в «упорном отказе колонистов платить налоги», [Райерсон С.Б. Основание Канады. Канада с древнейших времен до 1815 г. М., 1963, с.149.] добивается от населения их уплаты и при этом не забывает своей личной выгоды. Вильдаврэ — кокетливый и изящный светский бонвиван и сибарит. Между прочим, его сходство с Фуке состоит не только в деловом складе ума: как и министр финансов, он поплатился за то, что «превзошел короля в элегантности и вкусе». Правда, не лично: китайский фарфор, вызвавший ревность Луи, он поставил ко двору Месье, а потому оказался не в тюрьме, а в Канаде. Будучи отцом одного из многочисленных детей простолюдинки Марселины Раймондо, маркиз трогательно восторжен и заботлив к малышу. Проницательный и хитрый, он вполне может попасть впросак и допустить любую бестактность. И все-таки он стал неоценимым союзником Анжелики в завоевании Квебека.

И вот позади опасное путешествие с непредвиденной стоянкой и покушением на жизнь Жоффрэ в Сен-Круа-де-Мерси, и Тадуссак, где «воздух содрогался от глупых и нечестивых песенок», которые «грубыми голосами во всю глотку распевали кальвинисты» [Цит. по кн. Райерсон С.Б. Основание Канады, с. 111.], где люди «породнились с полной опасностей и испытаний землей и жили приключениями колониального бытия, объединившись в особую породу, более независимую и объективную, чем их соплеменники во Франции» («Анжелика и заговор призраков») и где живы еще первопроходцы-соратники основателя Квебека С. Шамплена… Перед супругами де Пейрак и их спутниками — Квебек: «город с белыми домами и серебряными крышами. Шумный, деятельный, агрессивный и суеверный. Французский Квебек! Драгоценный подарок, неизъяснимое чудо, маленький Париж, эхо Версаля, болтливый, нетерпимый, элегантный, набожный, беспечный. Посвятивший себя молитвам и искусству, роскоши и войне, мистике и адюльтеру, покаяниям и величайшим авантюрам. Этот островок в океане, оазис в пустыне, этот цветок цивилизации в сердце примитивного варварства, пристанище непокорных стихий и беглых элементов, одинаково посягающих на человеческую жизнь…» Если б не было одной из самых объемистых книг серии — «Квебек. Анжелика бросает вызов», одного этого абзаца из десятого тома, «Анжелика и заговор призраков», достаточно, чтобы зримо представить себе удивительный и противоречивый город с его трудностями, радостями и тайнами. Строки, написанные поистине рукой Мастера!

Но объемистый том был написан в 1980 г. Если после кончины мужа в 1972 г. Анне потребовалось четыре года для выпуска в свет «Заговора призраков» объемом в 400 страниц, то еще через четыре года она публикует книгу, листаж которой вдвое больше. Конечно, не объем определяет достоинство произведения. Но он свидетельствует о подвижническом труде писательницы. А результат – широченная панорама жизни центра Новой Франции, десятки персонажей, новых – и знакомых по предыдущим томам, индивидуальные, тщательно прописанные характеры, переплетающиеся судьбы… Наконец, это одна из самых остросюжетных книг цикла.

Квебеком правили три власти: военная, гражданская и церковная. В романе созданы выпуклые образы интенданта Новой Франции Карлона, военного губернатора Квебека Кастель-Моржа, гражданского губернатора Фронтенака и епископа Лаваля. С. Райерсон упоминает о стычках Фронтенака с Лавалем и приводит высказывание самого Луи XIV о том, что в колонии церковники «сосредоточили в своих руках несвойственную им власть». [Райерсон С.Б. Указ. соч., с. 143.]Конфронтация Лаваля и Фронтенака отражена в подробно описанном в романе заседании городского совета. Автор «Анжелики» устами маркиза де Вильдаврэ рассказывает историю Осташа Банистера, отлученного от церкви за продажу спиртного индейцам. Внешне действия церкви могут показаться вполне оправданными. Но обращение к историческому источнику объясняет: «Грызня из-за доходов от торговли пушниной и за политическое господство прикрывалась ссылками на мораль. В частности, говорилось о том, какое зло причиняла индейцам продажа водки с целью выменивать у них меха. В ответ на попытки церкви вмешаться и на ее отлучение от церкви, гражданская власть узаконила продажу водки. Страдали же от этого только индейцы, их стали еще больше обманывать и грабить…»[Райерсон С.Б. Указ. соч., с. 153.]

Впрочем, противостояние группировок приносит не только вред. Южанин Жоффрэ де Пейрак находит здесь поддержку своих земляков: губернатора Фронтенака, супруги прокурора Тардье де Ла-Водьер — уроженки Тарба Беранжер-Эмз — и даже военного губернатора Кастель-Моржа, который, несмотря на преданность иезуиту д’Оржевалю, духовнику его супруги, по понятным уже нам причинам не может противостоять «аквитанскому клану» в Квебеке…

Правда, с женой военного губернатора, Сабиной Кастель-Моржа, отношения супругов Пейрак гораздо сложнее. Уже на первых страницах книги эта женщина повторяет «подвиг» мадемуазель де Монпансье, стрелявшей в своего кузена — короля: она производит пушечный выстрел и разбивает бушприт входящего в бухту Квебека корабля Жоффрэ. Взбучка, полученная от мужа, не останавливает воинственную патронессу квебекского Общества Святых Даров, она продолжает проявлять враждебность к гостям города.

Сближению Сабины и Анжелики способствует излюбленный авторский прием — парадокс. Во время крещенского праздника Бобового Короля, графиня де Пейрак «поняла простую и прозаическую причину своего недомогания и прокляла греховодницу Еву, от которой все женщины унаследовали до конца времен этакое наказание… А она-то вырядилась в это светло-голубое платье!.. Оглядевшись и не найдя никого из служанок, кому можно было бы довериться, она обнаружила в нескольких шагах от себя ангела-спасителя: мадам де Кастель-Моржа! Кому, как не ей, живущей в замке, можно теперь довериться!»

Доверительный тон Анжелики, умоляющей о помощи, раздражает Сабину, и ее ответ заставляет обладающую тонким чувством юмора Анжелику рассмеяться: «Обратитесь лучше к кому-нибудь из этих влюбленных в вас господ. Или к епископу, он, кажется, вам простил уже ваше безбожие», — предлагает негостеприимная хозяйка.

Но, узнав, какого рода помощь нужна Анжелике, не отказывает в ней гостье. Постепенно располагая к себе Сабину, графиня де Пейрак неожиданно узнает причину неизъяснимой ненависти супруги губернатора. Сабина – племянница Карменситы де Мерикур де Мордор, возлюбленной Жоффрэ, получившей отставку в связи с женитьбой графа на юной пуатевенке. Сабина, со своей стороны, тоже была влюблена в Пейрака. И, если ее тетка из мести свидетельствовала против него на злополучном процессе, то Сабина, наперекор наставлениям мужа и политике Фронтенака и даже епископа Лаваля, враждебна к своей сопернице даже после описанной выше сцены, которая стала лишь временным перемирием. Губернаторша старается навредить Анжелике и ее новым друзьям повсюду. Она — одна из яростных противников постановки в городе мольеровского «Тартюфа». [Факт отмены представления пьесы в Квебеке подтверждается С. Райерсоном, см. «Основание Канады», с. 189.]

«В Квебеке не нужны споры, потрясавшие Версаль. Мольера, как известно, поддерживал король, но и его величество уступал Кабале Святош! Мадам де Кастель-Моржа, казалось, взяла на себя роль представителя этой партии, беспощадно выступавшей практически против всех произведений литературы. Сабина отвергала и то, и это, ссылаясь на отца д’Оржеваля, который, несомненно, не допустил бы ничего подобного». Усердие «святоши» так досадило всем, что даже мрачный обычно интендант Карлон не удержался от язвительного предложения написать и сыграть пьесу под названием «Сабина и Себастьян». Шутку приписали Анжелике и преподнесли жене генерал-губернатора. В ярости она, в отсутствие соперницы, наносит визит Жоффрэ. Происходит чудо: Сабина неожиданно получает то, о чем мечтала в юности. И ощущает, что «она свободна! Она — женщина, настоящая женщина, красота которой взывает к радостям любви. Теперь она верила, что красива и желанна».

Разумеется, Анжелика вскоре узнает об этом. Супруга Пейрака, и без того ревновавшая его к «аквитанскому клану», в отчаянии. Однако вовремя вспоминает, что и сама не без греха: не она ли совсем недавно так же нежно утешала Барданя, опасающегося опалы за невольную «дезинформацию» короля! И сознает справедливость слов дружественной мадам Ле-Башуа: «Не бывает элегантного адюльтера!»

Анжелика (а вместе с ней и читатель) могла бы вспомнить, как отнесся к своему сопернику Колену Патюрелю Жоффрэ: «Колен Патюрель, — сказал он жене, — человек, которого я высоко ценил, ибо он был популярен в Средиземноморье… Колен! Человек, которому, с вашей стороны, было не бесчестно подарить вашу… скажем, дружбу. Но мне надо было доказать, что я взял Золотобородого в плен». («Анжелика и Дьяволица»).

Став королевским корсаром, Золотобородый — Колен нанес населению Голдсборо своими пиратскими действиями серьезный ущерб. Уже сколочена виселица для расправы над плененным флибустьером. Уже Анжелика раздумывает, какое платье надеть для выхода на казнь (и это очень важный в психологическом плане момент: надень она траур — ее муж и все население колонии осудят ее, поскольку их с Коленом отношения стали достоянием гласности; но и «легкомысленно» одеться она не имеет права — это оскорбило бы приговоренного).

Но Жоффрэ помнит слова пленника, объяснившего свои отношения с его женой: «Это лишь воспоминания, не больше, но вы должны понять это, раз вы меня узнали. Люди, делившие судьбу пленников Варварийского берега, остаются друзьями навсегда, тем более, если они и бежали вместе». («Искушение Анжелики»).

И вот, когда Колен уже ступил на эшафот, Жоффрэ объявляет, что передумал и Колен… станет губернатором Голдсборо!

Супружеская «дуэль» Жоффрэ и Анжелики кажется бесконечной.

Он все сомневается, расспрашивает, уточняет. Ее эти расспросы сердят. Но она не находит нужным юлить и хитрить. Она откровенна и в своих объяснениях ненависти к королю, и в подтверждении любви к Филиппу: своей первой любви к этому черствому и, казалось бы, недостойному человеку она не в состоянии ни забыть, ни отрицать, даже рискуя оскорбить самолюбие Жоффрэ таким признанием.

К счастью, Пейрак способен по достоинству оценить ее искренность. Но до конца поверить, безоговорочно принять любимейшее на свете существо он не может. И продолжает сомневаться, ревновать, гневаться, выходить из себя. Он, последователь куртуазной любви, даже ударяет Анжелику в припадке ревности к Колену, чтобы вскоре принести за это нижайшие извинения. И такой поворот сюжета доказывает, что Пейрак — образ психологически необыкновенно точный, живой.

Любовь этих незаурядных героев — не стабильное, умиротворенное любование друг другом. Это живой, ежечасный процесс со своей диалектикой, с очень верным единством и узнаваемой борьбой любопытнейших противоположностей, каковыми являются мужчина и женщина.

В Квебеке Анжелика понимает, что Жоффрэ «был совершенно откровенен, говоря ей: «Я влюбился в совершенно новую женщину, какой вы теперь стали. Раньше я мог прожить без вас. Теперь — не смог бы». Тем более, что ей самой «хотелось упасть перед ним на колени, обнять его, обладать им и целовать его», а Сабина де Кастель-Моржа признается: «Теперь я не во власти навязчивой идеи, я вырвалась из плена этого чувства, успокоилась и обрела силу».

Поэтому Анжелика соглашается с матерью семерых детей, «дородной, краснощекой, невероятно голубоглазой, имевшей способность нравиться мужчинам и частенько наставлявшей мужу рога» мадам Ле-Башуа, которая объясняет ей: «Он всегда предпочитал рассматривать любовь как развлечение или как искусство. Он, поэт и трубадур, лишь благодаря вам понял, что любовь способна разъедать сердце…»

Еще по пути в Квебек, когда впереди были «праздники, и светские развлечения, и лукавство, козни, скрытые заговоры, смерть, счастье, любовь — и за всем этим тени заговорщиков», Анжелике довелось благодаря мужу словно бы возвратиться в Тулузу. Склонный к эпикурейству и авантюре маркиз де Вильдаврэ настаивает на захвате четырех бочек бургундского вина на судне, следующем в Квебек под командованием «отъявленного негодяя», контрабандиста Рене Дюгаса. Позже выясняется, что вино это предназначалось для епископа и губернатора Фронтенака. Это обстоятельство повергает в уныние находящегося на борту «Голдсборо» интенданта Карлона. В перепалке между ним, Вильдаврэ и Пейраком возникает тема Альбигойи, и «всеми овладел страх», ибо Жоффрэ уже бросает интенданту, как когда-то архиепископу Тулузы, свое враждебное: «Северянин!».

Но, все по тому же закону разрядки накалившейся атмосферы, о котором писал И. Эренбург, Пейрак вскоре предлагает за ужином игру: «А все-таки, месье интендант, разве не стоит иногда ломать представление, сложившиеся о нас у людей?.. Опрокинем эти представления? Откроем карты, обнажим свою суть! Давайте будем считать, что мы среди своих друзей… Посмотрим в глаза друг другу. И без уверток!… Вглядимся друг в друга и откроем друг друга, без стыда, без прикрас, без недомолвок».

Результат не замедлил сказаться: «Необычайное предложение Пейрака разом изменило всю атмосферу».

Так начинается одна из самых удивительных глав всего романа-потока Голон, «Истина и вино» из «Анжелики и заговора призраков».

По примеру хозяина его гости друг за другом отвечают на вопрос: «Что бы я хотел делать, если бы моя судьба сложилась иначе?». И каких только открытий не делаем мы вместе с персонажами книги!

Конечно, нет ничего неожиданного в том, что Пейраку недостает кельи алхимика: за свое пристрастие к науке он и был обвинен в колдовстве. Не удивительно и желание Барсампи «быть своим старшим братом», чтоб устраивать «праздники, как Фуке в Во-Де-Виконт»: судьба младшего сына в дворянской семье, как известно, всегда была печальной. В желании акадийского помещика Гранбуа быть богатым и спать с молодой женой тоже не было бы ничего удивительного, если бы не его аргумент: «Не могу спать один. Мерзну. И страшно»…

Но внезапное признание его соседа Вовнара о несбывшемся желании стать иезуитом «ошеломило всю компанию: всем был известен бешеный нрав этого человека». А он не воплотил свою мечту, потому что «испугался. Понял, что духовное лицо всегда стоит одной ногой в потустороннем мире».

Причина, по которой старый морской волк Эриксон желал бы стать польским королем, внушает уважение: «При коронации польские короли дают обет трудолюбия».

Бедность заставила и Фальера покинуть полк мушкетеров, чтобы сменить шпагу, которой он неважно владел, на инструменты топографа.

Парадоксальное желание жизнелюба Вильдаврэ — быть женщиной — могло бы показаться наивным по мотивировке («Завидую их веселости, расточительности, нарядам, беззаботности»), если бы вскоре маркиз не проявил тонкое понимание женской психологии: «Она без ума от вас, — говорит он Жоффрэ. — Кроме вас, никто в счет не идет». И поясняет: «Вы — единственный, кто может заставить ее страдать». А Пейрак, подумав, соглашается, что «в этом истина любви — быть способным заставить страдать, внушать опасения», ибо «если сердце разрывается, значит, оно любит».

Более же всего удивляет общество — и читателей — интендант Карлон, сознавшись, что в юности учился праву с Жан-Батистом Покленом [Настоящая фамилия великого драматурга и актера Мольера.] и хотел, как он, стать актером. Но отец поколотил его палкой и пригрозил выгнать из дому, и Карлон стал чиновником.

Анжелика утешает интенданта тем, что Мольер «дорого платит за аплодисменты королевского двора». И Жоффрэ старается развеять нахлынувшую на участников беседы грусть, поднимая бокал «за нашу жизнь! За наши удачи! За наши мечты!.. За Мольера! — добавил он, повернувшись к Карлону.

— За Мольера, — повторил Карлон чуть слышно, и глаза его увлажнились…

…Они медленно выпили. И в искрящемся вине виделись им южное солнце, и холмы с призрачными пещерами, и воскресла в памяти поэтичная картина сбора винограда, и потемневшие от времени виноградные прессы, и обнаженные тела мужчин, ныряющих в булькающий и пенящийся сок в исполинских дубовых чанах.

— За Бургундию! За французское вино! За короля Франции! — восторженно выкрикивал Вильдаврэ.

И при мысли о том, как далека от них родина, как забыты они на этой бесплодной земле, им захотелось плакать. И не знали они, чего более в этих слезах, горечи или нежности к старшей дочери Церкви — Франции, на алтарь которой они готовы были принести все свои бесчисленные жертвы.

Карлон тоже плакал. Он думал о Мольере».

И читатель (если он оправдывает то высокое к нему доверие романиста, о котором писал Пьер Декс) невольно проникается щемящей ностальгической нотой этих строк, вызывающих и в наших душах резонанс воспоминаний об ушедшем, несбывшемся, далеком и дорогом: о большой и малой родине, об устремлениях юности и о том, что, по словам Гранбуа, «когда наступает время все узнать как следует — пора умирать».

Но, как любит повторять оптимист Вильдаврэ, жизнь прекрасна.

В Новом Свете жизнь бьет ключом. Купцы, ремесленники, всесильные иезуиты, «лесные бродяги», которые «совместно с индейскими трапперами занимались незаконной торговлей, контрабандой, охотой и рыбной ловлей», [Райерсон С.Б. Указ. соч., с. 129.] — вот неполный список тех, с кем в Квебеке сталкиваются супруги Пейрак.

Неоднозначные, психологически сложные, этнографически точно выписанные образы индейцев соседствуют здесь с яркими характерами старожилов колонии: мудрой, гуманной монахиней Маргерит Буржуа, встреченной Анжеликой еще в Тадуссаке, где она познакомилась и со стариком Кариллоном; в Квебеке же есть свой старик, Лубетт, в отличие от живущего с правнучкой Кариллона – совсем одинокий; Сабина де Кастель-Моржа носит ему еду, а маркиз де Вильдаврэ мечтает заполучить его красивый и добротный дубовый буфет…

Интересна подруга интенданта Карлона, мадемуазель д’Урдан, которая ежедневно пишет письма живущей в Париже подруге, чтобы дважды в год — с приходом транспорта из Франции — отсылать их по назначению. А в перерывах между созданием этой оригинальной летописи читает гостям «Принцессу Клевскую» мадам де Лафайет. [Мари Мадлен де Лафайет (1634—1693) — французская писательница, родоначальница женского романа.]

Самобытен настоятель монастыря иезуитов отец де Мобеж — тайный союзник Жоффрэ, знакомый с ним по Китаю, где юный тулузский граф побывал, странствуя по маршруту Магеллана. Обычная для иезуитов мудрость подкреплена в этом человеке мудростью восточной, впитанной им за годы миссионерства.

«В этом изолированном городе, — сообщает автор, — все жили словно бы одной семьей, пренебрегая принятым во французской столице делением общества на различные круги».

Этого не понять молодому парижскому хлыщу, явившемуся с инспекцией в столицу Новой Франции. «В самом деле, — рассуждает Никола де Бардань, — разве поймет этот простофиля, что благородная дама, мадам де Пейрак, находится в давней дружбе с хозяйкой «Французского корабля», что в результате несчастного случая маркиз де Вильдаврэ оказался постояльцем Жанины Гонфарель, и вся знать Квебека навещала его в «доме, пользующемся неважной репутацией», даже шеф полиции Гарро д’Антремон! Как объяснить этому молокососу, еще бледному после морской болезни, еще только начинающему карьеру, …что Верхний и Нижний город связаны, как круги кровообращения… Разве он способен понять, как била ключом в это время года жизнь во «Французском корабле»?.. Все это неописуемо, необъяснимо».

Действительно, мир мал, и Анжелике довелось встретить здесь, за океаном Польку, подругу по такому далекому в пространстве и времени Двору Чудес… Это она содержит в Квебеке постоялый двор, она владеет кораблем, давшим название ее заведению.

Впрочем, встречи с давними знакомыми в Квебеке не всегда приятны. Герцог де Вивонн, пребывающий в Новой Франции под именем Ла-Ферте, – болтун, не способный смириться с тем, что Анжелика предпочла ему, адмиралу королевского флота, опального пирата Рескатора. Но окружение герцога не ограничивается болтовней, эти люди — из тех, кого Анжелике приходилось опасаться и при дворе короля. И от их злых намерений ее спасает только шпага Барданя…

Фанатичный иезуит д’Оржеваль долгое время остается невидимым для супругов Пейрак. То он мелькает неопознанной тенью у озера, где купается Анжелика, то уходит из часовни, где рассчитывают встретить его Жоффрэ и Анжелика, и они застают там лишь раскрытую Библию, а на ней — красноречиво возложенный символ вражды, мушкет…

Время от времени он подсылает к объектам своей ненависти подручных: то заносчивый Пон-Бриан пытается соблазнить Анжелику, то граф Ломени-Шамбор, с которым Себастьян д’Оржеваль учился в коллеже, по расчету бывшего однокашника, должен изобличить перед властями Квебека «Дьяволицу» и ее мужа. То Амбруазен де Модрибур, молочная сестра Себастьяна, прибывает в Голдсборо под видом патронессы «Девушек Короля» — ежегодно присылаемых в Канаду из Франции невест колонистов.

Задание Амбруазен — не только опорочить имя Анжелики, но и физически устранить ее. Та же цель и у члена «Общества Святых Даров» де Варанжа, человека с темным прошлым, подстерегавшего в засаде Жоффрэ по пути в Квебек. Амбруазен — один из немногих образов многотомного романа, написанных исключительно черной краской. Она — истинное воплощение зла, устойчивого и, кажется, неистребимого. Появившись в конце восьмого тома, она активно действует в девятом и исчезает, чтобы незримой угрозой присутствовать в жизни героини на протяжении последующих четырех книг, пока, наконец, ее не настигает возмездие. Трудно спорить о правдоподобии такого человеческого типа: пожалуй, в жизни каждого из нас отыщется подобный субъект. Тем не менее, психологически гораздо интереснее образ мальтийского рыцаря Клода Ломени-Шамбора. Познакомившись с четой де Пейрак, он не смог выполнить миссию, возложенную на него другом детства. Попав под обаяние Анжелики, он надолго становится ее другом, умным, тонким, понимающим и тоже излучающим обаяние. Только ложная весть о смерти Себастьяна, якобы перед кончиной обвинившего графиню де Пейрак в своей гибели, совершает в рыцаре разительную перемену.

Его противостояние Анжелике все возрастает, и в конце концов он становится очередной угрозой ее жизни, что и заставляет женщину стрелять в дорогого ей человека.

Сложнее же всего — сам Себастьян д’ Оржеваль. Юный послушник монастыря, совращенный знатной покровительницей, в дальнейшем — фанатичный аскет, искренне полагавший, что, отдавая приказы уничтожить двух любящих людей, действует во благо и во славу Божью. Не допускающий мысли ослушаться отца настоятеля — отца Мобежа, он перед самым прибытием супругов Пейрак в Квебек отправляется к аборигенам, как в далеком детстве в седле отца отправлялся в деревни «богомерзких реформаторов», куда соратники д’Оржеваля-старшего несли Правосудие Божье. Но ирокезы — не мирные протестанты. Иезуит подвергается страшным пыткам и в ожидании смерти проклинает ту, кого ненавидел, лишь за то, что она женщина и любима.

Но, по иронии судьбы, замученный пытками, оказывается на попечении той, кому желал смерти. Анжелика, зимующая в Вапассу с тремя детьми на грани голодной смерти, выхаживает его. Так происходит перелом в их отношениях. И, едва оправившись от жутких ран, иезуит начинает помогать женщине выжить. Поддерживая друг друга в беде, они выстояли и выжили. Когда настала нужда в очередных запасах еды, д’Оржеваль отправляется к миссионерам. В окружающем белом безмолвии видится ему «женщина из Вапассу, ее нежность, ее взгляд, полунаивный, полудерзкий… Он готов был отдать ей и ее детям всего себя и принадлежать им до того момента, пока не вернется человек, которого она любит». Воротившись, иезуит сообщает Анжелике о гибели Амбруазен: они не знали еще, что эту истинную дьяволицу настигла росомаха Кантора де Пейрака…

Весной пришли ирокезы. Иезуиту не удалось избежать новой встречи с ними. Себастьян д’Оржеваль принял мученическую смерть.

Но, схваченный дикарями, он передает подоспевшему Колену Патюрелю свое распятие, чтобы тот отнес его Анжелике. И прибавляет: «Идите в форт. Дети одни»…

«Анжелика и ее победа» — таково название тринадцатой, до сих пор последней книги романа-потока Голон. Да, Анжелика победила. Она восторжествовала над своими врагами — «посредственностями всех мастей», мракобесами, над виражами судьбы. Она – обожаемая жена и счастливая мать. Она — героиня огромного полотна, написанного талантливой писательской четой. Живой, противоречивый, обаятельный образ, к которому хочется вновь и вновь обращаться.

«На долю Кретьена де Труа, — писал П. Декс, — выпала самая жестокая судьба из всех, какие могут выпасть на долю того, кто создает духовные ценности: его произведения подвергались искажению, им придан противоположный смысл, его идеи извращены. [Декс П. Указ. соч., с. 83.]

Эту судьбу в известной мере разделили и книги Голон. Множество издателей, в том числе, и в нашей стране, торопливо издавая разрозненные тома романа-потока, сокращали и искажали их, а критика восторженно подвергала остракизму и произведение, и авторов.

Хочется думать, однако, что время сделает свое дело и все расставит на свои места.

А нас ждет еще одна книга цикла. Впереди героев книги ожидают и радости, и новая борьба. И логичной была бы новая встреча Анжелики и Луи XIV. Встреча должна стать волнующей. Через десятилетия, когда немолодого монарха окружают заговоры, отравления, когда он теряет одного за другим близких людей, и уже близится закат Короля – Солнца…

Но не будем загадывать. Предоставим все воле автора…

XV

Здесь же, полагаю, будет уместно сказать несколько слов об экранизациях четырех первых частей романа и их создателях.

Первый из четырех сценаристов экранной «Анжелики», Клод Брюле, сотрудничал с такими крупными режиссерами, как Роже Вадим, Альберто Латтуада, Лукино Висконти, Александр Астрюк. В интервью, озаглавленном «Мой роман с Анжеликой», он говорил: «Она предстала передо мной, как мираж…, гордая, непостоянная, с мушкетерской отвагой в прелестном, ошеломительном теле… Это была не простая героиня, которую сценарист мог произвольно моделировать… Анжелика — это личность… Она бунтовала против короля… и против какого!.. Я чувствовал на себе зоркие взгляды тридцати пяти миллионов читателей романа. [К 90-ым годам число читателей «Анжелики» возросло до 65 миллионов. — Прим. автора.] Я охотно оставил бы каждую сцену из «Анжелики». Тогда фильм длился бы, правда, 23 часа, но что из этого? Я горячо уговаривал продюсера, но это человек с узким горизонтом. А мне виделся фильм, как путешествие без перерыва, день и ночь…» [Цит. по кн. Karcz D. Filmy ptaszcza i szpazy, s. 147.]

Сын кинопродюсера Раймона Бордери, Бернар, был ассистентом крупного французского режиссера Марселя Карнэ на его знаменитом фильме «Дети райка», затем снял несколько короткометражных картин, а в 1951 году, в двадцать семь лет, поставил полнометражный фильм «Волки охотятся ночью», после успеха которого десять лет создавал «полицейские» фильмы, бьющие кассовые рекорды. После экранизированных им в 1961 году «Трех мушкетеров» появилась экранизация романа Мишеля Зевако «Парделланы», закрепившая за режиссером славу кинематографического Дюма. Оба этих двухсерийных фильма отличались жизнерадостностью, искрящимся юмором, пластическим вкусом и размахом натурных и павильонных съемок. В духе «фильма плаща и шпаги» снял Бернар Бордери и «Анжелику».

Конечно, этико-философская сторона книг, равно как и разнообразие их социально-исторического фона, оказались утраченными. Но смело можно назвать удачей пяти фильмов, поставленных по роману Голон, их актерский ансамбль. Посмотрели вы эти картины до прочтения романа или после — вы не можете, в конце концов, представить себе Жоффрэ иным, чем его дал Робер Оссейн1, как в роли Дегре никто не был бы лучше ироничного Жана Рошфора, а в роли посла Персии Бехтияри-бея – никто, кроме змеино-холодного Сами Фрея. Меткими актерскими попаданиями в сущность литературных образов стали и Клод Ле-Пти у Жан-Луи Трентиньяна, и архиепископ Тулузы у Жака Кастело. И даже Луи XIV в наших глазах предстает теперь, кажется, исключительно в облике Жака Тожа…

[Не могу с этим согласиться (Здесь могут быть разные мнения) — Прим. ред.]

Автор этих строк не так давно поймал себя на том, что при просмотре «Анжелики» менее всего смотрел на исполнительницу заглавной роли. В чем тут дело? Прав ли был кинокритик В. Дмитриев, говоря, что «Мишель Мерсье с ее весьма низким потолком актерских возможностей чрезвычайно трудно держать на себе фильм»?1 Думается, дело скорее в том, что фигура эта в романе так самобытна, так оригинальна и привлекательна, что у каждого создался свой облик героини тринадцати книг.

Что же до слов В. Дмитриева: «Кинематографическая судьба «Анжелики» близится к завершению. Уже сейчас квалифицированные зрители вспоминают ее с улыбкой, как в чем-то забавное, но весьма старомодное зрелище» – то время доказало, что критик заблуждался. И подтверждением тому служит не прекращающийся на российских ТВ-экранах показ – наконец, в должном порядке! – сериала Б. Бордери. Идет он и во Франции, и в Италии, и в Японии.

Очень показателен еще один факт: Робер Оссейн несколько лет подряд играл Жоффрэ на сцене для многотысячной аудитории в поставленном им спектакле. Это было во второй половине 90-х годов ушедшего века.

А романы Голон возглавляют списки бестселлеров – пятитысячные списки!

«Можно сожалеть об этом или радоваться, но тексты упрямы и не подчиняются требованиям, предположениям и пожеланиям, которые мы… высказываем по их поводу. Они налицо, они существуют, и с этим ничего не поделаешь. И присущий им гуманизм, исполненный горделивой веры в человека, шествующий рука в руку с поэтическим преувеличением, которым отмечены и подвиги, и мечты, предстает перед нами, как яркий цветок весны…» [Декс П. Указ. соч., с. 80.] Эти слова П. Декса относятся к сочинениям Кретьена.

Вопреки ухмылкам снобов, мы считаем, что их вполне заслужили и книги Голон.

© С. И. Щепотьев

Читайте также:

Оставить комментарий

Будьте первым, кто оставит комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz