В гостиной Анжелики: , гостей 116. Всего: 116 [оглядеться]
АНЖЕЛИКА
МАРКИЗА АНГЕЛОВ
добро пожаловать на форум поклонников романа

Наш форум — самый масштабный ресурс в русскоязычном интернете, где собираются почитатели творчества Анн Голон и ее романа «Анжелика». Мы всегда рады приветствовать в своих рядах таких же фанатов Анжелики.

В это сложное для всех время мы сочувствуем горю каждого, кого так или иначе задела нынешняя трагедия.

Но, мы хотим напомнить всем, что наш форум - это площадка для доброжелательного общения.

Убедительно просим всех не высказываться сейчас на политические темы и сохранить здесь атмосферу тепла и дружеского участия.

Любые сообщения, разжигающие ненависть и распри по расовому, национальному, географическому, религиозному и др. признакам будут сразу же удалены.

Мира всем нам!

В этом месяце празднуют свой ДР: 08 ноября - Наталия, 19 ноября - Westlifik-romantik, 20 ноября - Анна, Фирюзе, 23 ноября - Nika, 27 ноября - радуга, Катюша; Поздравить

Автор
Сообщение
Ответов: 12
[#] 
Cоавтор: MissisUlrich
Персонажи: Мари-Аньес де Сансе, Пегилен де Лозен, Раймон де Сансе, Анжелика
Рейтинг: G
Жанры: AU, Драма, Повседневность, Пропущенная сцена, Реализм
Описание: Что, если Мари-Аньес де Сансе, находясь в монастыре кармелиток, осознает, что не готова уйти от мирской жизни, а судьба предоставит ей шанс начать все сначала?
Посвящение: Мари-Аньес, одной из самых интересных и неоднозначных женщин у Голон
Примечания авторов: Кроссовер с романом Александра Дюма "Княгиня Монако". Одна из героинь фика - Катерина Шарлотта де Грамон, в замужестве княгиня Монако. Сестра Армана де Грамона, графа де Гиша. Кузина Пегилена де Лозена. Любовница короля Франции Людовика XIV в 1666 году.

Благодарим Vitael за бесценные консультации в вопросах выбора драгоценностей и нарядов [Изображение: eireniragat_8flow.gif]

Серия: Герои второго плана

Перехитрить кукловода https://anngolon-angelique.com/forum/pos...#pid108670
Губернаторство как ссылка https://anngolon-angelique.com/forum/thread-965.html
Во всем виноваты женщины https://anngolon-angelique.com/forum/thread-1030.html
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Часть первая. Второй шанс


1666 год, сентябрь. Париж. Монастырь кармелиток
— Здесь? Вы сделали это ЗДЕСЬ? — в заговорщицком полушепоте молодой светлоглазой монахини сквозило скорее восхищение, нежели удивление.
— Вчера ночью, на этом самом месте! — эффектная кареглазая шатенка лет тридцати по-кошачьи прищурилась, и, открыв невесть откуда взявшуюся коробочку румян, принялась тщательно растирать их подушечками пальцев.
— Потрясающе! Невообразимо! Я слышала шорох, но предположила, что на чердаке скребутся мыши, хоть шум доносился из коридора, назойливый дождь, барабанивший всю ночь, сгладил подозрения… Осмелюсь спросить: как вам, мадам, пришла в голову столь сумасбродная идея, да еще и после выходки с чернилами, которыми вы разбавили святую воду на торжественной мессе? Стоит ли упоминать о дохлой лягушке в луковом супе настоятельницы…
— Я лишь хотела внести немного разнообразия в скудный рацион матушки Селесты, к тому же, насколько мне известно, лягушатину, пусть даже не первой свежести, в нашей славной Франции вот уже несколько веков причисляют к постным блюдам. Увы, монастырский сад в этом году не радует изобилием виноградных улиток. Готова поспорить, такой деликатес этой святой женщине уж точно пришелся бы по вкусу, — разглагольствовала шатенка, небрежно поправляя непослушный локон изящными пальцами, на одном из которых красовался безумно редкий жёлтый бриллиант.
— Вы не боялись быть пойманными? Замужняя дама вашего ранга и благородный кавалер, чье инкогнито мгновенно было бы раскрыто? Не сочтите за осуждение, просто безумно любопытно, — глаза монахини блестели, выдавая искренний интерес.
— Что вы, дорогая, я никогда не опасалась излишнего внимания к своей не очень скромной персоне. Вот бы Его Величеству доложили, что его бывшая пассия даже в стенах монастыря не в силах хранить ему верность! Ха-ха, хотела бы я видеть его лицо в этот момент… А ведь он так надеялся, что вынужденная ссылка к кармелиткам на послушание пойдет мне на пользу и немного усмирит несносный нрав, который доставил ему столько хлопот. Как, впрочем, и моему достопочтенному супругу, господину Монако. Бедняге сейчас нелегко: даже его любовница, небезызвестная Гортензия Манчини, после мимолётной связи с князем Валентинуа предпочла ему женщину… Ах, как жаль, что она сбежала в Англию, уверена, мы стали бы отличными подругами. А ее муж, постоянно запирающий несчастную за семью замками и с серьезнейшим выражением лица заявляющий Королю, что он — тюльпан, который нуждается в ежедневном поливе, составил бы конкуренцию даже моему благоверному! Надеюсь, очередная военная кампания отвлечет дражайшего Валентинуа от ревности и тягостных мыслей, и подарит нам с вами, моя милая, бесценное время. Жизнь так прекрасна и так коротка! К слову, душа моя, вы не кажетесь мне убежденной святошей. Ваше решение о постриге окончательно? Боюсь представить, какого рода обстоятельства подвигли вас на этот отчаянный шаг…
— С вашего позволения, я предпочла бы о них не упоминать, скажу лишь, что не могла поступить иначе, и рада этому решению, — распознав умело скрываемое разочарование во взгляде собеседницы, бывшая фрейлина ее величества поспешила вернуть разговор в прежнее русло. — Полагаю, вы понимаете, что ваши шаловливые проделки имеют больше шансов порадовать мадам де Монтеспан, нежели раздосадовать нашего августейшего монарха? — В эту минуту молодая послушница с грустью осознала, что несмотря на обещание, данное себе, скучает по мирской жизни и, в частности, по двору.
Внучатую племянницу Ришелье, казалось, нисколько не задели ее слова, хоть все придворные знали о взаимной неприязни бывшей и нынешней любовниц Короля-Солнца.
— Пожалуй, вы правы, моя дорогая. И все же мне так хотелось немного развлечься!
Отметив про себя, что княгиня Гримальди к ней явно расположена, Мари-Аньес де Сансе продолжила выпытывать у дочери герцога де Грамона пикантные подробности, не столько из любопытства, сколько от скуки.
— А что же ваш ночной посетитель? Он многим рисковал, пробравшись сюда? И почему вы не сбежали? Раз уж неприступные стены Божьей обители его не остановили, смею предположить, что ему не страшна и сама Бастилия…
— О нем не беспокойтесь, — едва сдерживая хохот прощебетала молодая женщина, коснувшись нити безупречно подобранного жемчуга, обвивавшего молочно-белую шею, и поправляя невесомую шемизетку на полных плечах, — этому неугомонному потомку гасконских трубадуров уже нечего терять, а стены Бастилии он давно успел изучить как свои пять пальцев! Не удивлюсь, если узнаю, что мой находчивый лангедокский друг оставил там целую армию дрессированных пауков, которые в нужный момент вызовут хоть самого дьявола из преисподней на чистейшей латыни. Нас объединяет общая страсть: наблюдать за тем, как Его Величество приходит в ярость от наших забав, а затем меняет гнев на милость и прощает нам всякого рода озорство. К слову, покинуть это славное место я планирую завтра ночью, и буду счастлива, если вы ко мне присоединитесь.
— Уж не намерены ли вы повторить подвиг Гортензии Манчини, сбежав из монастыря через дымоход? — глаза послушницы вспыхнули неподдельным интересом.
— Я сожалею лишь о том, что она додумалась до этого первой. Нам с вами, моя дорогая, ничего другого не остается, кроме как воспользоваться центральным входом, — пояснила Катерина Шарлотта, задумчиво поправляя складки роскошного платья.
— Тогда это уже не побег, а триумфальное шествие! — хихикнула послушница, тут же закусив губу, и нарочито сложила руки на коленях.
— Вы чертовски правы, я не привыкла мелочиться! Подумайте, Мари-Аньес, вы слишком молоды, чтобы хоронить такую красоту под монашеским покрывалом. К тому же, у меня на примете есть для вас достойная партия — вы вполне способны завладеть рукой и сердцем одного из ключевых министров его величества, тем самым упрочнив свое положение и познав все радости супружества. Думаю, приветливого взгляда и титула будет вполне достаточно для того, чтобы ваша история началась с нового листа, какие бы страницы ни остались для вас в прошлом, — дочь маршала, не привыкшая к отступлению, пустила в ход самые весомые аргументы.
— Благодарю, мадам. В данную минуту я не могу принять ваше предложение, ибо кем я буду, если не выполню хотя бы тех обетов, которые дала сама себе? — Мари-Аньес смиренно опустила ресницы, скользнув взглядом по глубокому декольте придворной кокетки, чей корсаж был расшит розовыми жемчужинками в тон серьгам, украшавшим маленькие аккуратные ушки.
— Не будьте к себе слишком строги. И дайте мне знать, если измените решение, — в ненавязчивом тоне княгини отчетливо звучал призыв к действию.
— Всенепременно, мадам. Несколько часов, проведенных в вашем обществе, доставили мне огромное удовольствие.
— Вы знаете, что это взаимно, дитя.
Тонкие пальцы княгини на несколько долгих секунд сжали узкую ладонь младшей из дочерей барона де Сансе, скрепляя их неожиданно возникшую взаимную симпатию.

Едва за словоохотливой гостьей закрылась дверь, Мари-Аньес тяжело вздохнула.
— Похоже, у нас с вами общий гасконский друг, — задумчиво пробормотала девушка, машинально положив руку на живот, в котором ещё недавно теплилась крохотная жизнь. Последняя, по догадкам мадемуазель де Сансе, чудовищным образом оборвалась, едва начавшись, стараниями колдуньи Монвуазен, обменивавшей невинную кровь на звонкую монету придворных дам, любой ценой желавших согреть монаршую постель.

За окном послышался легкий шелест, затем хруст, словно сломалась ветка. Мгновение спустя в створку приоткрытого окна влетел сверток бумаги, утяжеленный небольшим камнем. Мари-Аньес моментально кинулась к свитку, но отпрянула, вспомнив, что бросавший его может все еще быть снаружи. В надежде разглядеть хотя бы силуэт того, кто терпеливо ожидал окончания ее разговора с княгиней, девушка выглянула в окно, но не увидела ровным счетом ничего, кроме темных очертаний деревьев в свете полной луны. Развернув бумагу, она узнала размашистый почерк сестры:

"Дорогая Мари-Аньес. Я никоим образом не хочу отговаривать тебя от принятого благочестивого решения, но считаю нужным сообщить - страшный грех, в расплату за который ты хочешь отдать свою жизнь во служение Господу, тобою не совершен. Твой сын жив и будет воспитываться как потомок одного из самых древних и знатных родов Франции. Повитуха, к которой ты вынуждена была обратиться, чтобы разрешиться от бремени, продала мальчика торговцу детьми по прозвищу Тухлый Жан, а он нашел ту, которой нужно было подменить черного ребенка на белого, дабы скрыть следы своего позора и усыпить бдительность супруга.
Мне стало известно, что в том жутком месте, где на свет появился твой сын, ты была свидетельницей зрелища, которое не предназначалось для чужих глаз. Знай, теперь твоя жизнь в опасности. Особа, чью тайну волею случая ты узнала, готова на все, чтобы убрать тебя со своего пути. Прошу, будь осторожна. Позволь помочь тебе уехать в безопасное место. Если вверяешь свою судьбу в мои руки, и готова бежать с моими людьми, просто сожги это письмо, стоя напротив окна. А."

Около минуты девушка стояла неподвижно, держа в руке измятый клочок бумаги с посланием от сестры, затем поспешно сняла с себя покрывало послушницы, сорвала ненавистную подбородочную ленту, нестерпимо сжимавшую щеки весь этот бесконечный день, в одно мгновение погасила свечу и решительно отошла от окна. На улице послышались едва заметные быстрые отдаляющиеся шаги.
Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Мари-Аньес вытащила из-под кровати небольшой сундук, который каким-то чудом умудрялась прятать на чердаке, а потом – перенести в келью. Ночная сорочка с венецианскими кружевами – остатки былой роскоши, как и шерстяные чулки, вышитые ирисами. Темное платье, нещадно скомканное и смятое – его ей вручила сестра. И шкатулка с почти стершейся позолотой на крышке. Открыв замок, девушка не моргая, уставилась на нежно-голубой атлас, прибитый к внутренней стороне крохотными позолоченными гвоздиками. Губы скривила насмешливо-горькая улыбка. «Особа, чья тайна волею случая стала тебе известна, готова на все, чтобы убрать тебя со своего пути». Волею случая ей было известно столько опасных тайн, что понять какая именно особа желает ее смерти, поистине затруднительно!

Младшая де Сансе завернулась в скудное одеяло, подтянула колени к подбородку, стараясь согреться на монастырское койке. Мадам Монако права: не к такому убранству Мари-Аньес привыкла за последние годы во дворцах. Фрейлины ее величества жили скромно и впроголодь, но это честные фрейлины. А она, Мари-Аньес де Сансе де Монтелу, была фрейлиной умной. И потому обычно коротала ночи на тонком шелковом белье, под пуховым одеялом у горящего камина, заедая конфетами неловкость или грубость мужчин, составлявших ей компанию. Впрочем, грубость была редка. Умная женщина правильно выбирает мужчин.

Мари-Аньес привычным жестом провела пальцем по щеке от виска к подбородку. Вернуться в Лувр! Вновь мелькать в светском обществе, принимать участие в праздниках, танцевать на балах, смеяться и болтать просто так, не о грехах и наказаниях, а о кружевах на ренгравах месье де Люрда? Но теперь не будет нужды отчитывается перед строгой королевой-матерью, можно просто сообщить княгине Монако: «Мадам, я не смогу присутствовать на вашем туалете, месье такой-то пригласил меня разделить с ним этот вечер». Мари-Аньес хорошо разбиралась в людях, подобное объяснение заставит Катрин отпустить ее хоть до следующего утра, если после живописать проведенное время во всех подробностях. У мадам есть деньги, она обещала взять компаньонку на полное содержание, а это означает — красивые туалеты, вкусная еда, породистые лошади. И потом, — Мари-Аньес прикусила уголок губ и привычно вскинула брови, — мадам была с ней так искренна и так жизнерадостна. Ее насмешливая улыбка, веселый эгоизм и своеобразный вкус способны осветить самые темные галереи Лувра.

Шесть лет назад. Июль. Париж
Тоненькая зеленоглазая девочка в платье цвета лесных каштанов, дергала за локоть священника и без умолку сыпала вопросами.
— Раймон, королева-мать добрая? Фрейлины примут меня, ведь мы прибыли позже на целую неделю? Правда, что принц женится на уродливой англичанке, а испанка, которую Мазарини нашел для нашего Короля — красива, но молчалива и скучна? На завтрак фрейлинам действительно подают яйца с молоком? Брат, постой, здесь цветочная лавка, давай купим мне букет на пояс!

Мари-Аньес чуть ли не подпрыгивала, крутила головой, пытаясь одновременно рассмотреть дома вдоль дороги, оценить позолоту на проезжающей карете и скривить пренебрежительную гримасу трубочисту. Ее руки придерживали юбки, дабы те не испачкались в пыли, темные кудряшки выбивались из прически, на которую было потрачено несколько часов. Старший брат, отбрасывая полы сутаны, шел вперед, с иезуитским терпением перенося ниспосланное ему испытание в виде младшей сестры - излишне любопытной, слишком нетерпеливой и весьма охочей до сплетен. Когда он просил духовника королевы Анны о месте фрейлины для сестры, то не думал, что она окажется столь непосредственной и жизнелюбивой. С таким бойким характером и яркой внешностью, девочке не избежать искушений.

— Мари-Аньес, меня ждет наставник, вечером я должен представить нашим отцам проповедь о смирении. Надеюсь, нет нужды объяснять, сколько усилий я приложил, чтобы королева-мать приняла тебя в свой круг. Ты молода и неопытна, потому слушай мадам де Навай, она научит тебя манерам, объяснит, как верно истратить жалованье, и расскажет, что по вкусу ее величеству. Твоя должность фрейлины оплачена трудом и репутацией, отставка же станет позором и полным крахом — если падешь в немилость при Дворе, сможешь лишь вернуться в нашу провинцию. Помни, что королева требует от своих фрейлин безупречного поведения, придерживай свой бойкий язычок и бойся разгневать кого-либо из королевской семьи. Теперь нам стоит поторопиться: помимо проповеди мне нужно закончить перевод Тацита с латыни.
— Хорошо, Раймон, — с неожиданной покорностью кивнула Мари-Аньес, в ту же минуту становясь серьезной, — я сделаю все как ты говоришь, не стану отрывать тебя от служения Господу, не буду ни о чем просить без особой надобности и приложу все силы, чтобы стать услужливой и незаменимой при королевских особах.


Монастырский чердак утопал в пыли, ободранных сундуках, поломанных досках, топорщившихся ржавыми гвоздями, мешках с зерном и сеном.
— Дитя мое, я рада, что вы составите мне компанию. Велю выделить вам сиреневую, нет, лиловую спальню в восточном крыле, рядом с моей. Там прекрасный вид на сад! Вы любите апельсиновые деревья? И камин! Я - мерзлячка, топлю дрова даже летом. А вашей прической и туалетом займемся, как только выйдем из этих благочестивых стен, — мадам Монако была весела, смахивая паутину с верхней юбки, и носочками туфелек отбрасывая клубы пыли, катающиеся по полу чердака. Мари-Аньес рассматривала окошко, через которое, по словам княгини, вчера в монастырь проник ее друг. Значило ли это, что и они выберутся отсюда так же?
— Дорогая кузина, хочу отметить что путь к вам непрост и тернист, но это лишь сильнее распаляет огонь желания, — раздался веселый мужской голос. Гибким движением мужчина в темном платье проскользнул в слуховое окошко, ловко втянул за собой лестницу, сбросил шляпу и вытер лоб, — как, радость моя, вы не приготовили нам достойное ложе? Я же предупреждал, что второй ночи в этой пыли мой плащ не выдержит!

Мари-Аньес фыркнула, вспоминая как любила шутки этого гасконца при Дворе. Пегилен де Лозен сбросил бархатный плащ на мешки и с интересом воззрился на девушку.
— О, милое дитя, вы - еще одна жертва ревнивого мужа? У меня здесь пара бутылок бургундского, прошу, составьте нам компанию! С такими прекрасными глазами грех прозябать в благочестии!
А ведь он меня не узнал, — подумала Мари-Аньес, поправляя монастырский чепец, и удивляясь, почему гасконская забывчивость так мало ее расстроила. Мадам Монако легонько шлепнула мужчину веером по губам.
— Придержите прыть, милый кузен, мадемуазель - моя новая подруга и компаньонка. Вчера вы клялись, что сумеете вытащить меня отсюда, если я буду просить о спасении. Так вот — спасайте нас обеих или забудьте обо мне навсегда!
Светлые брови Лозена устремились к макушке, обрамленной рыжеватым париком.
— Но, дорогая кузина, вы уверены, что уже испробовали все свои выходки против невест Христовых? Возможно, если вы устроите в келье пожар, притворитесь немой или безумной, вас просто отпустят?
— Кузен, не утомляйте меня перечислением ваших тюремных подвигов. Представьте, дорогая, — обратилась княгиня к Мари-Аньес, — он так доводил несчастных стражей Бастилии, что те предлагали месье Безмо свои жалованья, лишь бы Пегилена освободили.
— То есть, любезная кузина, вы не шутите? — полковник королевской армии взял себя в руки, и теперь его взгляд метался от женщин к окошку, а пальцы, казалось, что-то измеряли в воздухе. — Что ж, поскольку вы отказываетесь притвориться мертвой и дать себя похоронить, как некая бенедиктинка три столетия назад, придется применять иные приемы. Раздевайтесь, сударыни!
— Что? — возмущенно откликнулись хором женщины, синхронно прижав руки к декольте.
Лицо Лозена приняло терпеливое выражение, он заговорил ласково и медленно, словно объясняя малолетним детям, почему нужно идти спать.
— Милые дамы, это окошко слишком мало для всех ваших прекрасных юбок, а спускаться по веревочной лестнице весьма непросто, поверьте мне. Я бы рекомендовал оставить лишь панталоны, но уважаю вашу стыдливость. Потому — одна юбка, корсет и никаких криков или стонов, все нужно сделать быстро. Я выброшу лестницу и буду следить отсюда, с той стороны ее придержит мой слуга. Кузина спустится первой. Если вы согласны — разоблачайтесь, я могу отвернуться, — придворный отвесил шутовской поклон и повернувшись к дамам спиной, принялся шарить между тюками, набитыми сеном, в поисках бутылок вина.
— Он действительно ваш кузен, мадам? — поинтересовалась Мари-Аньес, разматывая тесемки на юбке. Княгиня Монако вздохнула, изображая покорность судьбе.
— Пегилен воспитывался со мной и моим братом - графом де Гишем. Представьте, как невыносимо было наше детство с этим воображалой рядом! А еще он ужасно ревнив, не представляете, что творил, когда меня выдавали замуж!
— Хватит чернить меня в глазах этого милого ребенка, мадам. Так, осторожно, вот ступенька, сделайте шаг, держитесь руками…
Мари-Аньес, слегка озябшая в корсете и сорочке, с интересом наблюдала за перемещениями своей новой приятельницы, связывая узлом ее и свою одежду. Выждав удобную минуту, девушка вынула из кармана юбки письмо, полученное вчера, и сунула за корсаж. Как тесен мир! Кто бы мог подумать, что Пегилен - родственник столь знатных особ!
Лозен махнул рукой кому-то внизу, быстро втащил на чердак лестницу, резким движением оттолкнул девушку от окошка и задул свечу, погрузив чердак в беспросветный мрак.
— Молчите и не дергайтесь, мадемуазель, — злым шепотом произнес гасконец, прижимая ладонь к ее губам и Мари-Аньес почувствовала, как стремительно рушится пол под ногами. "...твоя жизнь в опасности.. Особа, чья тайна волею случая стала тебе известна, готова на все, чтобы убрать тебя со своего пути". Неужели ошиблась, и именно Лозен — тот, кто хочет ее смерти? Девушка качнула головой, желая убрать его пальцы от своего лица, и почувствовала у виска горячее дыхание, отдающее ромом.
— Сейчас стойте тихо, не шевелитесь. Там во дворе гуляет ваш старый садовник, если заметит что-нибудь, будет много крика. Кстати, ваше лицо мне знакомо. Как вас зовут, радость моя?

Шесть лет назад. Июль. Лувр
— Но больше всего меня утомляют эти милые провинциальные простушки сродни Лавальер. Вечное жеманство на людях — ах, не троньте, ах не посмотрите, ах слова не скажите! Я так рада что, что моей соседкой оказалась наконец-то веселая и умная девушка! Мари-Аньес, могу я открыть тебе тайну?
Фрейлина королевы-матери Элеонора де Ла Мот-Уданкур взбивала подушки и распускала волосы на ночь. За час до полуночи в Лувре было тихо, суровый страж фрейлин - мадам де Навай - спала за стенкой, Мари-Аньес, сидя на кровати в ночной рубашке, заплетала косу и болтала ногами, слушая щебет приятельницы. Элеонора оглянулась, словно опасаясь быть услышанной, и все равно понизила голос почти до шепота.
— Ко мне сегодня ночью придет Король!
— Как? Сюда? Но королева-мать?
— Крепко спит.
— А госпожа де Навай?
— Будет крепко спать. Она всегда перед сном пьет сахарную воду, а я всегда добавляю туда пару капель сонного настоя с Нового моста. Потому хотела сказать — поставь ширму и не шуми, когда гость заглянет в твою постель.
— Мою? Ты ведь сказала, что король придет к тебе?
— О, Его Величество, как правило, наведывается с друзьями, — пожала плечами Элеонора, — захватит Варда или Гиша. Я слышала, что Сент-Этьен не может сопровождать короля — повредил ногу на охоте, ему неловко будет лезть на крышу

Мари-Аньес смущенно закатила глаза, крутя пальцами длинную темную косу. Как же обидно, что она прибыла позже остальных фрейлин, еще не успела завести подруг, узнать все новости и традиции Двора. Ужасно неловко!
— Только не говори, что ты - девственница! — в голосе Элеоноры задрожали настоящие слезы, и мадемуазель де Сансе испугалась еще больше. Надо же, так огорчить подругу! Это ужасно, просто ужасно, показаться здесь ханжой, или, того хуже — неопытной провинциалкой!
— Нет, ну что ты! — уверенно солгала девушка, — конечно же нет! Я просто боюсь: вдруг, если наперсник короля окажется обходительным, я не смогу кричать тихо... А если будет груб — тем более!
— Кусай простынь, а лучше — замотай ей голову, — приятельница закрыла окно и сделала знак говорить тише, — мы всегда так делаем, шума меньше.

Мари-Аньес нырнула в кровать, теребя пальцами угол простыни. Комнатка фрейлин была маленькой, пара кроватей, два сундука, один стул и ширма, на которую они с Элеонорой пристраивали свои платья и юбки. За ту неделю, которую она провела в Лувре, Мари-Аньес пришла к выводу, что дворец похож на Монтелу — такой же мрачный, темный, хмурый, разве что крыша не течет и еда получше. Ну, если вовремя пробьешься к столу, разумеется. Не сумеешь - ходи голодной. Пожалуй, единственным местом, которое ей понравилось, была лестница Дианы — если сесть на ступеньки и закинуть голову, можно любоваться резным каменным потолком — изящным и загадочно-легким, будто летящие снежинки. Неудивительно что там вечно целовались влюбленные парочки.

Шорох, шелест и скрежет в дымоходе заставили Мари-Аньес повернуть голову к камину, в глубине которого возник мужской силуэт. Если это Его Величество, то стоит отдать королю должное — сир романтичен. Мадемуазель де Ла Мот-Уданкур зажала рот ладонью, чтобы не захохотать — так забавно выглядел черный от сажи монарх. Через несколько мгновений новоиспеченная фрейлина с интересом смотрела на возню в соседней скрипучей постели — фигуры барахтались как утопающие, скидывая туфли, дергая за простыни и одеяла. Наконец, договоренность была достигнута, и кровать заскрипела ровно и размеренно.
— О, какие глазки, мадемуазель! — пока она любовалась играми соседей, оказывается, к ней в постель тоже нырнул кавалер. Интересно, кто? Вард красив, Гиш криклив, Друэ скромен. Мари-Аньес сжалась, чувствуя чужие руки на груди и животе, видя, как ее лицу приближается мужское, незнакомое. Ох, не Вард: светловолос, светлоглаз, совсем не красив, какая-то кошачья мордочка. Надо было замотать голову простыней, как Элеонора советовала! Кавалер нахмурился, она испугалась — что-то сделала не так, сейчас он ее засмеет.
— Скажите-ка мне, сердечко мое, — прошептал мужчина ей на ухо, — вы девственница?

Мари-Аньес прыснула со смеху, - она всегда смеялась, когда нервничала. Ну что им всем за дело до ее девственности? С кем ее в деревне терять — с конюхом или пастухом? Она все-таки дворянка, пусть и бедная. И потом, где в их жалкой провинции найти хоть одного красивого юношу? Все хилые, бледные, сутулые, словно их в погребе держали! Был один красавец, кажется его звали Николя, но он сбежал. В деревне шептались, что в Париж подался.
— О, милая, ты так прелестна, — услышала она шепот и с удивлением обнаружила, что мужчина занялся делом, и весьма умело. Не холодно совсем, не страшно и не больно, наоборот — тепло и приятно. Главное — не забыть потом выпить настойку, которую ей в дорогу дала Мелюзина. Почему-то вспомнился резной потолок Дианы де Пуатье и апельсиновые пирожные с мятой, которыми сегодня ее угощали на обед. На столе белели салфетки и темнели нечищеным серебром маленькие вилы у тарелок, а она толком не умела с ними обращаться.
— Как вас зовут, радость моя?

Она вынырнула из задумчивости. Мужчина уже собирался уходить, но почему-то добивался ее имени. Зачем? Какая ему разница теперь? Она ведь не хочет знать, как зовут его. Он доставил ей удовольствие, путь в камин свободен.


Ступеньки на веревочной лестнице были отполированы, веревки потрепаны. Лозен завернул Мари-Аньес в свой плащ, усадил в седло к высокому юноше в пестрой ливрее, сам вскочил в седло, где ему улыбалась кузина. Лошадям дали шпоры, монастырь остался позади.
До Парижа добрались быстро, до дворца княгини — еще быстрее. В комнате, куда младшую из сестер де Сансе проводила горничная, стояла огромная кровать на львиных лапах, у стены громоздился внушительных размеров шкаф для платьев, за окнами шумели деревья. Несостоявшаяся монахиня сбросила туфли, остатки платья, завернулась в мягкую простыню и отодвинула бархатную штору, чтобы взглянуть на сад. Темно-синее небо искрилось звездами, куст жасмина под окном горел душистыми белоснежными цветами, вдоль дорожек сада высились подстриженные деревья. Девушке показалось, что среди тополей что-то сверкнуло и треснуло особенно громко. Вспомнились слова из проклятого письма: "... ты успела увидеть нечто, не предназначавшееся для твоих глаз.... особа, чья тайна стала тебе известна, готова на все..." Мари-Аньес поежилась, задернула портьеру и нырнула в постель.
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Часть вторая. Развлечения

— Мари, перестаньте колоть меня иголкой!
— Ваша светлость, если бы вы соизволили привлечь к работе ваших швей…
— Вот еще! Они, во-первых, заняты, во-вторых, болтливы!
— Чем же они заняты? Бальное платье уже расшито жемчугом, домашнее — лентами, амазонка — кружевом. Мадам, перестаньте вертеться, у меня в руках игла!
— Что за «мадам»? Называйте меня Катрин!
— Обязательно, мадам, — кивнула Мари-Аньес, щуря воспалённые от бессонницы глаза. Игла цепляла темную ткань «наживо», изящные ножницы с позолоченными кольцами натерли пальцы за ночь, клей стягивал ладони.

За неделю, которую бывшая послушница провела во дворце в качестве компаньонки княгини Монако, Мари-Аньес обновила гардероб, похорошела и устала так, словно рубила породу на отцовском руднике. Катрин была умна, весела, оригинальна и совершенно несносна. Она не спала, потому что желала говорить о любви к кузену, не завтракала, выбирая атлас для юбок, не замолкала, рассуждая о достоинствах мужчин, которых уже знала, или еще хотела познать. Самым страшным для мадам было слово «скучать» и она самоотверженно прилагала все силы для того, чтобы избежать подобного кошмара.

Причуды княгини Монако по большей части развлекали Мари-Аньес. В конце концов не ей приходилось ловить мышей, которых Катрин желала запрячь в миниатюрную карету, стоять на тумбе с лейкой, изображая дождь, или мыть лапы подаренным Катрин собакам в теплом вине. А вот идея княгини прокатиться с факелами в костюмах скелетов по Тюильри стоила девушке сна на две последние ночи, ибо все нужно было сохранить в тайне, что означало: все делать самой.
— Готово, мадам.
Зеркало отразило две фигуры, облаченные в черные балахоны с нашитыми костями. Эти кости Мари-Аньес чертила на белой ткани, вырезала и приклеивала по рисунку. Аптекарь с Нового моста, кажется, его звали Савари, — последнее увлечение Катрин, вертелся здесь же, руководя и причитая. Берцовую кость нужно было наклеить выше, четвертое ребро ниже, нет, определенно не так, это совсем не похоже на скелет, никаких познаний в анатомии! Клоковолосый старичок метался между девушками, помахивая коробкой с каким-то порошком.
— Вот так, теперь не двигайтесь, прекрасные дамы! Если этим порошком натереть «кости», они будут светиться в темноте! Конечно, в том случае, если я рассчитал все правильно, и эксперимент удастся!
— Что за порошок, Савари? — Катрин старательно мазала белилами лицо, для придания коже мертвенно-белого оттенка.
— Прелестный порошок, мадам, не представляете сколько мочи пришлось выпарить, чтобы получить крохотную щепотку! — старик методично натирал грудь мадам, украшенную «ребрами». Лицо дочери маршала исказилось от гнева, в следующую минуту несчастный аптекарь от пинка кубарем покатился в одну сторону, а его драгоценная коробочка — в другую!
— Какая мерзость! Убрать здесь все немедленно! — рявкнула мадам Монако и бросилась вон из комнаты.
Мари-Аньес помогла Савари подняться и приложила к затылку аптекаря салфетку, смоченную холодной водой.
— Сударь, вы словно в первый раз в женском обществе. Ну какая дама захочет знать, что на ней платье, смоченное мочой, пусть даже и выпаренной?
— В былые времена так осветляли волосы, мадемуазель, — обиженно буркнул Савари, с грустью глядя на засыпанный порошком ковер, — не откажите в любезности: если и правда будет светиться в темноте, черкните мне пару строк на Новый мост. Я сам его еще не пробовал. Вот тут духи для мадам.
Мари-Аньес открыла бутылочку и поморщилась.
— Месье, я бы рекомендовала заменить основу. Аромат очарователен, но вербену предпочитает герцогиня Орлеанская, а княгиня Монако желает быть уникальной во всем. Возможно, стоит попробовать розмарин?
Чудак-аптекарь наконец привел в порядок свой потертый синий камзол, пригладил топорщившиеся седоватые волосы и взял из рук Мари-Аньес флакон, - понюхал, поцокал языком, вздохнул, снова понюхал и махнул рукой.
— Ох, мадемуазель, моя жизнь посвящена науке! Тратить время на нюансы женской ненависти и зависти равносильно тому, чтобы швырять в пропасть драгоценные минуты и часы, тем более, учитывая, что сочетать розмарин с жасмином нельзя — густой и резкий запах убьет тонкий и изысканный.
— Зато можно с мускусом. Это даст яркость.
Карие глаза цепко ощупали Мари-Аньес с взъерошенных черных волос до края глупого балахона с приклеенными костями.
— Мадемуазель, не желаете пойти ко мне в лавку? Жилье, еда, множество интереснейших экспериментов, а мой возраст послужит защитой вашей репутации. Поверьте, наука куда интереснее женщин, это знает любой мужчина, у которого в голове наличествует хотя бы пара извилин.
— Как ни лестно слышать такое в свой адрес, месье, но рискну отказаться — мои предки-крестоносцы вряд ли одобрят подобный поступок.
— Ах, знатное происхождение! Это камень на ногах истинно талантливых людей! Но если вы передумаете, мадемуазель, — милости прошу ко мне на Новый мост.
— Всенепременно, сударь. А пока - уходите, боюсь, мадам вернется не в духе, - а она вспыльчива и скора на расправу.
— Мари! — возмущенный женский голос подтвердил опасения компаньонки, — где вы? Несите попоны для лошадей! И не забудьте надеть под балахон мужское платье - вам потом изображать моего пажа!

После бегства из монастыря Катрин появилась при Дворе, сверкая драгоценностями, шурша атласом, и даря улыбки направо и налево. Мари-Аньес, следуя за мадам, как и подобает компаньонке, на некотором расстоянии, ловила устремленные на ту гневные, восторженные и откровенно ядовитые взгляды, вспоминая, что еще не так давно была в этой ленточно-кружевной толпе придворных завистников. Сейчас ее не узнавали (либо предпочитали не узнавать) как бывшие любовники, так и бывшие подруги. Девушка с любопытством рассматривала новые фасоны платьев, новые прически и новые лица, которыми Двор пополнился в ее отсутствие. Королева-мать отправилась в аббатство Валь-де-Грас, Мадам скучала в Сен-Клу, Месье нервно теребил коробочку с мушками, явно мечтая оказаться перед зеркалом, садовники высаживали любимые Марией-Терезией туберрозы, а, значит, Его Величество вновь не пришел ночью к Ее Величеству.
Пока Мари-Аньес вспоминала придворную жизнь, Катрин де Грамон успела получить в ответ на приветствие сухой кивок от монарха. Его Величество был слишком занят государственными делами и, по слухам, хромоногой Лавальер, а потому не слишком приветливо принял мадам, попеняв той, что она нарушила волю мужа и покинула стены святой обители. Затем Людовик удалился, не удостоив княгиню приглашением на прогулку, обед и бал. Мстительно сузив глаза, дочка маршала Франции сообщила Мари-Аньес, что решила развлечься самостоятельно — они переоденутся в костюмы скелетов, натянут на лошадей соответствующие попоны и вечером отправятся в сады Тюильри пугать знакомых. Мари-Аньес должна все пошить, при чем так, чтобы получилось красиво, удобно и, главное, — ярко.

— Стоит признать — мы выглядим весьма впечатляюще, — довольно улыбнулась Карин, когда при виде двух всадниц с криком бежал очередной горожанин. Мари-Аньес, скосив глаза на приятельницу, усмехнулась. Аптекарь был прав: кости действительно немного светились в сумраке, который сливался с их черными балахонами и попонами на лошадях. Зрелище получилось устрашающим: из темноты на прохожего, рискнувшего выйти в этот вечер на улицы, надвигались два скелета.
— В садах Тюильри мы прекрасно проведем время и доставим множество неприятных минут нашим драгоценным придворным, — Катрин старалась не дотрагиваться до своего лица, щедро измазанного белилами, и походившего на маску, — а завтра Его Величеству будет доложено о моих проказах, что гарантирует нам с вами, дитя мое, приглашение на бал. Я уже знаю, какое платье вы наденете!
— Полагаете, Король наградит вас, а не сошлет в новый монастырь? — Мари-Аньес придержала лошадь, глядя, как Катрин отсчитывает жене привратника золотые, чтобы та приоткрыла калитку и смотрела в другую сторону. Женщина, к удивлению мадемуазель де Сансе, оказалась далеко не так пуглива, как прохожие на улицах, — она проворно собрала монеты и удалилась, ничуть не изменившись в лице. Видимо, за время своей работы, видела множество безрассудств со стороны знати.
— Мы с Лозеном как-то заключили пари: чья шалость будет более дерзкой, и кого Король простит скорее, — Катрин пришпорила кобылу и помчалась по аллее, топча магнолии.
Всадницы в столь оригинальных костюмах произвели фурор — женщины визжали, поминая призрак сада Тюильри, которого прозвали Живодером-убийцей, мужчины то хватались за шпаги, то хохотали, рассмотрев длинные волосы и женскую посадку в седле, слуги бежали, дабы не попасться под горячую руку. Катрин, поставив лошадь на дыбы, во весь голос спела песню, дабы не осталось сомнения в ее материальной сущности, после сделала знак компаньонке и скрылась в кустах. Там девушки сдернули балахоны, освободили коней от попон, Катрин свистнула лакеям, чтобы те увели животных. Через четверть часа, обмахиваясь веерами, на главной аллее парка княгиня Монако прогуливалась в сопровождении юного пажа с девичьими чертами. Княгиня смеялась, шутила, кокетничала, умудряясь делать все вышеперечисленное с самым томным видом.
Проходя мимо небольшого грота из ракушечника, женщины обернулись на неясный звук и заметили, что в кустах кто-то прячется. Мари-Аньес первой раздвинула ветки, в ту же секунду ей в грудь уперлась шпага и что-то сжало шею. "Та, чья тайна, волею случая стала тебе известна, готова на все...", мелькнуло в сознании Мари и, уже теряя сознание, она услышала рядом женский смех.

Голова болела немилосердно — то ли от удара, то ли от шипящих голосов рядом. С трудом разлепив ресницы и открыв глаза, Мари-Аньес испытала непреодолимое желание вновь их закрыть — над ней нависала весьма щедро декольтированная женская грудь, к которой прилагались растрепанные черные волосы и весьма резкий голос с итальянским акцентом. Мадам де Суассон, — вздохнула бывшая фрейлина королевы Анны, — бывшая любовница короля, нынешняя любовница Варда и, если верить слухам, любовница всех парижских мавров. Интересно, сколько в Париже мавров?
— Кузина, вы нескромны, почему вы не могли просто пройти мимо? — негромко выговаривал Катрин знакомый мужской голос.
— О, как я могла, сударь, ведь вы с мадам были так умопомрачительно живописны здесь, на вашем плаще! Я отнюдь не ревную, мой прелестный кузен, напротив, готова позвать всех полюбоваться. Эгоистично скрывать от глаз ценителей картину столь очаровательную! И что вам сделал мой паж, зачем было душить мадемуазель де Сансе?
— Откуда мне было знать, что это мадемуазель? Если незнакомый мужчина в сумерках имеет наглость мешать моему свиданию, с ним разговор короткий!
Мари-Аньес встала, оправляя мужскую рубашку. Ее шляпа отлетела, шпильки потерялись, волосы рассыпались. Изобразить пажа теперь будет трудно. Олимпия де Суассон приводила в порядок свое платье, проявляя полнейшее равнодушие к ссорящимся кузенам.
— Мадемуазель, помогите мне со шнуровкой, — приказала старшая Манчини, пытаясь рассмотреть лицо Мари-Аньес, — я вас где-то видела. Вы фрейлина?
— Была, — устало промолвила девушка, машинально затягивая шнурки на спине Суассон как можно туже.
— Действительно! О, мадемуазель де Сансе! Говорят, вы покинули Двор, потому что желали избавиться от непрошеного ребенка.
— О, слухи так загадочны и многообразны, сударыня. Говорят, вы не так давно разрешились от бремени прекрасным сыном цвета амбры. — подлаживаясь под тон, процедила Мари-Аньес, расправляя складки на атласных юбках.
— Вы ведь понимаете, что будет с теми, кто имеет наглость повторять всякие глупости? — прошипела Олимпия, меняясь в лице, — то, что вы теперь доверенное лицо мадам Монако, отнюдь не спасет вашу прелестную шейку от ножа или удавки.
— Разумеется, мадам, — Мари-Аньес отступила на шаг и полюбовалась платьем графини, — я лишь хотела отметить, что не стоит распространять слухи на мой счет, ведь так же, как и сплетни о вас, они могут не быть правдивыми. Теперь ваше платье очаровательно. Прошу простить, меня зовет ее светлость.

Из всех королевских резиденций Мари-Аньес предпочитала Фонтенбло. Светлый, изящный замок, окруженный прозрачно-зеленой водой ей нравился куда больше темного и сурового Лувра. У нее даже был тайный друг в этом белоснежном дворце, и пока фрейлины играли в жмурки у фонтана Дианы, а шевалье мечтали об охоте, девушка убегала к Золотым воротам. Там, на мраморе, в сверкающем под солнечными лучами медальоне, изрыгал пламя очеканеный в драгоценном металле дракон. Без крыльев и шипов, поджав слишком короткие лапы, ощетинившиеся когтями, и изогнув чересчур длинную шею, он казался измученным и странно-безучастным. Словно вовсе не желал оставлять за собой руины, не хотел быть виновником пожаров и смертей. Над струей пламени, вылетавшей из его пасти, сияла королевская корона.
— Мари! Поторопитесь, я не намерена провести здесь весь день!
Девушка едва поспевала за княгиней - та мчалась вперед со скоростью голодной испанской кобылицы. Утром Катрин подняла всех ни свет, ни заря, заявила, что желает отбыть в Фонтенбло с важным поручением к государственному секретарю Его Величества, непререкаемым тоном велела Мари надеть платье лавандового шелка, собственноручно застегнула в ее ушах серьги с крупными жемчужинами, попеняла на слишком простую прическу, и сейчас, отыскивая в сумрачных коридорах нужные комнаты, не переставала болтать.
— Душа моя, поверьте, я знаю, что вам нужно! Как удачно все сложилось, и брату понадобилось передать обещанные документы. Что за бумаги он тут передал, надо хоть посмотреть. Прекрасный молодой человек, прекрасный! Всего тридцать один год! Нет, не мой брат, прекрасный, а госсекретарь, месье Луи де Ломени! Он ведал иностранными делами королевства с шестнадцати лет. Да, пожалуй, рановато, - неудивительно, что внешняя политика нашей прекрасной Франции оставляет желать лучшего… Впрочем, нет! В шестнадцать он соорудил то прелестное сочинение на латыни! Что-то там о путешествиях к германцам. Или фламандцам. Или испанцам? Как у вас с латынью? В любом случае, не примените восхититься легкостью слога, ведь что означает должность государственного секретаря в столь юном возрасте?
— Что у его семьи в избытке денег? — понимающе кивала мадемуазель де Сансе, стараясь не отставать от приятельницы.
— Нет, он получил должность в наследство от своего отца. Но семья отнюдь не бедствует, они имели вес при Мазарини, а наш король чтит память своего итальянского учителя. Хотя, я, признаться, его не люблю.
— Короля?
— Мазарини! Вы меня вообще слушаете? Я все-таки внучатая племянница Ришелье, а этот… Любезный! — высокомерно окликнула она, обратив, наконец внимание на застывшего перед ней лакея, — доложите госсекретарю иностранных дел Его Величества, что княгиня Монако желает говорить с ним.
Лакей кивнул, растворившись в ближайшей драпировке, а компаньонка выжидающе уставилась на княгиню, подрагивая губами в намечающейся улыбке. Катрин легко расправила кружева на своей груди и убрала со лба Мари-Аньес выбившуюся прядку.
— Прошу вас, мадам княгиня.
В лучах солнечного света, пробивавшегося в широкое окно, девушки рассмотрели мужчину лет пятидесяти. Высокий, стройный, с военной выправкой, тонкими чертами и серебром в светлых волосах.
— Маркиз Анатоль дю Плесси-Бельер, рад приветствовать, Ваше Сиятельство.
Катрин бросила недовольный взгляд на компаньонку — бывшая фрейлина умудрилась споткнуться на идеально гладком паркете.
— Месье дю Плесси? — в голосе племянницы Ришелье плеснуло высокомерное удивление, — прошу простить, сударь, у меня поручение к госсекретарю иностранных дел. Ваш лакей перепутал кабинеты, велите высечь глупца.
— Это никогда не бывает лишним, мадам, но в данном случае он не ошибся, — маркиз дю Плесси махнул надушенным кружевным платком, приглашая дам присесть, — дело в том, что несколько дней назад месье де Ломени покинул свою должность, дабы уединиться в монастыре Оратори. Его Величество поручил мне занять это место, пока не подберет достойную замену. Чем могу быть полезен прекрасной дочери маршала де Грамона, с которым меня связывает славное военное прошлое?
Мари-Аньес не слушала привычно-любезную придворную болтовню, глядя сквозь бесшабашно-голубые глаза в сетке веселых морщинок.
— Сударь, разрешите представить вам мою подругу и компаньонку, мадемуазель де Сансе.
— Добрый день, мадемуазель де Сансе, — казалось, губы презирают каждую букву в произнесенном имени — Как поживаете?
— Добрый день, месье дю Плесси, - она вздернула подбородок и прищурилась, - С утра не жаловалась.
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Часть третья. Расплата


Шесть лет назад. Сентябрь — ноябрь 1660 года. Лувр
— Мари, он смотрит на тебя! Нет, правее! Вон там! Высокий в жемчужно-сером камзоле! Это маркиз дю Плесси-Бельер! Около двухсот ливров годового дохода, дом в Париже, арендованный дом в Фонтенбло, фамильный замок где-то в провинции. Его сын вечно на войне, а жена говорят, очаровательная была дама, дружила с Мадемуазель, бунтовала против Мазарини. Ушла в монастырь несколько лет назад, это при живом-то муже! С тех пор никто не может точно сказать, есть ли у него любовница. Безусловно, бордели или субретки важны для… О, он идет сюда! Мари, да улыбайся же, не стой как статуя Дианы!
Бал в честь приезда очередного иностранного посла был в разгаре, Мари-Аньес проводила его в компании подруг и прохладительных напитков. Нежно-голубое с перламутровым отливом платье широко открывало плечи, весьма сдержанно — грудь, дабы не заставлять хмурить брови королеву-мать и, судя по вьющимся вокруг ухажерам, было мадемуазель де Сансе весьма к лицу. Впрочем, как всегда. Жалованье фрейлины отличалось скромностью, но брат-иезуит не отказывал младшей сестре, если та просила денег на платье или туфельки. В следующий раз она купит шерстяное, медового оттенка, расшитое колосьями.
— Мадемуазель, ваше очарование ярче нашего солнца, а ваша юность дышит весной, — перед ней склонился серебристо-жемчужный маркиз, приглашая на куранту. Она приняла руку, весело подмигнув.
— Польщена, что моя весна вас радует, месье, но убеждена — вы столь же нежно любите и остальные времена года. Маркиза де Богре подает вам недвусмысленные знаки.
— Маркиза подождет, а вот ваш выпад о моем возрасте отнюдь не милосерден.
— Я не проявляю милосердия. Настоящим мужчинам не нужно, чтобы их жалели.

— Мадемуазель Весна! Что вы делаете у Лувра с такими испуганными глазами?
— Мадам де Ноай велела мне найти какую-то кондитерскую на улице Флери и принести засахаренные фиалки.
— Не подумав, что денег и экипажа у вас нет.
— Зачем вообще покупать их в кондитерской, есть же есть повар!
— О, моя милая девочка, вы так наивны. Задача высокородных, богатых дам не первой молодости - сделать жизнь юных и прекрасных девушек невыносимой. Вы думаете, что ночью читали в лицах пьесу Эврипида, потому что мадам де Варен любит стихи? Отнюдь! Главное - чтобы у вас испортился цвет лица. Полагаете, вас отправили за пирожными в такой дождь потому что мадам де Ноай пожелала откусить фиалку? Ваша задача насквозь промокнуть, испачкать платье, испортить прическу и вернуться с пустыми руками, дабы быть подверженной анафеме. Поверьте, я знаю двор и знаю наше очаровательное общество. Садитесь, мадемуазель де Сансе, съездим в кондитерскую. А по пути расскажете, как поживает мой кузен, его мулы, которые в свое время стоили мне неприятного разговора с принцем Конде, и многочисленное семейство моих дальних родственников.
— Таких ли уж дальних?
— С учетом королевских бастардов в нашем и вашем роду, а также, памятуя привычку моего деда сокращать родственные связи до слов «кузен», «кузина», с радостью сообщаю, что вы мне приходитесь внучатой четвероюродной племянницей. Тьери, трогай. Мадемуазель, умоляю, перестаньте вертеться, вы совершено не щадите мои чулки!
— Прошу прощения, дядюшка. Коль вы так добры и чутки, расскажите, чего мне следует опасаться при Дворе всегда, а чего — в первую очередь.

— Куда тебя несет, глупая девчонка! Ты понимаешь, что уже двадцать раз могла улететь в Сену, сломав по пути все кости? Кто гуляет ночью по Лувру, не зная, по каким закоулкам растыканы ублиетты?
— Ублиетты ведь были только в камерах, когда король Карл IX… Пустите руку, больно!
— Может, запомнишь наконец, что бродить ночами по Лувру категорически не рекомендуется без кинжала и шпаги?! О, дьявол! Теперь она направилась в сады инфанты! Да ты, хоть, слушала, чему я тебя учил?!

— Месье дю Плесси! Снова вы, и снова в карете!
— Сказал мадам де Ноай, что ваш брат заболел и я, ваш родственник, обязан доставить любящую сестру к одру несчастного. Поедемте, развлечете меня беседой о том, как ужасна молодость.
— И которого из моих братьев сразил коварный недуг?
— Любезная племянница, полагаете, я возьму на себя труд запомнить имя хоть одного из ваших братьев?

— Мари-Аньес, что за гадость вы заказали? Анжуйское с плохо прожаренным мясом - удел нищих мушкетеров! Рекомендую дорадо с лимоном и артишоками, а еще белое вино из Турени. Кстати, просветите меня, что вас заставило сегодня в присутствии мадемуазель де Монтале заявить, что месье Маликорн глуп?
— Светская любезность, не более того. Эти двое больше не вместе, в связи с чем мадемуазель де Монтале все утро честила месье Маликорна последними словами.
— С вашей стороны это была вопиющая глупость. Через неделю они снова помирятся, а ваши слова запомнятся надолго: мадемуазель Ора злопамятна, как голодный барсук. О, прелестные туфельки, рад, что пришлись вам по ноге. Желаете после нашего обеда посмотреть на Понт Мари? Говорят, этот мост назвали в вашу честь.
— Шутить изволите, mon cher oncle?
— Вне всякого сомнения. Еще оладий с абрикосами?


Мари-Аньес забавляли переходы от доброго дядюшки до злобного наставника. Маркиз дю Плесси был жесток и галантен, словоохотлив и резок, щедр не только на поучения, но и на подарки. Ей нравился его дом на Фобур-Сент-Антуан - темный и мрачный, но при этом уверенный и изящный, - как сам Анатоль, когда того одолевало дурное настроение. Нравилась манера повязывать кроат — всегда светло-серый, почти белый, как зимнее небо. Нравилось, как он целует ей запястье, и приходит ночью без предупреждения. Становилось тепло и ярко от прикосновения неожиданно жестких рук к шее, странно-горьких губ к бедрам, от его довольного смеха, когда она снова и снова рвала в клочья батист у него на груди.

Та осень разлетелась по Парижу желтыми листьями, рассыпалась колючими каштанами, разлилась едва теплым золотым солнцем. Она была безумной, странной, шальной и отчаянно счастливой. И, разумеется закончилась в одночасье.

Мари-Аньес ждала Анатоля в его комнатах в Сен-Жермен. Как всегда, для нее было постелено свежее белье, налито вино, доставлены пирожные и фрукты. Обернувшись простыней, девушка валялась на постели, развлекаясь мыслями о будущей охоте — ни один из фасонов амазонки, предложенных ей портнихой, не казался достаточно удобным, и в то же время женственным. Хлопнула дверь, по паркету застучали каблуки, тишину порвали громкие мужские голоса. За минуту до того, как в комнату ввалилась развеселая компания во главе с маркизом дю Плесси, она успела нырнуть под одеяло, по привычке, закрыв лицо еще и простыней.
— Никаких дам в возрасте! Ни за что! Только свежая и юная красота! — судя по голосу, маркиз был пьян, как сапожник, — вы, мессиры, вы все, изволили сомневаться? Желаете убедиться? Прошу вас!

Придворная осторожность заставила Мари-Аньес намертво вцепиться в шелк, закрывающий ей голову. Любовник, не тронув простынь, сорвал одеяло с девушки и задрал ей сорочку до шеи. На секунду в комнате воцарилась тишина, после чего раздался свист, аплодисменты и одобрительное улюлюканье. Сквозь тонкую ткань, закрывавшую лицо, она увидела, как маркиз раскланялся и сделал приглашающий жест.

— Посмотрите, господа, потрогайте, оцените! Кто скажет, что этой очаровательной кукле больше двадцати лет? Какая кожа, какая грудь, а как прелестны ножки! Говорю вам откровенно, большего наслаждения чем…

Следующие несколько минут, когда под аккомпанемент чувственных воспоминаний ее тело гладили и щипали мужские руки, Мари-Аньес считала от тысячи к единице, больше всего боясь, что почему-то заледеневшие пальцы дрогнут и скользкий шелк сползет, открыв лицо.

Потом она еще долго лежала, ужасаясь от мысли, что ушли не все, и рядом с Анатолем, молча наполняющем стакан, притаился какой-нибудь его приятель. Страх бился в ступнях и коленях, было стыдно встать, чтобы тут же рухнуть на пол, к начищенным мужским туфлям с бантами.

Закусив губу, она, наконец, выбралась из кровати, не отводя глаз от пьяного любовника оделась, причесалась. Присев на корточки перед Анатолем, нежно взяла его ладони в свои и ласковым голосом прошептала:
— Если ты кому-нибудь расскажешь обо мне, я заплачу поэтам с Нового моста, и весь Лувр будет засыпан памфлетами о том, как блестящий маркиз дю Плесси покупает средство для увеличения мужской силы у Вуазен, потому что иначе его стручок больше похож на сморчок.


— Всего доброго, месье дю Плесси, — Катрин протягивала маркизу руку для поцелуя, — была рада нашему знакомству.
— Искренне счастлив, мадам княгиня. Мадемуазель де Сансе?
Мадам Монако уже исчезла за дверями, когда Плесси-Бельер вывернул кисть Мари-Аньес так, что та едва удержалась, чтобы не закричать.
— Ходи и оглядывайся, девчонка, я тоже о тебе кое-что знаю! — голубые глаза полыхнули льдом, красивые губы презрительно изогнулись подковой. Бывшая фрейлина вырвала руку и вскинув голову, вышла из кабинета. "Твоя жизнь в опасности", вспоминала она, в одиночестве спеша по полутемным коридорам.


Из кабинета княгини Монако слышался раздраженный звон, оглушительный треск и возмущенный грохот. Мари-Аньес, увернувшись от очередной разбитой вазы, с усмешкой подумала, что Катрин, при всей ее выдержке на людях, эмоциональна как дитя.
— Этот… Этот… Этот!!! — по стене, затянутой дамасским шелком, маленькими солнышками покатились осколки новых бокалов.
— Мадам, кто именно вас расстроил? Господин Монако? Его Величество? Ваш отец? Ваш кузен?
В камин полетел графин с вином.
— Поняла, кузен. Но, сударыня, месье де Лозен - человек веселого нрава, он любит пошутить.
— Когда это не касается меня! — карие глаза под идеально ровными бровями могли поджечь пару костров на Гревской площади, — Его ревность возмутительна! При том, что сам он сейчас развлекается то ли с Суассон, то ли с Монтеспан, как смеет лишать меня внимания нашего монарха?
— О, Его Величество вновь обратил на вас свой солнечный взор? Примите мои поздравления, я убеждена, что на месте мадам де Монтеспан…
— Не упоминай при мне эту шлюху! — Катрин брезгливо оглядела то, во что превратила свой кабинет, вытерла руки и поправила волосы, — пойдем в сад и вели здесь убрать!
Сад княгини напоминал Мари-Аньес хорошо решенную арифметическую задачу. Дорожка по центру, симметричные газоны, высаженные геометрическими орнаментами цветы, выстриженные конусами кусты, обкорнанные в форме шаров деревья. Казалось, даже белки прыгали здесь по четко обозначенному маршруту. Впрочем, Катрин все нравилось, а Мари-Аньес предпочитала свою комнату и веранду.
— Итак, девочка моя, ты ведь помнишь, что я пользовалась вниманием короля до этого мерзкого заточения в монастыре? Теперь, покинув нашу святую обитель, я, разумеется, не могла претендовать на то, что наш сиятельный монарх вспомнит обо мне, да и не слишком расстраивалась по этому поводу. Однако неделю назад мне было передано приглашение посетить тот самый кабинет.
— Ваше Сиятельство встречались с Его Величеством в кабинете?
— Во всяком случае, та комната его напоминала. Роскошная, строгая - прекрасное убранство, множество книг, - вот только путь к нему лежит через темные, смрадные коридоры для слуг, где, если не уцепиться за Бонтана, можно рухнуть и сломать себе ногу. Но я мужественно терпела эти неудобства, была невозмутима, никому не открывала тайну, ведь я действительно любила короля! Он приглашал меня к себе каждый день, Бонтан провожал меня, открывал дверь и ждал. Ключ Король оставлял в замке сам. Но сегодня случился этот нелепый фарс! Представьте себе, когда мы пришли, ключа в замке не было! Людовик ждал за дверью, а мы не знали, что делать! Бонтан предположил, что Его Величество запамятовал, постучал, сказал, что войти невозможно. Король разозлился, заявив, что оставлял ключ в замке, и представления не имеет, о чем ему толкуют. Я не припоминаю ничего более нелепого и смешного, чем этот разговор через запертую дверь! Какой-то жалкий кусок дерева не давал нам с Его Величеством осуществить наши желания! Он пытался, но не смог открыть замок со своей стороны, раздраженно пожелал мне всего хорошего, и за дверью воцарилась тишина!
— Но, мадам, это скорее забавно…
— Забавно? Государь разгневался не на шутку, у него, наверняка, возникли подозрения о моем тайном любовнике, а такого не прощают.
— Возможно, граф де Лозен не имеет к этом нелепому происшествию отношения.
— О, умоляю вас! Он прятался рядом, в отхожем месте и хихикал над нами! Уже через час весь Двор рассказывал эту преуморительную сплетню, правда, не называя имен. Сцена для комедии господина Мольера — любовник томится за дверью, красотка ждет в коридоре, слуга ищет ключ, а ревнивец с наслаждением наблюдает, посмеиваясь в кроат! — Катрин устало опустилась на скамью из флорентийского мрамора, разрывая в клочья очередной батистовый платочек, — это мерзко, как же это мерзко! Я никогда не прощу кузена! А Его Величество никогда не простит меня! Мне так будет не хватать его силы, его ласк и …
Мари-Аньес успокаивающе положила руку на плечо княгини. Удивленная таким неподдельным горем, девушка даже не пыталась понять, чем оно вызвано: любовью к одному мужчине, ревностью к другому или уязвленным самолюбием. Скорее всего, здесь была гремучая смесь, приправленная злостью и голодом, - Мари-Аньес давно заметила, что, когда Катрин лишали привычной трапезы, она рыдала, даже увидев маленькое пятнышко на шемизетке. Вот и сейчас, злые слезы уже катились по щекам, пробивая дорожки на белилах. Ох, а ведь вечером Катрин должна быть у Мадам, красные глаза и распухший нос не поднимут княгине настроение!
— Катрин, хотите расскажу историю о Его Величестве, графе де Лозене и двух сообразительных девушках? — решительно выдвинула подбородок бывшая королевская фрейлина, — уверяю, вам понравится!
Дочь маршала Франции повернулась к компаньонке, горя желанием услышать новую сплетню.
— Как вам известно, наш Король порой не брезговал бегать по крышам и спускаться в покои к фрейлинам. Девушки, помня о необходимости блюсти репутацию, не могли кричать, ведь дверь справа вела в опочивальню королевы, а дверь слева — в спальню госпожи де Ноай. Впрочем, мне знакомо мало девушек, которые бы желали кричать, когда их навещал Его Величество. Разве что от радости. И вот одна из фрейлин, мадемуазель Ла Мот-Уданкур, привлекла нашего монарха. При свете дня это была прелестная дева с рыжими волосами и веселыми веснушками, которые закрывали следы оспы на ее лице. В темноте мадемуазель была очаровательно белотела и весьма натурально смущалась, когда в ее постель попадал мужчина, не предназначенный бедняжке в мужья. Говорят, короля привлекало именно это качество.
Однако, в комнате с Ла Мот-Уданкур, как велят правила, ночевала вторая фрейлина, и потому Его Величество всегда брал с собой приятеля. Чаще всего — графа де Лозена. Эти веселые деньки продолжались около недели, пока девушки не обменялись мнениями о достоинствах своих ночных кавалеров и не решили ммм… измерить их. Но чтобы не было соблазна обмануть друг дружку, в тот вечер они поменялись кроватями, натянули чепцы, пряча волосы и зашторили единственное окно в комнате.
Катрин расхохоталась, вытирая слезы остатками носового платка.
— И как же они измеряли это… достоинство?
— Длина ладони, мадам.
— А мужчины не заметили подвоха?
— Мужчины редко помнят лица тех, кого укладывают на спину, сударыня, — усмехнулась компаньонка, обрывая цветы на ближайшей клумбе, — в любом случае, дамам так понравилось эта забава, что следующую неделю они продолжали в том же духе.
— И у кого же достоинство оказалось… весомее? — в глазах княгини Монако прыгали веселые бесята, щелкающие хвостами.
Мари-Аньес бросила цветы, оглянулась и торопливо прошептала имя на ухо приятельнице, заставив ту согнуться в приступе буйного хохота. Глядя как искренне веселится мадам, слушая старую историю, Мари невольно вспомнила все сплетни, которые ходили при Дворе о ней.

Пять - четыре - три - два - года назад.
Лувр, Сен-Жермен, Фонтенбло, Дворец Тюильри, Пале-Рояль, Сен-Клу
— Господа, верны ли слухи? При Дворе наконец-то появилась продажная женщина, а не наши вечные ломаки?
— Мой дорогой глупец, вы полагаете, что мадемуазель де Сансе продажна? Что ж, попробуйте ее купить.
— Ну, у меня есть сотня ливров…
— Спрячьте деньги, невежда! Прелесть мадемуазель, сударь мой любезный, именно в том, что она не берет монетами, ах, если б все было так просто! Чтобы завоевать ее благосклонность на пару часов, вам придется напрячь воображение и смекалку! У этой очаровательной фрейлины весьма своеобразные фантазии!
— То есть?
— Ну, например, мне пришлось отвезти ее в полночь к Самаритянке. Мадемуазель желала увидеть, как у башни встретятся монах, проститутка и белая лошадь. Самое забавное, что ночь с той же проституткой мне бы обошлась дешевле, чем подкуп подруг мадемуазель де Сансе, которые умудрились скрывать ее отсутствие до рассвета. А монаха я просто напоил, наши святые отцы такие сговорчивые!
— Моим условием было опозорить одну замужнюю даму. В течении недели слуга привязывал к порогу ее дома моего коня с гербом на попоне в то время, когда ее муж отсутствовал, а дама добродетельно вышивала. Наконец, до супруга дошли сплетни, и он отправил мадам в провинцию. Мадемуазель де Сансе смеялась, как ребенок.
— А мне она велела танцевать с кастаньетами старинный испанский танец. Я отказался, заявив, что никому не позволю поднимать себя на смех, и мадемуазель немедленно согласилась провести со мной ночь.
— Согласитесь, господа, это все безумно забавно! Без мадемуазель жизнь при Дворе потеряла бы свою остроту!
— Замолчите немедленно, вы все! Мадемуазель прелестна, она - ангел, посланный на землю, и оклеветанный вами!
— Что это еще за милое провинциальное чудо? Ангел, мальчик мой, конечно ангел. Загляните в бордель на улице Глатини, ваш ангел бывает там по полудням.


Мадемуазель де Сансе очнулась от того, что ее чуть ли не трясли за плечи. Катрин склонилась над компаньонкой, пристально вглядываясь той в глаза.
— Мари, ну что ты задумалась? Я говорю, что, конечно же прощу Лозена! Он сотворил безумство, но это было из ревности, а значит, он любит меня, иначе не старался бы так сильно и больно задеть! Я прощу, потому что люблю его так, как не люблю никого на этом свете. Многие люди порицают мое чувство, многие осуждают меня за него, но никто не может знать, каким бесконечным очарованием наделен этот человек, как он обращается с любимой женщиной, разумеется, пока любит ее. О, я обладаю некоторым жизненным опытом, но никогда не испытывала ничего подобного. Пойдем обедать, я слышала, как повар говорил о спарже, соусе, но главное — о прекрасных паштетах!

Три года назад. Париж. Улица Глатини
В борделе на улице Глатини можно было снять комнату, заказать обед и прекрасно выспаться. Это маленькое, уютное местечко дамы и шевалье часто использовали для встреч, закрывая лица масками и щедро снабжая хозяйку золотыми монетами. Мадам Алтея была прекрасно воспитана, жгуче черноволоса, а главное — держала прекрасного повара. Мари-Аньес обожала его паштеты и, когда позволяли придворные обязанности, приходила к девушкам пообедать. Никаких клиентов - только отдых. Мужчин хватает и при Дворе.

Молодой человек в маске, с которым она столкнулась в зале у мадам в тот день, был высок, строен, светловолос и, несомненно, красив. Заворожило Мари-Аньес вовсе не это. В свои двадцать лет она знала множество мужчин. Отчаянно жадных и иронично-сдержанных, бесконечно уверенных в себе, своих талантах, и полностью безразличных к девушке, которую этими талантами одаривают. Щедрых и ласковых, ярких и безликих, обжигающе холодных и леденяще-жарких, все отдающих и всего требующих. Но ни один из них не видел женщину, сколько бы он на нее не смотрел. Этот видел. И ей стало интересно, что именно.

В любви он был приятен, стремителен и отстранен. После, задумчиво рассматривая девушку, завернувшуюся в длинные темные волосы и сверкавшую на него насмешливыми зелеными глазами, он обронил, что готовится к экзамену по теологии в Сорбонне.
— Планируете купить аббатство или вступить в ряды мальтийских рыцарей, а к продажным женщинам пришли познать плоть? — Мари-Аньес сложила ноги по-турецки, не отрываясь от его пристального взгляда.
— Хотел понять, отрекаюсь ли я от женщин из страха, который они внушали мне, — юноша сосредоточенно натягивал сапоги.
— Разве мы внушаем страх?
— Раньше да. Теперь — сочувствие, — блондин смахнул с сапог пыль уголком покрывала и поднял на девушку глаза.
Он смотрел так прямо, так подкупающе ласково, говорил так искренне, что Мари-Аньес захотелось погладить его по голове.
— Женщины хрупки, а их положение ужасно перед искушением, ведь смысл жизни для неопытных сердец зачастую имеет вкус поцелуя.
— Вам-то откуда знать, я вас не целовала, — девушка прикусила улыбку, — уста, будущий святой отец, нам даны для молитв и клятв в верности, потому я никогда не целую в губы. Но не будем об этом. Что же по-вашему, означает слово «женщина»?
— Совращение, слабость и осуждение. Женщины знают это о самих себе, а мы — о женщинах. Я помолюсь за вас и за ваших сестер, мадемуазель, — он надел маску и поклонился.
— Конечно, сударь, — кивнула фрейлина.
— Платить мадам или ...вы возьмете? - слегка запнулся будущий слуга Господа.
— Оставьте, месье. Примите этот опыт как подарок.
«Я снова ошиблась, потакая своим иллюзиям, — со вздохом подумала Мари-Аньес, растягиваясь на кровати, — это обыкновенный фанатик, отрицающий плоть, любовь и тот факт, что женщина может быть человеком. Добр, чуток, но рано или поздно сожжет пару деревень в стремлении сделать выбор между любовью к жизни и любовью к истине. И вовсе не так красив, как показалось — слишком хищные зубы, они его портят».


В огоньках свечей мерцала жаккардовая парча, расшитая жемчугом. При каждом движении ткань играла всеми оттенками серебра, открывая в нижние юбки, украшенные аппликациями из белоснежного бархата. Шемизетка, вышитая серебряной нитью, перекликалась с присборенными рукавами рубашки, расшитыми в том же духе, талию охватывала цепь из прекрасных камей на зеленом хризолите, к волосам крепился капюшон изумительной работы, усыпанный барочным жемчугом. Платье вызывало в памяти струящийся под светом луны ручей, и Мари-Аньес с ее хрупкой, фарфоровой красотой была в нем неотразима.
— Поразительно, — голос Катрин звучал глуше, она не могла оторвать глаз от тонкого девичьего силуэта перед зеркалом — сюда нужно ожерелье, и вы готовы к балу. Примерьте мой жемчуг, хотя, нет, его на платье и без того в избытке. Бриллианты?
— Изумруды, — Мари-Аньес рассматривала себя в полированной амальгаме с улыбкой, воскрешающей в памяти лесных фей, — бриллианты слишком холодны.
— А изумруды подходят к вашим глазам. Прекрасный вкус, дитя мое. Я говорила, что месье Савари прислал мне новые духи? Я очень довольна — сандал, апельсин и мускус. Прелестное сочетание, яркое, но не вульгарное как та отвратительная вербена. А аромат розмарина делает запах теплым.
Девушка, не слушая княгиню Монако, проводила кончиками пальцев по щеке, бровям и губам, поправляла черные волосы, усыпанные серебряными лютиками и подснежниками, поворачивала голову, чтобы лучше рассмотреть серьги, похожие на перламутровые раковины.
— …и потом мне заявили, что… Мари, вы меня вообще слушаете?
— Простите, мадам, — младшая де Сансе повернулась спиной к зеркалу и улыбнулась, — я не поеду с вами на бал. Хотела остаться дома и почитать.
Неуловимым жестом она достала носовой платок, из которого вытряхнула на туалетный столик письмо, полученное ею в монастыре и подписанное буквой «А».
Холеные пальцы в кольцах стиснули баночку румян, но лицо мадам Монако не дрогнуло.
— Давно догадались?
— Что письмо написали вы, никакая опасность мне не грозит, ведь вам просто скучно? В монастыре, когда, собирая вещи, обнаружила, что моя шкатулка пуста. Там были личные письма, верните их, мадам.
Катрин не глядя, выдвинула ящик и швырнула на стол тощую пачку бумаг, перевязанных обрывком тесьмы.
— Не могу сказать, что ваша жизнь была захватывающе интересной, моя милая девочка. Всего-то несколько скудных записок от папаши-овцевода, скучные наставления иезуита и отписка вашей сестры. Вот записки от маркиза дю Плесси меня повеселили. Он и правда прислал вам шерстяные чулки, вышитые ирисами?
— Он был пажом, помнил, как холодно стоять на сквозняках Лувра в ожидании монарших особ, — пожала плечами Мари-Аньес, постукивая ногтями по бумаге, — надеюсь, вы достойно отблагодарили сестру Терезу? Кажется, говорили, что она крадет вино для причастия? Уверена, ей не привыкать рыться в чужих вещах.
— Так и есть, — улыбнулась Катрин, растирая румяна по скулам, — как и мне — подделывать почерк. В детстве мы развлекались так с братом и кузеном. Однако, неужели лишь пропажа писем натолкнула вас на мысль об обмане? Я уверена, что придумала прекрасный план!
— Прекрасный, Ваша Светлость. И я бы обязательно поверила этому письму, ведь я очень хотела поверить. Если бы не одно обстоятельство.
— Какое же?
— Я точно знаю, что мой сын мертв.
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Шесть месяцев назад. Апрель 1666 год. Вильнёв-сюр-Гравуа
Закрыв лицо маской, Мари-Аньес шла к Вуазен, трясясь от ужаса, толком не зная, чего боится сильнее — будущей боли, возможной смерти или того, что о беременности узнают при Дворе. Она сама не понимала, почему спохватилась так поздно — по подсчетам, срок уже был около шести месяцев. Девушка высчитывала безопасные дни по луне, пила микстуры, использовала снадобья пропитывая корпия для интимных повязок, оценила достоинства теплой ванны и множества иных вещей, нашептанных приятельницами и торговцами аптек. Как могло такое случиться? Не иначе как Божья кара — Господь и все его ангелы решили наставить блудную овцу на пусть праведный. Но как бы праведно не было родить внебрачного ребенка в глуши Пуату и остаться там навсегда, вышивая с тетушками и расчёсывая хвосты отцовским мулам, она не пойдет на это. К Вуазен с этой же проблемой ходила Артаньи, у нее, по слухам, рожала Суассон, так что Мари-Аньес де Сансе де Монтелу окажется далеко не в худшей компании.

В комнате с ярким светом ей дали выпить какой-то жгучей гадости, велели лечь, задрать юбку и молчать. Она вцепилась в кровать так, что посинели пальцы, и хотела привычно замотать голову, но не увидела простыни.

Плоть рвали, тянули, резали, но больно не было. Словно не с ней. Еще несколько точных движений, перед глазами мелькнуло неподвижное хилое тельце, головенка со светлыми волосами, хриплый голос буркнул: «не дышит, неси, она скоро придет», чьи-то руки обернули ее ребенка голубой тканью. Мари проводила глазами клочок фланели цвета неба, прежде, чем потерять сознание.

Она очнулась, задыхаясь, - на лицо лили воду из ведра. Молодая, красивая девушка тряхнула ее за плечи, подняла с пола - и откуда силы у этой былинки?, сунула резко пахнущую тряпку.
— Зажми между ног, сейчас зажми, а то никакой священник не поможет, за час сгоришь. И вот еще, пей по глотку каждые два часа, — в руках оказался флакон, — а теперь ступай поскорее, не до тебя.

Обернувшись плащом поверх мокрого платья, Мари вышла в коридор, чуть не наткнувшись на пару в черных плащах и масках. Мужчина придерживал свою даму под локоть, они оба приникли к дверному окошку. Не в силах сдвинуться с места, Мари-Аньес стала с другой стороны, прижавшись горячим лбом к холодному дереву. Шевалье не обратил на нее внимания, дама, бросив взгляд сквозь маску, подняла воротник плаща, словно отгораживаясь. На воротнике из черного бархата была вышита золотая ящерица, держащая в лапах какую-то ветку. Чей-то герб? - лениво подумала Мари-Аньес, - или просто для красоты? Сделала усилие, чтобы оторвать голову от двери и, наконец, выйти на воздух, как за дверью загорелись свечи. Чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, она смотрела на комнату, изодранную кривыми тенями, котелок, плюющийся сизым паром, обнаженную женщину в маске, косоглазого монаха, за которым летал требник. Мари-Аньес шаталась, царапая ногтями стену, не в силах закрыть уши ладонями — пели как в церкви, и это пение было страшнее всего. А потом она увидела головенку со светлыми волосами, торчавшую из голубой пеленки.

Она не поняла, что произошло, - в дыму мелькнул нож, раздался влажно-булькающий звук, что-то темное полилось женщине на живот. Запах и без того невыносимый, стал еще тяжелее — тошнотворная сладость крови смешалась с ладаном. Труп новорожденного бросили на пол, священник с изуродованный лицом, не глядя, оттолкнул его ногой. Опустив глаза, Мари увидела по ту сторону двери крохотные пальчики, слипшиеся волосы на запрокинутой голове, тонкую шейку с крупным красным родимым пятном, по форме напоминающим подкову.

Громкий шепот рядом привлек внимание. Женщина хотела уйти. Мужчина был против.
— Знаете, сколько денег я заплатил, чтобы просто посмотреть на это мерзкое действо? Заметьте, мы с вами ничего не делаем, не просим предсказать будущее, открыть тайну сокровищ или причаровать Короля. Просто смотрим. Вспомните, радость моя, сам Месье велел везти Вуазен к себе в Сен-Клу, он желал, чтобы ему показали дьявола. Хотите вина, кузина? Как же здесь жарко.

Из кармана плаща он достал флягу, открутил зубами крышку. Его спутница чуть выше подняла свечу в ту минуту, когда мужчина раздраженно оттянул воротник плаща и камзола. На шее мелькнуло красное родимое пятно, похожее на подкову.

Мари-Аньес качнулась, хватая воздух и чувствуя, как по ногам потекла кровь. В глазах застыл клочкастый туман, серый и мерзкий, набился в горло, в пальцы, в голову, наверное, потому так трудно дышать, смотреть и шевелиться.

Фрейлина королевы-матери вышла в сад, прижалась к дереву, сплевывая горечь, желчь и рвоту, которую не могла преодолеть, как ни старалась. Стоило лишь вспомнить родимое пятно на шее, как девушку снова переламывало пополам. Так символично: родители вместе дали жизнь, родители вместе смотрели, как эту жизнь отняли. Закинув голову, она бездумно уставилась в темно-синее небо, лениво удивляясь, почему глазам так больно, а губам солоно. Потом бросила на землю полученные от Вуазен повязки и флакон, потуже затянула шнурки на плаще и медленно направилась к семинарии иезуитов. Кажется, туда идти около часа. Нельзя, чтобы ее нашли здесь, когда она умрет.


Катрин раздраженно повела плечами, укутанными бледным золотом валансьена. Умопомрачительное сочетание вышитого драгоценными камнями кораллового бархата с изысканным кружевом казалось Мари-Аньес достаточно шикарным даже для бального туалета, но мадам старательно вешала на шею пять рядов жемчуга и украшала запястья чеканными браслетами с рубинами.
— Мари, послушайте. Соглашусь, это письмо было не совсем удачной шуткой, возможно, вам даже пришлось пережить несколько неприятных минут. Но вы сами виноваты — были так загадочны и молчаливы, а в монастыре так скучно! Признайте, если бы я силой не вытащила вас из благочестивых стен, вы бы задохнулись от тоскливых обязанностей и мерзкой подбородочной ленты, которая, к слову, совсем вам не идет! И согласитесь, я была добра к вам, озаботилась вашей судьбой, а положение моей компаньонки предоставляет невиданные ранее возможности! Мой гардероб, мой дом, мои связи к вашим услугам! Очень жаль, что министр де Ломени решил удалиться от света, но он же не последний мужчина при Дворе! Их сотни, молодых, красивых, богатых, или пожилых и бедных, если уж вам так хочется, — торопливо исправилась княгиня, увидев гримаску на лице собеседницы.
Мари искренне рассмеялась, взяла из рук Катрин гребень для волос и начала укладывать густые каштановые пряди, отливающие золотом.
— Я рада, мадам, что вы остаетесь верны «чудачке», ведь, помнится, эта прическа сотрясала Двор не один месяц и была названа в вашу честь? Она идет вам гораздо больше, нежели мадам де Монтеспан вся сотня ее мелких локонов, от которых Атенаис похожа на овцу, — Мари-Аньес разделила волосы на прямой пробор и продолжала, не меняя тона, — И я от души благодарна Вашему Сиятельству за доброту и предоставленную мне возможность еще раз подумать и принять решение. Ваша шутка была жестокой, но в то же время лестной — пойти на такие изощренные уловки, чтобы заполучить себе компаньонку… Вы потратили время и фантазию на мою скромную персону, это тронуло меня и придало решимости попробовать вернуться в мир. Не стану лукавить: отправившись в монастырь я отнюдь не была уверена в том, что желаю стать невестой христовой. За серыми стенами я продолжала скучать по обществу, развлечениям, платьям, мужчинам и новым впечатлениям. Я и теперь не уверена, что хочу посвятить себя службе во имя Всевышнего, но твердо убеждена, что не желаю возвращаться ко Двору. Предел мечтаний — комната побольше, платье поярче, любовник поискусней. Основная цель — табурет или опочивальня Короля. Главная задача — пощекотать нервы, хоть поединком, хоть визитом на черную мессу. Люди сильные, яркие, богатые, такие как вы, мадам, не просто сохраните себя здесь, вы получите удовольствие от схватки, даже если она закончится поражением, ведь вам есть чем подсластить неудачи. А такая девушка как я, увы! — Мари-Аньес легко накрутила тонкую прядь пальцами, улыбнувшись без тени сожалений.
— На мой взгляд, вы, милая, слишком сгущаете краски, — Катрин прищурилась, приглаживая мизинцем брови, — ваш грех, безусловно, ужасен, но ведь теперь вы знаете, что нужно быть осторожной в любви и не допускать беременности. В крайнем случае — родите, отдадим в провинцию или в Италию — прислуживать моим детям. Господин Монако будет в восторге. Или можно выдать вас замуж.
— Мне не выйти замуж без солидного приданого, и это не та сумма, которую я смогу принять от вас, мадам. Я не желаю возвращаться на развалины нашего семейного замка, чтобы вышивать, как тетушки, не могу предать дворянство и отправиться составлять духи с месье Савари, у меня недостаточно денег, но главное — ума и таланта, чтобы податься в куртизанки.
Девушка поправила в волосах княгини ленты, усыпанные на концах мелкими алмазами, привязала сбоку длинную буклю и перекинула ее на грудь.
— Взгляните, так хорошо?
— Очаровательно, дитя мое, — кивнула княгиня Монако, приклеивая мушку, — что там за шум?
— Думаю, прибыл месье де Лозен, чтобы сопровождать вас на бал.
— Пусть войдет. Мари, подумайте! Весьма вероятно, я скоро поеду в Италию, вы могли бы отправиться со мной!
Дверь с треском распахнулась, и Пегилен де Лозен в сиреневом камзоле, расшитом серебром, промаршировал красными каблуками по персидском ковру, окинул присутствующих дам недовольным взглядом и возмущенно нахмурился.
— Кузина, вы все еще не готовы?
— Пять минут, мой милый Пегилен. И ждите меня внизу, я не давала разрешения подниматься в свою комнату. Мари, ступайте и подумайте еще. Попросите, чтобы графу де Лозену принесли прохладительного.
— Маркизу, кузина, уже маркизу! — гордо махнул париком Лозен, — Милость от Его Величества. Позвольте, милая крошка, я придержу двери. Смотрю, Катрин расщедрилась на это прекрасное платье? Убежден, на балу все взгляды будут обращены только на вас.
— Безусловно, дорогой маркиз, — кивнула Мари, выскользнув в коридор, — ведь при Дворе всем известно, что это свадебное платье княгини Монако. И все придворные, обратив на меня свои взгляды, с восторгом станут обсуждать компаньонку мадам, которая донашивает ее обноски.
— Я всегда знал, что вы умны, мадемуазель де Сансе, — подмигнул новоиспеченный маркиз, расчесывая усы гребешком.
Мари-Аньес кивнула и поправила встрепанное кружево рубашки так, чтобы жабо прикрыло крупное родимое пятно в форме подковы на шее Пегилена.

Шесть месяцев назад. Апрель 1666 года. Церковь иезуитов
Она очнулась в каменной келье, у изголовья слабо чадил ночник, пахло травами, пылью и почему-то молоком. Мари смутно помнила высокие ступени семинарии, у которых лежала, обняв себя руками, рваную молитву, которую шептала, чувствуя, как кровь толчками покидает тело и странную, блаженную пустоту, когда поняла, что умирает. Нужно было просто уснуть, а когда она откроет глаза, вокруг будут черти, пламя и котлы. Ничего иного младшая дочь обедневшего барона не заслужила.

Глаза медленно привыкали к полутьме, Мари вглядывалась в огромную тень от распятия, дрожащую на стене, и смахивала ресницами невесть откуда взявшиеся слезы. Рядом расплывались очертания женской фигуры в темном платье, белел воротник сутаны, шелест ткани мешался с негромкими голосами. Почему она различает движения шелковых юбок, но не слышит, о чем говорят эти двое под гигантским распятием?
— Полагаю, при Дворе она сменила немало любовников. Ты знаешь, кто отец этого ребенка?
— Думаю, что этого не знает и сама Мари-Аньес, — ответил резкий голос брата.

Слезы высохли, губы привычно усмехнулись. Почему она осталась жива — шла слишком быстро, совестливый брат сумел спасти грешницу, или это промысел Божий? Где у святых иезуитов простыня, чтобы замотать голову и не слышать «… выкидыш … тайные роды …. маленькое живое существо ….постыдные обычаи… бесчеловечные преступления»

Они правы, ее брат и эта смутно-знакомая женщина. Они во всем правы. То, что она прекрасно знает, кто отец ребенка, не оправдает ее в их глазах. На миг стало горько и обидно, как в детстве, когда тетушка растолкала ее, сообщив, что мать умерла, и Мари-Аньес должна помочь обрядить покойницу. Ее не обняли, не пожалели, лишь сдернули с кровати, сунули в руки платье и велели поторапливаться. Почему вспомнилось то утро, ведь сейчас ночь? И почему она продолжает слышать эти голоса, если не желает их слушать?
— … страшная пропасть … законами … поступками. Задача Церкви указать истинный путь …
Интересно, кто эта женщина? Повитуха? Неужели Раймон пренебрег приличиями и сумел привести в семинарию повивальную бабку, ради того, чтобы помочь сестре?
— Ты — как алмаз, … Не знаю, какие ошибки ты совершила за те годы, пока мы все считали тебя пропавшей без вести, но я убежден, что, если ты их и совершила, то лишь потому, что не могла действовать иначе. Ты похожа на бесхитростных бедняков, Анжелика, — грешишь, сама того не понимая. В отличие от …
Она прикусила губу. Анжелика. Конечно же. Что ж, хорошо, что это она. Хорошо, что в семье есть достойная дочь, которая грешила лишь потому, что не могла поступать иначе. В отличие от Мари-Аньес.
Перед глазами дрогнула гигантская тень креста, девушка вдохнула запах ладана и воска, и вновь потеряла сознание.




Сентябрь 1666 года. Париж. Монастырь кармелиток
— Итак, вы вернулись, дочь моя.
— Да, матушка Селеста. И я тверда в своем желании принять постриг.
— Вы ведь понимаете, что ваши поступки не способствуют доверию? Побег с мадам Монако отнюдь не удивил меня, а вот возвращение… Уверены, что хотите прийти к Господу нашему? На мой взгляд, вам для этого не достает душевной склонности, а если это так, то к чему принуждать свою природу? Поймите меня, Мари-Аньес, оплаченный взнос все равно останется в моем кошельке, а выдворив вас за дверь, я смогу избежать головной боли, вспоминая все неприятности, вами доставленные.
— Понимаю, матушка. Я молю о снисхождении к моим прошлым прегрешениям.
— Не уверена, что могу отказать, дитя мое, ведь Господь завещал нам прощать. Но прошу вас, объясните, почему вы желаете остаться?
— Я всегда ждала и всегда боялась. Ждала, что семья поймет и оценит меня, но, боясь разочаровать их, не сделала ни шагу навстречу сестре и братьям. Ждала, когда сама смогу полюбить, но, опасаясь одиночества, проводила время в чужих постелях. Ждала, когда наберусь храбрости и скажу одному мужчине о том, как он мне дорог, но от страха, что буду ему не нужна, упустила возможность. Я устала бояться, матушка. Я хочу любить. Научите меня любить Бога.
— Но почему Бога, Мари-Аньес?
— Потому что только Он никогда не отвергнет меня.
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Сильно! А вот с Раймондом вопросы - сам сестру втравил в это все, но уверен, что в отличии от старшей замужней Анжелики, которая не ведает, что творит, младшая должна облико морале блюсти? Или он же с ней беседу провел, все налажено [Изображение: reklama-no_smiles_smajlik-prava.gif]
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Светлана пишет:
цитата:Сильно! А вот с Раймондом вопросы - сам сестру втравил в это все, но уверен, что в отличии от старшей замужней Анжелики, которая не ведает, что творит, младшая должна облико морале блюсти? Или он же с ней беседу провел, все налажено
Мне кажется, скорее второе. Как любящий брат он позаботился, помог. Как иезуит - о морали напомнил. А дальше уже у каждого свои шишки, ответственность тоже своя... У него мог быть прицел хотя бы на "неравный" брак, а ля вариант Ортанс с Фалло - девочка-то у нас общительная, видная, все зависело от нее. Заметьте, шанс мы ей дали - нужные связи у нее появились. Но, увы, увы, hélas, как говорят французы. Жаль девчулю [Изображение: eireniragat_3sl.gif]
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Да браком не девочка должна была заниматься, а родители, вот в чем проблема.. Ортанс прокурора и Анж графа не сами нашли[Изображение: eireniragat_19podm.gif] Но тогда бы двора могло и не быть, обычная скучная жизнь .. Анжелика, кстати, как дама опытная, первым делом о браке (втором) подумала, двор уже потом, с прикрытыми тылами. 17 век[Изображение: eireniragat_5sm2.gif]
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Светлана пишет:
цитата:Да браком не девочка должна была заниматься, а родители, вот в чем проблема.. Ортанс прокурора и Анж графа не сами нашли Но тогда бы двора могло и не быть, обычная скучная жизнь .. Анжелика, кстати, как дама опытная, первым делом о браке (втором) подумала, двор уже потом, с прикрытыми тылами. 17 век
Так Ортанс брак был устроен с помощью третьей стороны, там заслуга родителей только в том, что дали добро. По сути, Катюха могла сделать для Мари-Аньес то же самое, сведя с нужным человеком и распознав взаимовыгодную сделку, а Раймон - человек не светский, у барона знакомых было совсем мало вне родной провинции, оказать дочери "браковспоможение" при таких исходниках и с учетом полного отсутствия приданого крайне сложно.
Если бы первый муж Анж скончался при других обстоятельствах, спокойно бы она себе жила со статусом вдовы, кучей денег, титулов, передающихся по наследству, и недвижимости. Но у нее была попрана в том числе дворянская честь. Однако, на второе обстоятельство Мари-Аньес было плевать с высокой секвойи, что делает ее автоматически счастливее тетушек-бесприданниц.
Кстати, у них в семье прецедентов "забивания на свое происхождение" было минимум 3 - Жосслен, Гонтран и М-А. Благо, хоть у первого все сложилось неплохо...
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Вдова - да, могла жить спокойно, удобный статус, особенно, если деньги есть. Та же Анж после смерти Филлипа о браке и не думала, смысла не было. А вот девице жить гораздо сложнее, Мари-Аньес и хлебнула сполна. Жалко девчонку, хотя, кто знает, может, и не худший вариант... И кстати, сами девушки выдаче замуж не слишком то радовались, женихи редко красавцами были. Анж наглядный пример. Вон, в соседнем фанфике Ортанс ее честно старалась выдать, и чем в итоге закончилось[Изображение: eireniragat_5sm2.gif]
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
List пишет:
цитата:Я хочу любить. Научите меня любить Бога.
— Но почему Бога, Мари-Аньес?
— Потому что только Он никогда не отвергнет меня.
—Но и пошлет столько испытаний, сколько ты сможешь выдержать, ибо никому не дается непосильный крест.

List, MissisUlrich, почему вы этот шанс завернули назад в монастырь, а не послали ей семейного счастья?
цитата:а судьба предоставит ей шанс начать все сначала?
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
Дык, по канону же ж, дитятко умерло, осознанная расплата... [Изображение: eireniragat_7flush.gif] но шанс был, если б своими глазами все не увидела [Изображение: eireniragat_3sl.gif]
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
[#] 
MissisUlrich пишет:
цитата:дитятко умерло, осознанная расплата... но шанс был, если б своими глазами все не увидела
с дитятком понятно. но дворянина послать? и уже других детей с ним...
^ Offline
[Поиск] [Профиль]
[Ответ]
Ответов: 12
Тема закрыта



Тему читают: , гостей: 1