"Флорентийка" - Жюльетта Бенцони. Завершённые короткие работы

[Фьора Бельтрами де Селонже]

Доброго дня, милостивые дамы и господа! Я на форуме новенькая. Пусть я вот уже много лет состою в фан-базе Мамы Жюльетт, серию романов про Анжелику я тоже люблю - как и старую экранизацию с Мишель Мерсье и Робером Оссейном.

В этой теме я буду выкладывать мои короткие фанфики по роману "Флорентийка" с Фикбука. Буду очень рада фидбеку в виде плюсов (если такое есть), отзывов и доброжелательной, вежливой критике. Надеюсь, что я сумею немного поднять вам настроение. Приятного прочтения, мои хорошие!

[Фьора Бельтрами де Селонже]

https://ficbook.net/readfic/8415069

Volver (Возвращение)
Бенцони Жюльетта «Флорентийка»
Гет
PG-13
Volver (Возвращение)

Фьора Бельтрами
автор
Пэйринг и персонажи:
Филипп де Селонже/Фьора Бельтрами, Лоренца-Мария, Филипп де Селонже (младший), Флоран, Хатун, Леонарда

Описание:
Фьора де Селонже узнает, что на самом деле её муж не погиб на плахе, а сбежал из королевской тюрьмы. Она рвёт все отношения со своим бывшим любовником Лоренцо Медичи, прозванным Великолепным. Но, вернувшись домой, Фьора узнает, что ждёт ребёнка... А тут возможная перспектива скорого возвращения мужа из мест, не столь отдалённых... Но Фьора решила не скрываться, а самой честно сознаться во всём своему супругу...
Примечания:
Писалось в далёком 2012 году. Или вначале года 2013. Не помню даже точно сама.

https://ficbook.net/readfic/10432073 - можно считать предысторией этого фанфика.
Посвящение:
Всем поклонникам творчества Жюльетты Бенцони, моим читателям и любимому автору, так вдохновившей меня на создание фэндома по "Флорентийке".


POV. Фьора
Ливень, яростной дробью стучащий по стеклу, усугубляет моё и без того подавленное настроение. Хотя «подавленное» — мягко сказано. Я не просто подавлена, я чувствую себя так, словно из меня вытрясли душу, предварительно утыкав раскалёнными булавками сердце. Такое разбитое и угнетённое состояние, будто по мне промчалась целая конница и проехалась целая процессия повозок.

В кроватке мирно спит и тихонечко сопит мой сын. Мой Филипп… Два года уже мальчику, а он никогда не видел своего отца.

Конечно, для доблестного рыцаря и воина Филиппа де Селонже принцесса Мария Бургундская дороже, чем его собственные жена и сын, причём последний об отце только из моих рассказов перед сном знает!

Боже, сколько же я не видела своего супруга! Сколько времени прошло после той самой ночи в Нанси, дома у Николь и Жоржа Маркес, когда я практически сбежала от мужа, пригрозив разводом… Как глупо я себя повела тогда! Надо было не самой убегать от Филиппа, завернувшись в одеяло, а как раз Филиппа в одном одеяле выгонять, перед этим выкинув из окна его вещи. Пусть бы позлился, собирая все свои пожитки, под окном!

Но угроза аннулировать брак, как раз из-за того, что мой муж страстно горел желанием воевать за освобождение Бургундии и за принцессу Марию, так и осталась лишь угрозой.

Прожив в Рабодьере не столь уж долгое время, я узнала, что жду ребёнка от любимого человека… Боже, как же я была тогда счастлива!

«Теперь-то граф де Селонже точно за ум возьмётся! — думала я, торжествуя. — Или он живёт со мной и нашим сыном, или я его к ребёнку на километр не подпущу, если Филипп и дальше будет сражаться за то, чего уже нет. Мария Бургундская невеста Максимилиана Габсбургского, так что ни о какой независимости Бургундии она и не думала радеть».

Мне вспомнилась та ночь в Нанси: пылкие поцелуи и объятия, пьянящие ласки, упоительное чувство близости и единства… Да, всё произошло в ту ночь…

Мне надо было быть тактичнее, но что толку в поздних сожалениях?

Я же не обладаю даром поворачивать время вспять.

И вот король Франции Людовик XI присылает мне письмо, в котором сообщает, что он разыскал с помощью своих преданных людей моего мужа, что скоро мой супруг, мой Филипп, будет дома!

Вроде бы я должна радоваться тому, что спустя столько лет разлуки, я наконец-то увижу своего мужа, которого столько оплакивала, считая погибшим на плахе…

Но к чувству радости примешивались горечь, вина, стыд и раскаяние, страх… Как мне теперь смотреть мужу в глаза, когда у меня на руках спит моя маленькая дочка, закутанная в одеяльце, моя Лоренца-Мария, ни в чём неповинное последствие моей связи с Лоренцо Медичи? Пусть я неверная жена, прелюбодейка, адюльтерщица. Называйте меня, как угодно, но я не кукушка!

Я мать, а Лоренца — мой ребёнок! Пусть я родила её не от законного супруга, пусть она незаконнорожденная, но я не могу от неё отказаться… Нет, как бы ни была тяжела моя вина, но мой ребёнок… Причём тут моя дочь?!.. Это я виновата, это я искала утешения в объятиях Лоренцо Медичи, чтобы забыться! Спрашивайте с меня, но не с моей дочери, которая не несёт ответственности за все мои ошибки, заблуждения, все мои грехи… Она невинное дитя… Нельзя наказывать дочь за грехи матери… Нельзя…

Если так хочется, выкрикивайте обвинения и проклятия в мою сторону, бросьте в меня камень, коли сами без греха. Мне всё равно… Мне всё равно, клеймите меня распутницей, блудницей и дрянью, нареките новой Мессалиной, раз так хочется, только не трогайте мою дочь… Не заставляйте её расплачиваться за всё совершённое мной.

Люди, ведь моя дочь ещё так мала! Ей рано знать печаль жизненных тягот. Пожалуйста, обращайте свои косые и осуждающие взгляды, полные презрения, в мою сторону, но не в её!

Приникнув лбом к холодному оконному стеклу, я прижимала к себе свою дочь, напрягая зрение, и вглядывалась в темноту.

Нет, я не буду врать Филиппу, хоть это и предлагали мне сделать Леонарда, Хатун, Этьен и Перонелла, вместе с Флораном. Лжи от меня мой супруг не услышит! Я буду с ним честной, пускай даже во вред себе.

Не стану я кормить мужа враньём, будто по пути из Рима на меня напали бандиты и усмотрели в этом прекрасную возможность скрасить себе досуг, после чего я и забеременела. Или, к примеру, что меня похитили и удерживали в подвале, во время беспорядков во Флоренции, в связи с провалившимся заговором Пацци.

Я не стану изворачиваться и всячески стремиться обелить себя. Я не отрекусь от своего ребёнка. Если муж не захочет жить со мной после всего, я пойму. Я пойму это по одному его движению, выражению глаз… Если Филипп не захочет больше жить со мной, я не стану его насильно возле себя удерживать. Я люблю его, но и дочь не могу оставить. Пусть в глазах Филиппа я буду тысячу раз изменницей, предательницей и прелюбодейкой, распутницей и гадюкой, но я не брошу Лоренцу. Пусть он со мной делает, что хочет. Я и не пикну. Пусть даёт волю справедливому гневу, кричит, бьёт посуду (или меня), пусть мне голову обреет и в монастырь отошлёт, да что угодно! Я не боюсь… Мне уже ничего не страшно. Мне всё равно…

Мои невесёлые думы прервало недовольное конское ржание, доносящееся с улицы, со стороны конюшни. Я вздрогнула, вскинув голову. Лоренца тихонько заплакала. Чтобы её успокоить, я укачивала её, шептала ей на ушко умильный вздор и гладила по головке, покрытой пока что редкими тёмными волосиками. Касалась губами её маленького лобика и щёчек.

— Моя маленькая, мама с тобой, только не плачь, — прошептала я эти слова скороговоркой ребёнку. — Всё будет хорошо, не плачь… — надо же, говорю своему ребёнку то, во что не верю сама.

Но Лоренца притихла, перестав плакать. Наверно, моё волнение передаётся и ей. Поэтому она капризничала. Пелёнки у неё чистые, кормила я её пять минут назад. Да, это моя тревожность так на ребёнка действует.

— Фьора, — порог моей спальни пересекла Хатун, — Фьора, приехал твой муж…

Хоть моя верная подруга и старалась не терять самообладания, оставаться невозмутимой, но я видела, как ей это тяжело даётся.

— Хатун, не тревожься, — успокаивала я татарку, хотя сама нуждалась в словах поддержки, — всё обойдётся. Не убьёт же меня Филипп, в самом-то деле…

— Фьора, не искушай ты судьбу, — в чёрных глазах Хатун сверкали слёзы, — давай скажем мессиру Филиппу, что Лоренца не твоя дочь, а моя и Флорана.

— Нет, Хатун, я не буду врать. Тогда я упаду в глазах мужа ещё ниже… Где Филипп?

— Ох, Фьора, он в доме. Только вошёл, — качала головой Хатун, сдерживая всхлипы, — хотя бы дай мне её на руки.

— Нет, уж лучше сразу во всём признаюсь, так будет легче, — я тяжко вздохнула, крепче прижав к себе задремавшую Лоренцу. — Ну, моя милая, пойдём, — поцеловав дочь в лобик, я вышла из спальни в сопровождении Хатун и спустилась вниз.

Каждый шаг даётся мне с трудом, будто я каменею. Страх хлипкой дланью сжимает сердце. Напрасно я убеждаю себя в том, что я не боюсь и мне всё безразлично. Мой разум отказывается подчиняться.

Я боялась не столько реакции мужа на мою измену и того, что на руках я держала её последствие, сколько того, что он покинет меня, на этот раз точно навсегда. Я уже чувствовала, как у меня холодеет кровь в жилах, как подкатывает ком к горлу…

К счастью, Филипп меня пока не видел. Он был занят тем, что снимал с себя плащ и сапоги, стоя ко мне спиной и опираясь рукой о дверной косяк. Одет в серую рубашку, такого же цвета штаны и коричневую тунику, даже не прикрывающую его колени. Мокрые от дождя чёрные волосы всклочены.

Мне вдруг захотелось крепко обнять своего супруга, запустить пальцы в его мокрые густые волосы, прикоснуться губами к его губам, синим от холода…

Под светло-карими глазами тёмные круги, черты такого прекрасного и милого лица заострились, стали жёстче. Сам он похудел, цвет лица стал более бледным.

Да, тяжело ему пришлось. Я могу только догадываться, глядя на мужа, сколько испытаний выпало на его долю…

С Филиппом же были Этьен, Перонелла, Леонарда и Флоран.

Не говоря ни слова, я подошла к бледной Леонарде и уткнулась лицом ей в плечо.

— Господи, наконец-то я дома!.. — услышала я столь родной, низкий хрипловатый голос мужа, но от которого успела начать отвыкать. — Самому не верится… Что ж, я рад вас всех видеть, — Филипп был искренен, говоря эти слова, только ему было сложно выразить все свои эмоции.
Пряча дочь от мужа, я следила за ним краем глаза.

— С приездом Вас, граф, — промолвила Леонарда, поглаживая меня по спине. — Мы все рады Вашему возвращению…

— А я сам-то как рад, — за ответом Филиппа последовала добрая усмешка. — Как же мне всё надоело…

— Охотно верю, — отозвался Этьен, только я уловила в его голосе настороженность. — Добро пожаловать…

— Спасибо, — тут Филипп обернулся и остановил свой взгляд на мне. — Фьора, а ты что в стороне стоишь и молчишь, как будто чужая? Знаешь, а ведь я очень скучал по тебе…

«Господи, помоги мне быть сильной, не дай сломаться, только бы не разрыдаться при нём!» — думала я, до боли прикусив нижнюю губу и опустив голову вниз.

— Фьора, что ты там держишь? — Филипп подошёл ко мне и, слегка сжав моё плечо, развернул к себе.

Выражение радости сошло с его лица, огонь в глазах потух, крылья носа побелели, а губы что-то безмолвно шептали.

— Филипп, я всё могу объяснить, я виновата перед тобой, а не малышка, — единственное, что мне удалось выдавить из себя.

— Что?.. Как?! Фьора, какого чёрта?! — от гневного крика Филиппа проснулась и жалобно заплакала Лоренца, а я торопливо укачивала её, крепко прижимая к себе.

— Филипп, прости, я виновата!.. и очень раскаиваюсь! Правда, прошу тебя, выслушай! — отпрянув от Леонарды, я метнулась в угол, вжимаясь в него спиной и по-прежнему крепко держа в руках плачущего ребёнка, крик которого стал истошным и резал слух. — Тише, маленькая, не плачь, мама с тобой, — шептала я, прерывающимся голосом от подступивших рыданий. — Не бойся.

— Так это правда… — проговорил Филипп, беспокойно меря шагами комнату. — Всё, что о тебе говорили… Это ребёнок Лоренцо? Отвечай же!
Медленно подняв голову, я испуганно смотрела на взбешённого мужа.

— Да, это правда, — проговорила я сипло, — я не вижу смысла лгать, когда и так всё ясно…

— Филипп, только не бейте её! — Флоран подскочил к моему мужу и потянул его за руку в свою сторону. — Донна Фьора совершила неблаговидный поступок, но она раскаивается, то была минутная слабость! Она любит только Вас!

Да, Флоран, спасибо тебе за поддержку и сочувствие! Филипп прямо-таки поверил твоим словам, в мою безграничную любовь к нему, особенно с учётом того, что в моих руках маленькая дочка, доказательство моей измены, минутной слабости, как это назвал Флоран…

— Твоё желание, Флоран, выгородить её понятно, вот только мне, Фьора, слабо верится в твою любовь… — Филипп усмехнулся грустно и со злобой одновременно. — Спасибо тебе, моя милая и прекрасная супруга, за твою верность мне, которую ты не раз доказывала…

Я больше не могла это вынести! Эта злая насмешка надо мной, этот холодный и презрительный взгляд для меня был куда хуже самой грубой брани, самых жестоких побоев… Лучше бы Филипп крушил здесь всё, проклинал меня, оскорблял, но только не этот гнетущий и тяжёлый взгляд… Только не эти холодные слова!

— Спасибо, Фьора, ещё раз, за то, что как могла, хранила мне верность… — подойдя ко мне, по-прежнему сидящей в углу и прижимающей к себе изрядно уставшую от своих криков Лоренцу, Филипп присел на корточки и погладил ребёнка по головке. Затем он встал. — Я буду спать на чердаке. Видеть тебя не хочу после всего, гадюка ты подколодная, а я думал, что тебе можно верить.

— Филипп, прости, прости, — шептала я в горестном бессилии. — Я правда сожалею…

— Фьора, молчи, лучше не попадайся мне на глаза, — бросил мне Филипп, поднимаясь на второй этаж.

Всё ещё не веря в то, что всё закончилось, я поднялась с пола и ушла к себе в спальню, даже не утирая катившихся из глаз по щекам слёз.

Покормив Лоренцу, я уложила её рядом с собой на кровати. Мой сын спал. Это даже хорошо. По крайней мере, он не слышал тех криков внизу…

— Моя родная, — шептала я дочери, — не бойся, ты всегда будешь со мной. Я обещаю.

На губах спящей Лоренцы появилась улыбка. Что ей снится? Что она там видит во сне? О чём она думает?

— Фьора, ты как? — в спальню вошла Леонарда.

— Нормально, — ответила я ей уклончиво. — Всё не так плохо, как я ожидала…

— Боже мой, Фьора, я так испугалась… — пожилая дама приблизилась к кровати и села на край возле меня, поставив подсвечник на тумбочку.

— Когда Филипп увидел у тебя на руках ребёнка… До этого момента он выглядел счастливым, но потом так изменился в лице… — Леонарда погладила меня по щеке.

— Леонарда, как он там? — спросила я с тревогой и стыдом, присев рядом с бывшей наставницей и гувернанткой.

— Очень плохо, Фьора. Сидит и мёрзнет на этом чердаке, в окно смотрит и есть отказывается… Говорит, что не голоден, и подавиться не хочет.

— Господи, Леонарда, я ведь сама всё разрушила, сама всё испортила… — Встав с кровати, я порылась в шкафу, ища тёплое одеяло. Поиски увенчались успехом. — Знаешь, Леонарда, я всё-таки поднимусь на чердак.

— Фьора, я не думаю, что это хорошая идея… — Леонарда встала с кровати, взяв меня за локоть. — Твоего мужа лучше оставить сейчас одного.

— Но я не могу его оставить, Леонарда, ведь из-за меня это всё… Прошу тебя, побудь с малышкой, — сказав это, я вышла из спальни, закрыв за собой дверь.

Поднимаясь на чердак, я не могла избавиться от знобящего душу ощущения, что муж и видеть меня не захочет.

Но всё же я, держа в руках одеяло, несмело приблизилась к Филиппу, сидящему на полу по-турецки и читающему Платона при свете луны в прояснившемся ночном небе.

— Зачем пришла? — спросил он меня угрюмо, не отрываясь от чтения.

По моему телу пробежала дрожь, а сердце в груди мучительно сжалось.

— Филипп, ты почему ничего не ешь? Ведь ты проделал такой долгий и трудный путь.

— Спасибо, Фьора, но мне есть совсем не хочется.

— Пожалуйста, пойдём… — Я коснулась его плеча, но он убрал мою руку.

— Мне и на чердаке хорошо.

— Филипп, но на чердаке ведь холодно! — воскликнула я с беспокойством за него. — Принесла тебе тёплое одеяло… — пока Филипп не успел ничего возразить, накинула одеяло ему на плечи.

Он и хотел сказать мне что-то в своём резком тоне, чтобы задеть ещё больнее, но звук так и замер на его устах.

— Спасибо, Фьора, — прошептал он после короткого раздумья, схватив мою ладонь и прижимая её к своей груди, но я, потрясённая таким его поведением, резко высвободила свою руку из его руки и убежала, бросив напоследок смятенный взгляд в его сторону. — Фьора, ты куда? — доносился мне вслед вопрос. — Вернись!

Но я не вернулась. Я хотела только одного: спать! А лучше вообще не просыпаться! Но хватит мечтать.

Я вернулась к себе в комнату и юркнула в кровать, кутаясь в одеяло.

— Ну, что, Фьора? Не кричал он на тебя? — спрашивала Леонарда.

— Ты ещё спроси, не поднимал ли он на меня руку, — обронила я устало. — Я ему одеяло отнесла, а то на чердаке очень холодно.

— Фьора, как же ты и Филипп теперь жить-то будете? Ты понимаешь, что не будет между вами больше тех отношений, какие были до всего того, что произошло?

— А разве что-то было, Леонарда? — отозвалась я грустно. — Остаётся надеяться, что от былого хоть немногое осталось, за что есть смысл бороться… Если есть шанс возродить былую любовь, я его не упущу…

— Думаешь, сразу удастся вернуть любовь мужа? Ты хотя бы докажи мужу, что он может доверять тебе снова, несмотря ни на что…

— Но надежда есть, Леонарда. Он не кричал на меня, не проклинал… Поблагодарил за одеяло, а потом взял мою руку в свою, прижимая к груди… Леонарда, я не верю, что мой муж потерян для меня…

— И что ты будешь делать для возрождения былых чувств?

— Завтра, Леонарда… Я подумаю, что мне делать, завтра… — откинувшись на подушки, я забылась долгим сном.


POV. Филипп
Сидя в кресле и закинув ногу на ногу, я читал Плутарха. Что поделать, невольно стал почитателем его бессмертного гения, живя уже десять с половиной месяцев под одной крышей с Фьорой, которая любит оставлять свои книги на видном месте. На столике, что рядом с креслом, стоит недопитый бокал вина и тарелка с яблоками.

Солнечные лучи, попадая с левой стороны на книгу, обеспечивают вполне хорошее освещение.

Только наслаждаться изысканным слогом и содержанием трудов автора мне не давали.

Мешал некто маленький, очень настойчивый и вредный. Лоренца-Мария или малышка Мари, видно, решила, что моя нога это игрушка! Она постоянно норовила стянуть с моей ноги тапок и лизнуть его языком. Приходилось поминутно отбирать у неё обувь. Тогда этот маленький бесёнок капризно надувал губки и хмурился, тянувшись шустрыми маленькими ручками за тапочками, столь понравившимися ей.

— Мари, угомонись, — бросаю я ей коротко, на что слышу в ответ недовольный визг. — Тапки ты не получишь. Даже не проси.

Ребёнок начинал злиться ещё больше, обхватывая меня за ногу и неловко поднимаясь с пола.

— Мари, я сказал, что ты их не получишь, и точка.

Встав с кресла и кладя Плутарха на столик, я убираю тапочки в шкаф.

— Всё, нет больше тапочек. Я их тебе не дам, потому что ты их в рот тянешь, а они грязные.

Но на неё мало действуют мои слова. Мари начинает заходиться криками, режущими мой слух, словно нож стекло.

— Господи, горе ты моё… — я взял капризничающую девочку на руки и несколько раз покружил её, что ребёнка немного позабавило. — У тебя есть много тряпичных кукол. Сдались тебе эти тапки?

Но Лоренца нахмурила свои бровки и поджала губы, недовольно глядя на меня своими огромными серыми глазами, поморщив маленький носик. Интересно, Фьора в её возрасте была такой же неуправляемой? Точно так же устраивала скандалы и капризничала, когда ей что-то запрещали?

Тут меня точно громом поразило. Я вглядывался в раскрасневшееся личико девочки, обрамлённое чёрными вьющимися волосами. Не понимаю, что питало мою скрытую неприязнь к ребёнку, ни в чём не виноватому? Да, она мне не дочь, рождена своей матерью от другого… Но что-то всё равно меня изнутри грызло и не отпускало.

Я ненавидел свою жену за то, что сам невольно толкнул её на адюльтер. Я настраивал самого себя против малышки лишь потому, что не был ей отцом. Я ощущал свою вину перед Фьорой и крохой, которую мысленно обвинял в дурных поступках её матери. Я испытывал ненависть даже к самому себе за всё, совершённое Фьорой, которая всего лишь платила мне той же монетой, что и я. Кондотьер Кампобассо, Лоренцо Медичи… Она никогда не думала головой, стремясь посильнее мне досадить. А потом разгребает последствия своих необдуманных поступков.

Пусть я и ненавидел жену, но не потерял к ней уважения. Хуже всего, что эта ненависть не вытеснила любви к ней…

Да, Фьора совершила ужасный поступок. Один раз измену можно простить, но стоит ли прощать второй раз? Наверно, если впредь такого не случится, и она раскаялась.

К тому же моя жена мне не врала. Она ничего не утаивала, не стремилась как-то себя выгородить. Фьора признала свою вину, половина тяжести которой была и на мне… Фьора не отреклась от своего ребёнка, не бросила на произвол судьбы.

«Я всё могу объяснить, я виновата перед тобой, а не малышка», — с трагичной отчётливостью и горечью прозвучал в моей голове голос Фьоры, прижимающей к себе младенца.

До сих пор перед глазами стояло её залитое слезами и напуганное лицо. Фьора предпочла сказать правду сразу, чем обманывать меня. Она не выдала Лоренцу за удочерённого подкидыша или дочку покойной родственницы. Фьора не пыталась подать всё так, будто её опоили или она подверглась насилию, чтобы выйти из всей закрученной ею истории по возможности, с минимальными последствиями для себя. Фьора очень изворотлива и умна, вполне могла такое выдумать. Сама или по настоянию близких, переживающих за неё. Фьора могла избрать путь наименьшего сопротивления, но она не опустилась до наглого вранья…

Несмотря на поступки, её было, за что уважать. Она предпочла малодушию горькую правду…

Нет, как бы Фьора ни была виновата, но она уж точно лучше множества всех тех лживых особ, оказавшихся в похожей ситуации…

Да и сам я хорош. Вспомнить хотя бы эпизод с дочкой тюремщика. Она, конечно, сама искала моего внимания, ну и мне это было на руку, поскольку я должен был использовать любую возможность сбежать из тюрьмы, куда меня великодушно отправил французский король Людовик XI.

Но возможно, что всего этого бы и не было, не гори я столь пылким желанием сражаться за независимость родной Бургундии.

Как оказалось, принцессе Марии, дочери моего покойного сюзерена герцога Карла Бургундского, свободная и независимая Бургундия была не нужна. Она стала женой принца Максимилиана Габсбургского и очень довольна своим браком.

Увы, ей не до моего стремления помочь ей вернуть власть. А что я так переживал? Всё равно принцесса Мария не смогла бы сохранить всё, что её отец создавал ценой немалых усилий, многие годы.

За что я хотел воевать, спрашивается?

Да уж, человеческая тупость трудно поддаётся лечению.

Я стоял посреди комнаты, абсолютно босой, держа на руках девочку, которая теребила меня за волосы, иногда слегка щипая за нос или щёки.

И чего я себя неприязненно настраиваю к ней? Когда Мари не показывает свой крутой нрав, доставшийся ей от матери, вместе с внешностью, то она вполне милая.

Добрая и ласковая девочка. Что удивительно, ко мне она тянулась даже больше, чем к родной матери, к Флорану или Леонарде с Хатун, к Перонелле или Этьену… Странно. Больше всего внимания ей уделяют именно они. Я же стараюсь делать вид, будто Мари для меня не существует. Чего она ко мне вечно льнёт и так негативно реагирует на любую попытку Фьоры уделить ей внимание?

Последнее Фьору очень огорчало, и она находила тысячу и одну причину винить себя в том, что дочь так ведёт себя с ней.

— Это я виновата, что Мари так меня невзлюбила, — говорила Фьора, закрывая руками лицо и всхлипывая. — Я пыталась избавиться от неё, когда только узнала… когда узнала о… Что она должна родиться… Может она это чувствует?

Мне даже было немного обидно за Фьору. Она так изменилась за то время, за эти десять с половиной месяцев! Нельзя сказать, что в лучшую сторону.

Некогда такая бодрая, сияющая, жизнерадостная… Теперь Фьора была лишь своей бледной копией. Куда исчезла её энергия, её готовность бросать вызов всему? Прежней Фьоры больше нет. Зато есть женщина с застывшей скорбью в потускневших серых глазах. Да, прежняя Фьора умерла, зато родилась другая Фьора, которая неприкаянно бродит по дому, опустив голову и не поднимая глаз. На неё даже смотреть больно…

Да и на выяснения отношений с неверной женой нет ни сил, ни желания…

Зря я тогда обозвал её гадюкой подколодной и велел больше не попадаться мне на глаза. Фьора пыталась сделать робкие шаги к примирению, но я сам оттолкнул её. Потом на чердаке, когда она принесла мне одеяло. Фьора не чужой мне человек, она моя жена и мать моего сына. Может мне следовало сперва поговорить с ней и попытаться понять, а не кидаться на неё с обвинениями? Я как раз хотел поговорить с женой тогда, на чердаке. Спокойно и без скандалов. Я хотел удержать её, но Фьора убежала, бросив напоследок взгляд, полный смятения. Вот и весь разговор с ней.

Маленькая Мари, как очевидно, посчитала забавным сейчас подёргать меня за уши, не отрывая от воспоминаний.

Она неплохо ладила с малым Филиппом. Когда он рисовал, сидя за своим маленьким столиком, она всегда вертелась рядом и норовила помочь своему старшему брату: то кистью в холст тычет, то вымажет в краске палец и этим пальцем что-нибудь подрисует. А могла вообще схватить в охапку всех своих многочисленных тряпичных кукол и покидать Филиппу на полотно.

При этом у неё был такой вид, как у человека, который просит нарисовать портрет.

— Мари, ну не делай, ты мешаешь, — Филипп отметал в сторону игрушки.

Тогда Мари начинает капризничать и топать ногами.

— Я рисую, — поясняет мой сынишка.

Какое-то время Мари сидит смирно подле устроившейся в кресле и вышивающей Фьоры, занимаясь своими куклами. Филиппа от рисования не отвлекает, но только пока…

Но потом слышно знакомый недовольный визг и усталое: «Мари, прекрати!»

Да, если уж Мари решила, что старший брат просто обязан писать портреты с её кукол, значит, от своего не отступится. Она вылитая Фьора! То же лицо, цвет волос и глаз, характер…

— Мари, — ласково говорит Фьора дочери, встав с кресла и отложив вышивку, берёт девочку на руки, — не мешай брату рисовать.

— Филипп, не вредничай. Нарисуй ты уже сестре её куклу, — подойдя к сыну и опустившись на колено, я не могу удержаться от того, чтобы не потрепать его по волосам.

— Не хочу и не буду! — упрямо возражает мальчик.

— Всё равно Мари от тебя не отстанет, — случайно брошенная мной шутка вызывает слабую улыбку на губах Фьоры, которая занята тем, что пытается угомонить свою дочь. — Ты же знаешь.

— Ладно, попробую, — соглашается ребёнок после десятисекундного раздумья. — Уговорили. Так уж и быть, — произнёс Филипп с таким видом, будто великую честь оказывает.

Я перевёл взгляд на усмехнувшуюся жену.

— Фьора, отпусти ты уже её. Сама видишь, как вырывается, — подойдя к жене, я забрал у неё девочку и усадил себе на плечо. — Мари, это что было? Почему ты маму не слушаешь? — но вместо ответа Мари слегка хлопает меня своей маленькой ручкой по лбу. — Теперь и меня бьёшь. Нет, мадемуазель, так дело не пойдёт. Иди, посмотри, что там Филипп тебе рисует, — говорю я, опустив девчушку на пол, которая тут же подползла к столу и принялась смотреть, как брат старательно срисовывает её куклу.

— Наконец-то в доме мир? — тихонько спросила Фьора, улыбаясь и прижимаясь ко мне, обхватывая руками за шею.

— Самому не верится… — мои руки обнимают её за талию. — Теперь-то мы знаем, как занять детей на весь день.

— Согласна…

Но тут раздаются истошные вопли и строгое: «Мари, положи на место!»

Оба, я и Фьора, кинулись к детям. Оказывается, Мари пыталась съесть краску! С трудом отобрали у этой маленькой упрямицы баночку. Так она ещё и кулачками по полу колотила и возмущалась!

— На тебя немного похожа, когда ты чем-то недовольна, — отпустил я ласковую шутку в адрес жены, за что она толкнула меня в плечо, тоже в шутку.

Нет, я не могу ненавидеть эту девочку и её мать… Слишком я сам не безгрешен, чтобы ещё в чём-то обвинять Фьору. Слишком я успел привязаться к Мари за эти десять с половиной месяцев.

Сейчас я сидел рядом с ней на полу, разыгрывая глупые сценки с её куклами, которые девочку очень веселили. Чего не сделаешь ради того, чтобы отвлечь ребёнка от мысли о грязных тапках, запертых в шкафу! Будь Мари постарше, её бы не занимал подобный бред в моём исполнении. Но, пока она ещё так мала, то находит это интересным и забавным. Мари хихикала, норовила отобрать у меня свои игрушки, что-то бессвязно лепетала, улыбаясь своей милой и открытой улыбкой. Во рту Мари пока не доставало половины зубов.

Она вырастет настоящей красавицей, как её мама. Только в душе живёт надежда на то, что жизнь Мари сложится удачнее. На её долю не выпадет столько, сколько выпало на долю её матери. Лишь бы Мари не наступила на её грабли…

А пока она ребёнок, основная забота которого сейчас расти, и который с боем пытается отобрать у меня игрушку.

— Мари, не будь такой жадиной, я же ещё сценку не закончил, — шутя, упрекаю я девочку, слегка потянув куклу на себя. — Мари, осторожно, ты сейчас куклу свою уничтожишь, а мама твоя старалась, когда её шила.

— Па… па-па… Дай! — в её серых глазах ясно отражалось возмущение.

От неожиданности я даже выпустил из рук куклу, которую сейчас с видом победительницы тянула в рот Мари.

Мне это сейчас показалось? Мари сказала своё первое слово или я ослышался? Я ничего не понимал.

— Что?.. Как… как ты назвала меня? — усадив Мари к себе на колени и повернув к себе лицом, я недоумевающе смотрел на неё. — Мари, ну-ка, повтори…

— Папа, — прошептала она ласково, обнимая меня.

Какие-то непонятные чувства и эмоции охватили меня… Радость от того, что Мари сказала своё первое слово. Она с такой теплотой произнесла это слово — папа… Меня не оставляла равнодушным её дочерняя нежность и безотчётное доверие ко мне. Даже стыдно, что я столько времени настраивал себя против неё. Это доброе, искреннее и невинное дитя меня любит, а я отвергал её только потому, что был в гневе на жену и за то, что я ей не отец, хотя сама кроха таковым меня считает… Нет, я не могу ненавидеть её…

Но какое-то злорадство, тёмное торжество примешивалось к тем светлым чувствам, пробудившимся во мне. Мари любит и считает своим отцом меня. Это я просыпался посреди ночи от громкого плача Мари, как и Фьора, когда у ребёнка прорезывались зубы. Я видел, как она растёт, приглядывал за ней по необходимости. Это меня, а не Лоренцо Медичи, девочка впервые назвала папой…

Она в большей степени моя дочь, чем его…

^{Изменения в сообщении: Пятница 22 ноя 2024 16:50:27 (Фьора Бельтрами де Селонже)}
Не нравится внешний вид ссылки

[Фьора Бельтрами де Селонже]

https://ficbook.net/readfic/10432073

https://ficbook.net/readfic/10432073
Родные люди
Джен
PG-13
Фьора Бельтрами
автор
Пэйринг и персонажи:
Филипп де Селонже (младший), ОМП, Фьора Бельтрами, Лоренца-Мария, Филипп де Селонже

Часть 1
В гостиной полумрак рассеивали горящие в канделябрах на стене подсвечники и огонь в камине, уютно потрескивали дрова, царила тишина во всём доме.
Сидевшая в кресле молодая девушка устало оглядывала убранство комнаты своими большими глазами, сравнимыми по цвету с грозовыми тучами, тонкими длинными пальцами она распутывала мокрые от воды и тяжёлые волосы. На колени ей был заботливо постелен тёплый плед. Иногда девушка делала глотки пахнущего брусникой отвара из большой чашки и переводила дух. Изредка она откусывала по маленькому кусочку от маковой булочки в меду, взятой из стоящей на столике тарелки.
В комнате она находилась не одна. Немолодой мужчина в чёрных камзоле и штанах с сапогами был вместе с ней. Только в отличие от своей ночной визитёрки Филипп беспокойно мерил шагами комнату и иногда следил, пьёт гостья отвар или нет.
Видя, что девушка без возражений пьёт брусничный отвар, он бросал ей одобрительное: «Ну, вот и умница, Мария. Всё пей. Тебе нужно силы восстановить».
Опустошив чашку, девушка с выражением грусти и затравленности во взгляде взглянула в лицо Филиппу, отставив чашку в сторону.
— Мари, я, конечно, очень рад тебя видеть. Только объясни мне, как так случилось, что ты приезжаешь из дома своего мужа в таких попыхах, будто на тебя ополчилась вся преисподняя? — наконец решился Филипп задать ей вопрос, который давно с самого начала встречи с дочерью подъедал его разум.
— Ох, папа, это очень долгая история, — Мария вздохнула и отвела взгляд. — Да и ночь же сейчас, ты наверняка спать хочешь и устал. Расскажу утром.
— Ну, уж выслушать тебя я всегда найду время. Так что можешь смело рассказывать сейчас, — Филипп подошёл к занимаемому Марией креслу и ласково, совсем как в детстве, потрепал девушку по голове, что вызвало у неё робкий проблеск улыбки на губах.
— Долгая история и неприятная, отец. Вспоминать не хочется, но и сил нет в себе держать. Отец, я и Андре снова в ссоре, я ушла из дома. Я уже устала от всего. Устала, что наш замок его стараниями и также стараниями его пропойц-дружков превращён в какое-то подобие вертепа и игорного заведения, устала от его постоянных пьянок и от его компаний, от его безответственности! Он совсем не думает, на что мы будем жить, что мы оставим после себя в наследство нашим детям… про это думаю одна я, отец, — Мария совершенно невесело рассмеялась и откинулась на спинку кресла.
— Дочка, подожди, хочешь сказать, что твой муж досаждает тебе недостойным поведением? — омрачила хмурость лицо Филиппа. — Если ты ушла из дома из-за этого, то я понимаю и ни капли не осуждаю тебя. Ты можешь жить здесь со всеми, кто тебя любит.
— Другого ответа я не ждала, отец. Я же молилась на мой родной Рабодьер, на тебя и маму с братом, на всех вас, что моя семья от меня не отвернётся! — при упоминании родного дома и близких голос девушки задрожал, серые глаза заблестели от навернувшихся слёз.
— Не отвернёмся, конечно, Мари! Даже не думай об этом, — Филипп опустился на колени перед креслом, в котором сидела Мари, обхватил лицо дочери и погладил по щекам. — Говори всё, не бойся.
— Отец, вот скажи, ты бы смог жить с человеком, у которого в речи преобладает сквернословие, кому ничего от жизни не надо — кроме вечных пьянок с друзьями и проматывания денег, который руки распускает? — неожиданно прозвучал вопрос Марии для Филиппа, зародились в его душе очень нехорошие подозрения.
— Нет, конечно. А почему ты спросила? — насторожился в мгновение Селонже.
— Вот и я не смогла, папа! Я не могу жить в той отравленной обстановке! Я устала, что со мной и с чувством моего достоинства не считаются, что на меня поднимают руку! Ты себе такого никогда не позволял с мамой и со мной с Филиппом! — вырвалось пугающее признание из уст Марии, заставив Филиппа помрачнеть лицом, стиснуть зубы и сжать ладони в кулаки.
— Так эта сволота тебя била?! Мразь! Подонок! — в гневе Филипп подскочил на ноги, принявшись нарезать круги по гостиной, чтобы хоть так дать выход ярости, которая сейчас душила его. — И как давно, Мари? — прозвучал упавше его голос, когда в нём кипели две эмоции: острое и болезненное сопереживание Марии вместе с желанием своими руками выбить всю жизнь ударами кулаков из её обидчика.
— Год, отец. Я всё скрывала, мне было стыдно кому-то об этом сказать… Всё равно бы меня обвинили, что я плохая жена и непочтительна к супругу… — Мария опустила голову и схватилась за плечи, обнимая себя.
— Не ты должна стыдиться, дочка. Не ты же проматываешь семейное состояние в пьяных кутежах и колотишь свою жену. Я и твоя мама с Леонардой и Филиппом никогда бы тебе так не сказали, — рука Филиппа, огрубевшая от многолетнего обращения с оружием, бережно провела по щеке дочери. Мария схватила отца за эту руку и прижалась к ней губами в горячем порыве.
— Отец, я ведь могу остаться?
— Да, это же твой дом.
— И я хочу расторгнуть мой брак. Я не хочу больше быть связанной с Андре, но не всё так просто… — Мария принялась для своего успокоения крутить в пальцах прядь волос.
— Что я ещё не знаю? — приготовился Филипп к самым худшим поворотам истории ночного побега Марии.
— Я жду ребёнка, пап. Третий месяц. Это ребёнок Андре. По закону он может меня потребовать, он может отнять у меня моего ребёнка — не ради любви к нему, а из мести за моё неповиновение! — последние слова Марии потонули в всхлипе, бурной рекой слёзы хлынули из глаз.
Филипп покачал головой и молча протянул дочери вынутый из своего кармана платок, которым Мария не преминула воспользоваться по назначению.
— Так он тебя ещё и беременную бил… час от часу не легче. Вот же выродок… — Филипп вдруг поймал себя на мысли, что хочет не просто оторвать голову мужу Мари за то, как тот с ней обращается, но ещё и закопать его под забором как бешеную псину.
Всё им услышанное сегодня ночью от дочери казалось ему страшной дикостью: его Мария, которую он растил с малых лет, кого он всегда любил и о ком заботился, кого он учил сражаться на деревянных мечах или рыбачить вместе с сыном, кому он часто читал перед сном сказки и легенды, дал своё отношение к миру и к жизни, оберегал, последний год замужества провела как в Аду и стыдилась об этом рассказать даже своим родным. Его с Фьорой Мария, которая, казалось бы не так давно была озорной и бойкой девочкой смелого нрава, с огромными серыми глазами и вечно растрёпанными чёрными косами.
Между ним и девочкой не было кровного родства, но для мужчины это никогда не было главным, и за причинение зла любому из его двоих детей он был готов отправить к праотцам кого угодно.
— Папа, так что же делать? Если Андре потребует меня, закон будет на его стороне, — Мария боязливо вжалась в кресло, будто бы её муж был здесь.
— Через мой труп он тебя получит, — зло выцедил Филипп сквозь зубы. — Я в хорошей боевой форме. Так что пусть ищет могилу. Мы вместе добьёмся твоего развода и ребёнка твой муж не увидит как своих ушей — король вполне хорошо относится к нашей семье.
— Хорошо бы так и случилось. Не хочу, чтобы ребёнок смотрел на его дебоши и пьянки, чтобы не вырос как он, — пухлые губы Марии упрямо сжались в линию.
— Мария, детка, не вини себя ни в чём. Ты измучена, иди к себе в комнату, милая, — Филипп взял за руку дочь, намереваясь отвести девушку в её комнату, но Мария не захотела, и он уступил.
— Пап, знаешь, что хуже всего? — вдруг слетел с губ Мари вопрос.
— Что же?
— Мама предупреждала меня три года назад, чтобы я не связывалась с Андре, что я с ним горя хлебну, а у меня не хватило ума послушаться совета мамы и не идти ей наперекор. Теперь перед мамой чудовищно стыдно за то, как я себя с ней тогда повела…
— Мари, тебе было семнадцать, ты впервые влюбилась, тебя позвали замуж. В отношениях с людьми и в жизни ты была очень неопытна, ты не виновата. У Андре не было написано на лбу, что он скотина, — защищал Филипп Марию от её же самообвинений.
— Но мама же как-то предугадала, что с Андре меня не ждёт ничего хорошего! — возразила отцу девушка.
— Фьора — взрослая и много пережившая женщина, за её плечами прожитые годы и приобретённое умение видеть людей насквозь. Ты, конечно, сравнила способность мыслить на четыре хода вперёд взрослой женщины и молоденькой девушки, — нашёлся с ответом Филипп, скрестив руки на груди.
— Надо было мне в ту пору послушать мать, — поделилась с отцом своим выводом Мари. — Наверняка она скажет, что «я же тебе говорила, а ты не верила мне, вот и страдаешь по своей же глупости».
— Плохо же ты знаешь маму. У неё хватит такта не добивать тебя морально ещё больше этими словами, — заступился Филипп за супругу. — Прости. Я должен был остановить тебя тогда и тоже прислушаться к словам твоей матери. Фьора в твои годы такая же была. Доверчивая, наивная, к людям тянулась. За что и расплачивалась. Только маму не допытывай. Сама расскажет при желании.
— Отец, спасибо тебе за поддержку. Только я всё равно не представляю, как буду смотреть маме в глаза. Я столько в запале ей наговорила, когда самовольно вышла замуж… — Мария оставила своё кресло, сложила на него плед и подошла к отцу, крепко к нему прижавшись.
Филипп крепко её обнял и поцеловал в чёрную макушку.
— Будешь смотреть с достоинством. Как тебя учили. Ошибки совершают все, — был его твёрдый ответ. — Хочешь, позовём посидеть с нами маму? Она будет очень счастлива тебя увидеть.
— Не хочу тревожить мамин сон. Увижусь с ней завтра. Подумать только… все эти годы она любила меня, стремилась защитить, уберечь от горестей, а я платила ей чёрной неблагодарностью, — исполненные искреннего раскаяния слова сорвались с губ Марии, прячущей лицо в отцовском камзоле.
— Я уверен, что твоя мама не станет тебя попрекать. Тем более в такой трудный для тебя период. Ей будет важно только то, что теперь ты дома, с нами, в безопасности. — Филипп крепче обнял Мари, глядя прямо перед собой поверх её головы.
Мария права. Увидеться с мамой и поведать ей наболевшее она может и завтра.
Завтра и будут все обитатели Рабодьера думать о том, как помочь Марии в её положении. Сейчас же самое главное, что она вновь дома, в кругу близких ей людей.

Часть 2
Мари де Верней, в девичестве де Селонже, крепко спала в своей комнате, надёжно укрытая со всех сторон одеялом и обнимающая подушку. Распущеные длинные и густые чёрные волосы пребывали в каком-то милом беспорядке.
Под серыми глазами девушки, которые были сейчас закрыты, обозначились тёмные круги, щёки заметно похудевшие… такой печатью облик Марии отметили три года, прожитые с её никчёмным и жестоким супругом Андре, и вчерашняя ночь — когда девушка сбегала буквально в чём была от обозлённого и поднабравшегося алкоголем Андре, не испугавшись даже сильной непогоды.
Но минувшей ночью девушка смогла найти забытье от всех тягот, которые ей пришлось пережить.
Робко пробившийся через стекло окна в её комнате первый солнечный лучик игриво скользил по её лицу с точёными и изящными чертами.
Комната осталась ровно такой, какой Мария оставляла её три года назад перед замужеством. Шкафы и сундуки как и прежде были полны одежды и обуви — которые Марии было лень забрать в супружеский дом, возле большого окна стоит её рабочий стол, любимый мольберт, небольшой сундук со старыми игрушками, подсвечник на столе, картины и канделябры на стенах, прикроватные тумбочки по обеим сторонам кровати…
Её отец и мать не изменили ни одной детали в устройстве комнаты, только раз в неделю прислуга делала тщательную уборку в комнате Марии, которую девушка раньше занимала до своего замужества.
Минувшей ночью комната снова гостеприимно встретила свою хозяйку, как было до её замужества и переезда три года назад, до семнадцатилетия Марии.
Словно всё здесь ждало свою владелицу, как и любящие Марию жители Рабодьера, как Марию ждали её родители и старший брат.
Сейчас девушка крепко спала без сновидений, и не услышала, как скрипнула дверь её комнаты, порог переступила так похожая на Марию внешне черноволосая женщина с серыми глазами чуть старше сорока, её мать, Фьора де Селонже, несшая в руке — держа за ручку, кружку тёплого молока с мёдом.
Тихо приблизившись к постели дочери, Фьора присела на край и поставила кружку с молоком на прикроватную тумбочку.
— Девочка моя… моя Мария… неужели она всё же приехала? — тихонько проговорила еле слышно Фьора, бегло смахнув набежавшие на глаза и повисшие на ресницах слёзы, счастливо улыбаясь и качая головой, не смея верить своей радости, что снова видит рядом собственную дочь в их доме.
Но в то же мгновение, как с губ Фьоры слетели эти слова, ресницы Марии затрепетали, на губах промелькнула улыбка, немалых усилий девушке стоило разлепить веки. Увидев перед собой маму, Мари сперва не поверила своим глазам, которые протёрла. Широко улыбнулась и покачала головой, потянувшись рукой к маминой щеке и нежно коснувшись. Фьора перехватила руку дочери и поцеловала внутреннюю сторону её ладони.
— О! Доброе утро, мама! Ты так рано встала… — жизнерадостно и немного удивлённо Мари поприветствовала Фьору.
— Мари, мой котёнок, я так рада тебе! Папа сказал, что ты приехала вчера ночью и не захотела меня будить, — Фьора взяла кружку молока с прикроватной тумбочки и протянула дочери.
Мария без возражений выпила всё молоко и поставила кружку на место.
— Да, мы с папой хорошо поговорили, посидели вместе. Мне было жаль прерывать твои сны, мама. Скажи, за время моего отсутствия дома многое изменилось? — робко задала вопрос Мария, подобравшись по постели ближе к маме и крепко к ней прижавшись.
— Нет, милая. Почти что ничего. Разве что твой брат на хорошем счету у короля, сейчас приехал погостить. Но всё же ещё нечто радостное случилось — ты приехала. Надеюсь, надолго, — Фьора ласково хихикнула и совсем легонько, в шутку, ущипнула дочь за кончик носа, тут же в него поцеловав. — А лицо как у тебя осунулось, дочка… — Фьора прицокнула языком и с сожалением покачала головой. — Ну, всё. Леонарда не успокоится, пока твои щёки снова не округлятся, — шутливо пригрозила дочери Фьора и крепко сжала Марию в объятиях.
— Да, мамочка, я приехала надолго. Я безумно скучала по всем вам! Теперь у нас будет много возможностей проводить вместе время, — Мари улыбнулась и поцеловала в щёку маму.
— Мари, детка, ты расскажи, как у тебя в твоём новом доме дела? Точно всё хорошо? Расскажешь, как ты жила всё это время? — Фьора тепло улыбнулась дочери, нежно перебирая её вьющиеся непослушные волосы, целуя в макушку.
Мария спрятала своё лицо в рукаве материнского платья, чтобы только не показывать, как слёзы застили её глаза и пролились по щекам. Всё тело и плечи девушки задрожали.
От Фьоры не укрылись перемены, произошедшие в настроении дочери. Мягко отстранив Мари от себя, Фьора осторожно приподняла за подбородок лицо своего ребёнка и встревоженно вглядывалась в него.
— Мария, детка, что же случилось у тебя? — обеспокоенно проронила Фьора, ласково утирая солёные капли с щёк Мари.
— Отец разве ничего тебе не рассказал? — удивилась девушка.
— Просил не пытать тебя расспросами и сказал, что ты очень устала, — тихо ответила Фьора.
— Мама, я ушла от Андре. Вот уже три года, как у меня костью в горле его попойки с дружками в нашем замке, проматывание им семейных денег и моего приданого, сквернословие ещё как-то можно пережить, но только не то, что он с грязью меня мешал, мама! Я устала, что он ни во что меня не ставит и часто поднимал на меня руку. Поэтому я решила от него уйти. Жить с ним я больше никогда не буду, мам! Я так больше не могу… — обессиленно призналась Мария ошеломлённой матери, которая кусала губы и смахивала слёзы с ресниц, в испуге прикрывала рот рукой.
— Господи, я уже ненавижу эту скотину за то, что он так с тобой обращался! Не вини себя ни в чём. В насилии никогда нет вины жертвы, дочка! — решительно отрезала Фьора, проведя рукой по волосам Марии и поцеловала её в лоб.
— Мама, это ещё не всё. Я жду ребёнка от Андре. Третий месяц. Не хочу, чтобы ребёнок видел перед собой такой пример отца, — сообщила Мария новость маме, крепче к ней прильнув.
— Так он ещё и на беременную женщину руку поднимал… Господи, что за конченый выродок… придушила бы своими руками! — воскликнула в горькой ярости Фьора, качая головой. — Не смей к нему возвращаться, и выкинь из головы фразу «Ребёнку нужен отец»! Такой папаша даром тебе и твоему ребёнку не нужен. И лучше тебе вернуться домой после неудачного брака, чем вернуться домой в гробу, — прозвучали решительно слова графини де Селонже.
— Мама, прости меня… я столько тебе наговорила гадостей, когда ты была против моего брака с Андре. Сейчас мне так стыдно… я не знала, как посмотрю тебе в глаза. А ведь ты предупреждала. Зря тебя не послушала. Я так боялась хоть кому-то из близких признаться, что происходит в моей семье…
— Какое теперь это имеет значение?.. Ну, совершила ты ошибку, и что? Поедом тебя съесть за это? Мне тоже когда-то было семнадцать лет, и я тоже совершала ошибки. — Фьора грустно фыркнула и нежно потрепала дочь по голове. — Я рада уже хотя бы тому, что тебе хватило благоразумия уйти от мужа и вернуться ко мне с твоим отцом, что ты не побоялась открыть правду. Мария, я и твой папа, все мы любим тебя и всегда будем защищать, — произнесла твёрдо Фьора и крепко обняла Марию.
— Что ж, мам, всё оказалось так, как ты и пророчила. Мой брак принёс мне только боль и горечь, единственная светлая сторона — мой ребёнок. Самое время для «А я же говорила, что так всё и будет», — с невесёлым сарказмом обронила Мария, мягко отстранившись от матери и погладив её по плечу.
— Мари, детка, мне в глаз попало что-то. Я на пару минут в ванную, — Фьора часто замигала обоими глазами, утирая влагу с ресниц.
Мария немного удивилась, но отпустила маму.
Фьора же стремительно проследовала до ванной комнаты, где и заперлась на щеколду. Сползла по стене на выложенный дорогой плиткой пол, села и обхватила свои колени, наконец-то дав волю рыданиям, впрочем, беззвучным, чтобы ранним утром не перебудить весь дом.
Солёные капли бежали из глаз по её щекам, и Фьора гневно их утирала, до крови кусая свои губы, бросала проклятия шёпотом в сторону своего зятя: «Гори в Аду, паскуда! Мразь! Подонок! Ненавижу!».
Когда первый порыв боли и ярости за дочку немного прошёл, Фьора поднялась с пола и подошла к большому зеркалу, какое-то время глядя бесцельно на своё отражение с бледным лицом и опухшими глазами.
— А ведь я же говорила, — со скорбью проронила Фьора бледными и покусанными до крови губами.
Даже если три года назад она предупреждала дочь, что из её замужества не выйдет ничего хорошего, Фьора скорее бы умерла, чем сказала Марии в лицо те слова, которые она только что говорила своему отражению в зеркале. Фьора не нашла бы в себе столько бессердечия, чтобы бить дочь по её больным точкам, понимая, что любое её неосторожное слово для её ребёнка будет сравнимо с воткнутой иглой в открытую незажившую рану.
— Я этому ублюдку сердце выжгу! — с мстительной яростью сказала женщина своему отражению в зеркале, диким огнём полыхнул взор серых как зимнее небо глаз.

Часть 3
— Фьора, дорогая моя, всего на пять минут я тебя оставил одну — и вот уже в нашей гостиной труп, который закапывать мне с Филиппом, — старший Филипп де Селонже смерил недовольным взглядом уже не молодую, но очень красивую зрелой красотой женщину с чёрными волосами и глазами цвета грозовых облаков, имевшую самый невозмутимый и невинный вид. Потом понимающе переглянулся с сыном — молодым юношей крепкого телосложения и высокого роста, с шапкой непослушных чёрных волос и светло-карими глазами.
— Спасибо, матушка. Как раз не знал, чем занять день, — мягко съехидничал младший Филипп де Селонже, указывая на молодого светловолосого мужчину, положения тела коего было сидящим, а лицо покоилось на тарелке салата. Юноша пощупал его запястье — светловолосый гость был мёртв. — Я пойду, отвлеку Мари. Постараюсь занять её тем, что почитаю ей её любимые книги. — После этих слов Филипп-младший ушёл из гостиной под одобрительные кивки родителей.
— Филипп, — обратилась Фьора к мужу, — я понимаю, ты сам хотел разобраться с Андре…
— И я бы разобрался. Тебе не стоило марать об него свои руки, — Филипп покачал головой, с сожалением глядя на супругу.
— Боже, Филипп! Этот Андре меня стал бесить ещё с первой минуты как пришёл! Я никому не позволю безнаказанно издеваться над моими детьми. Так что за Марию он ответил. Об него даже шпагу твою пачкать не стоит, — моложавое лицо Фьоры скривилось в отвращении.
— И поэтому ты прибегла к яду. Оригинально. Я хотел разобраться с ним на дуэли.
— А я не хотела, чтобы ты марал в его крови хороший клинок.
— У меня ещё был план от него откупиться, чтобы Андре развёлся с Мари и не претендовал на опеку над её ребёнком, — проговорил Филипп.
— Отрава в винище — тоже хороший способ. Видишь, от какой головной боли я тебя избавила, — ласково усмехнулась Фьора, с плутоватым выражением лица поглядывая на мужа.
— Только завязывай уже с проворачиванием дел за моей спиной, — Филипп назидательно поднял вверх указательный палец.
— Но признай, вышло отлично. Мари лучше вдовой, чем в браке с такой тварью, — не сдавалась Фьора, встав со стула, подойдя к мужу и обняв его. От Филиппа она получила такой же не менее пылкий ответ.
— Правда твоя. Подкинула ты мне и Филиппу силовых упражнений на воздухе с лопатой, конечно, — задумчиво проронил Филипп, погладив по щеке жену.

[Фьора Бельтрами де Селонже]

https://ficbook.net/readfic/12590889
Переломное решение
Бенцони Жюльетта «Флорентийка»
Джен
G
Фьора Бельтрами
автор
Пэйринг и персонажи:
Агнелла Нарди/Агнолло Нарди, Филипп де Селонже
Описание:
Одно решение, которое переломило бытие семьи де Селонже
Посвящение:
Моей аудитории и всем, кто любит эту книгу

Агнолло Нарди, мужчина плотого сложения с обилием седых нитей в чёрных волосах и внимательно-въедливым взглядом чёрных глаз, управляющий парижским филиалом банка Бельтрами на улице Ломбардцев и владелец своей меняльной лавки, сидел за дубовым столом напротив молодого человека в чёрном камзоле, расшитом серебряными нитями. Лицо его хранило спокойное и серьёзное выражение, как и у сидящего напротив него Агнолло. В дверном проёме стояла белокурая молодая женщина с глазами цвета ясного неба в летний день, нахмуренная и вся напряжённая от макушки до пят в богатом платье горожанки. Совсем недобрым взором смотрела она на богато одетого молодого мужчину, который сидел напротив её мужа с поистине дворянской осанкой, и если бы взором можно было уничтожить человека — от незваного гостя осталась бы жалкая горсть пепла.
— Агнолло, хоть я беременна, ты не можешь отдать мессиру графу нашу дочь! — воскликнула, всеми силами стараясь унять гнев и боль, белокурая женщина.
— Агнелла, я тоже не собираюсь отдавать нашу дочь мессиру де Селонже, — спокойно произнёс Агнолло, поманив её к себе.
Агнелла приблизилась к стулу мужа и обняла супруга со спины.
— Мы оба прекрасно знаем, что Лоренца — не ваша дочь, что малышка — дочь Фьоры и Лоренцо. Тем не менее я очень прошу вас отдать дитя Фьоре и мне, — стараясь приглушить деликатностью свою решимость и твёрдость, выразился граф.
— При всём к вам уважении, мессир Филипп, прошло три месяца, я и моя жена оба любим это дитя, — проговорил Агнолло, надеясь отговорить бургундского дворянина от его намерений.
— На каком основании вы решили, что мы должны отдать вам ребёнка, которого успели полюбить?! — закипела ярость в до этого сдержанной Агнелле.
— На том основании, что Фьора лежит третий месяц в тяжёлой депрессии, и мы всем Рабодьером заставляем её поесть и следить за собой. Мне уже безразлично, что было во Флоренции. Я согласен записать себя отцом девочки. Пусть растёт при матери и носит моё имя, — Филипп устало вздохнул и взлохматил свои отросшие до уровня шеи чёрные густые волосы. — Я хочу видеть рядом с собой снова мою жену, а не её унылый призрак.
— И так просто на это согласитесь? И даже не будет болезненно колоть самолюбие? — позволила себе Агнелла поддеть неприятного ей визитёра.
— И даже ребёнка с женой не станете попрекать тем, что сейчас хотите для них сделать? — поддержал жену Агнолло.
— Какое там самолюбие, когда близкий человек на глазах чахнет… — обронил Филипп, закусив нижнюю губу. — Дочь Фьоры будет считаться для всех зачатой её матерью от бывшего мятежника во время тайных встреч. Я не буду припоминать Фьоре и Лоренце происхождение девочки. Я клянусь честью имени, что малышку никто не смешает с грязью и никогда не унизит. Не могу обещать любить Мари как кровную дочь. Но обещаю относиться к ней справедливо и по-доброму. Только ноги Фьоры больше никогда не будет во Флоренции и малышке дадут имя Мария-Фьора… я уже так от всего устал, что мне ни к чему распри в моей же семье…

[Фьора Бельтрами де Селонже]

перейтиhttps://ficbook.net/readfic/11816924
Враг мой...
Бенцони Жюльетта «Флорентийка», Бенцони Жюльетта «Катрин» (кроссовер)
Джен
Фьора Бельтрами
автор
Дана Канра
бета
Пэйринг и персонажи:
Катрин Легуа, Арно де Монсальви, Франческо Бельтрами, Фьора Бельтрами, Филипп де Селонже
Описание:
Капитан полиции Филипп Селонже наконец-то смог изловить ту, кто путала ему все карты и изрядно попортила нервы.

Задержанная мятежница
Капитан парижской полиции Филипп Селонже заполнял полицейский рапорт, иногда окидывая подозревающим и колючим взглядом девушку-подростка на вид лет шестнадцати, одетую в джинсы с потёртостями и рваными коленями, в белый свитшот с красной розой и приколотой на одежду бутоньеркой в цвет французского триколора. На ногах её были обуты голубые кеды.
Строгий взгляд карих глаз Филиппа скрестился с дерзким взглядом серых, как небо зимой, глаз девушки. Никто из них и не думал опускать глаза.
— Ещё детей на баррикадах не слыхали!.. — Селонже в раздражении взлохматил свои чёрные волосы, так похожие по цвету на волосы задержанной длиной ниже талии.
— Ты кого ребёнком назвал?! Мне шестнадцать! — оскорблённо выпалила девушка, скрестив руки на груди.
— Так, отлично. Возраст установили. Ну и как тебя зовут? — Селонже пристально и строго глядел ей в лицо, ожидая ответа.
— Много чести — своё имя полицайским выкормышам называть! — девушка презрительно фыркнула и поджала нижнюю губу.
— Ты давай не выделывайся мне тут, грубиянка малолетняя. Нормально тебя учили разговаривать или нет? — Филипп сжал губы в линию, напрягшись от раздражения, которое в нём будила эта наглая девчонка.
— Не с такими как ты — выполняющим преступные приказы правительства! — гневно выпалила девушка. — А зовут меня Фьора Бельтрами.
— Так вот как зовут человека, который не раз срывал мне операции по обезвреживанию жёлтых жилетов. Зря не придавал значения тому, что какая-то школьница с альбомом и красками отирается возле полицейского участка, — Филипп чуть усмехнулся и покачал головой.
— Приятно было подпортить вам всем планы против Жёлтых жилетов. Чьи интересы вы защищаете? Правительства, которое норовит раздеть народ Франции до трусов? Против своих же сограждан идёте с водомётами, слезоточивым газом, светошумовыми гранатами и дубинками с оружием? Мы сражаемся на баррикадах ради лучшего будущего страны, где у людей будут равные права с возможностями и уверенность в будущем. Есть у всех вас вообще совесть и сердце под погонами? — Фьора презрительно фыркнула и грустно покачала головой.
— Ты явно перечитала и пересмотрела «Отверженных», девочка. Ты не на тех лепишь образы благородных революционеров. Но тебя извиняет, что тебе шестнадцать. Самый возраст, чтобы очароваться баррикадной романтикой и навешивать роли борцов за правду на обычных дебоширов, — Филипп криво усмехнулся одним правым уголком губ, глядя на Фьору чуть прищуренными глазами.
— Как только у тебя язык повернулся так говорить о людях, которые вышли на протесты и организовали баррикады ради того, чтобы отвоевать право для всех нас жить в справедливом обществе?! Тебе-то с дивана всяко виднее! — вырвалось гневно у Фьоры, дрожащей от возмущения.
— Спасибо, обойдусь без чтений морали от самонадеянных соплячек, возомнивших себя новой Жанной д’Арк, — хмуро проронил Филипп, встав из-за стола и налив воду из кулера в электрический чайник. Достал из шкафчика две кружки, в каждую положив две ложки сахара и по одной ложке растворимого кофе.
— Похоже, тебя никто не учил культуре общения и этике, — презрительно Фьора усмехнулась правым уголком губ. — Я и правда несовершеннолетняя. Но хоть не торгую совестью и честью, чего нельзя сказать о тебе и твоих коллегах. Я не разгоняла демонстраций выступающих за справедливость людей. Ни по кому не стреляла, не применяла к живым людям водомёты и светошумовые гранаты со слезоточивым газом и резиновыми дубинами. Я не воевала с народом, который присягала защищать!
— Эй, полегче, девчонка! Я как раз и выполняю свой долг, согласно моей присяге, защищая порядок и закон. И уж точно я не обязан перед тобой отчитываться. Я делаю свою работу и борюсь с беспорядками. И ни к кому не применял всё то, о чём ты говоришь. Но я не могу поручиться за порядочность твоих товарищей, которые на фоне общего сумбура не прочь пограбить магазины, — ладони Филиппа сжались в кулаки. Он и ещё хотел бы что-то сказать Фьоре своим назидательным тоном, но его мысли прервал звук чайника, в котором закипела вода. Мысленно посчитав до пяти и успокоившись, мужчина разлил воду по чашкам и размешал в них растворимый кофе с сахаром. Одну чашку он поставил перед злобно на него глядящей Фьорой, а из второй сделал несколько глотков.
— Ни к кому, говорите? — с дерзостью и отвращением бросила Фьора в лицо Селонже. — По-вашему, протестующие люди на улицах — это никто? Люди, которых покалечили твои коллеги, или те люди, кого за шиворот волокли по асфальту в полицейские машины, кого избивали резиновыми дубинами и шарахали шокерами, кого обстреливали из водомётов и травили слезоточивым газом, в сторону кого кидали светошумовые гранаты — это никто? Для таких, как ты, я — тоже никто. Ты думаешь, что одержал победу. Жалкая, впрочем, победа — волочить в каталажку ребёнка, кем ты меня считаешь.
— Так это для того, чтобы воззвать к справедливости, ты напросилась на то, чтобы я тебя арестовал? Гениальный план, Фьора. Просто офигенный. Надёжный, как швейцарские часы, — с чуть насмешливой снисходительностью проговорил Селонже, попивая свой кофе.
Фьора захотела своими ногтями выцарапать ему эти наглые светло-карие глаза, но в мыслях одёрнула себя, понимая, что расстановка сил не в её пользу. Чтобы немного себя успокоить, она принялась за распитие стоящего перед ней в чашке кофе.
— Я и не жду, что смогу до тебя достучаться. Такие, как ты готовы на многие несправедливости закрывать глаза ради звёздочек на погоны. И нечего причислять к Жёлтым жилетам всяких мародёров, которые не дураки пограбить на фоне происходящих беспорядков. Ты лучше подумай о том, как будешь смотреть в глаза своим детям, когда они тебя спросят, почему ты не делал ничего, чтобы пресечь несправедливости нашего общества, — с язвительной насмешкой и достоинством княжны парировала Фьора.
— Глядя на детей вроде тебя, я понял, что хочу быть чайлд-фри, — ответил ей в такой же манере Филипп.
— Может и к лучшему, что такие лизоблюды потерявшего берега правительства перестанут размножаться, — отразила Фьора колкость жандарма.
— Хватит болтовни! — Филипп стукнул кулаком по столу и отставил в сторону свою чашку кофе. — Ты сейчас же скажешь мне телефон твоего отца. Кстати, раз речь зашла об отце. Это случайно не тот самый Франческо Бельтрами, который держит сеть банков Бельтрами во Франции и в Италии?
— Ага, уже диктую тебе папин номер. Аж два раза. Да, я дочь того самого Франческо Бельтрами, — Фьора сердито сдула с левого глаза упавшую на них прядь чёрных волос.
— И какой тебе смысл рисковать собой на баррикадах вместо учёбы в школе? Твой отец хорошо обеспечен. Бедность — это не та проблема, которая тебя коснётся. Чего не сказать о судимости, способной испортить тебе карьеру. — Селонже почесал висок и потёр указательным пальцем кончик носа.
— Видно, твои шаблоны рвут люди, которые живут не только своими шкурными интересами, но и думают о том, какое будущее после себя оставят следующим поколениям. То, что я из богатой семьи, не значит, что у меня по умолчанию нет эмпатии и совести с гражданской сознательностью. И школу я закончила экстерном с отличием год назад, — уже откровенно тяготясь общением с сотрудником полиции, устало проговорила Фьора.
— Любопытные скелеты в шкафу примерной девочки, которая, получив свободу от школы, примкнула к беспредельщикам. Контраст, однако, — Филипп допил свой кофе и хмыкнул.
— Кому беспредельщики, а кому — защитники Франции, — невозмутимо промолвила Фьора, опустошив свою чашку кофе.
— Ты же итальянка. С чего бы тебя так заботит Франция? — полюбопытствовал Селонже.
— Моя покойная мама Мария Бревай была француженка. Я итальянка наполовину. Отец привёз меня во Францию в десятилетнем возрасте. Так что у меня две родины. И я всегда буду защищать Францию с её населением от разграбления кучкой зажратых чиновников, — спокойно и с достоинством принцессы крови пояснила Фьора своему собеседнику.
— Сен-Жюст или Робеспьер не твои дальние родственники? — Филипп слегка улыбнулся, но скорее с уважением, без насмешки.
— Такое родство для меня было бы честью, — ответила девушка в той же манере.
— Теперь я понимаю, что тебе заморочили голову этой революционной романтикой, и ты теперь поэтому лезешь в самое пекло — к опасностям. И кто же присел тебе на уши с этой пропагандой? — испытующий взор карих глаз Филиппа был прикован к лицу невозмутимой Фьоры.
— Никто мне на уши не приседал и меня не обрабатывал. Я имею привычку думать самостоятельно. Дурную привычку — в глазах тех, кто таковой не обладает. Республика заслуживает того, чтобы мы её защищали. Даже ценой своей жизни. Я не боюсь рисковать собой ради лучшего будущего для всех, — потеряв интерес к полыхающим дебатам, Фьора просто высказывала свои взгляды без попыток острее уколоть Филиппа, во взгляде которого исчезли ирония и снисходительность по отношению к задержанной.
Взгляды этой девушки были противоположностью взглядам служителя закона, но искренность и твёрдость духа Селонже уважал даже в своих оппонентах.
— И как же твои соратники допустили подростка в свои ряды? — задал Селонже волнующий его вопрос.
— А они и не допускали. Отговаривали, прогоняли с собраний, боясь за меня. Но от меня так просто не отвязаться. Я упорная. — Фьора тепло усмехнулась, на несколько мгновений улыбка осветила её лицо — стоило подумать о товарищах, которым она по доброй воле много раз помогала как разведчица.
— И напрочь обезбашенная. А теперь выкладывай номер мобильного отца и имена всех зачинщиков беспорядков в городе, — сурово увёл разговор в другое русло Селонже.
— А ключ от Парижа на золотом блюде не хочешь? Я одна из Жёлтых жилетов, а не поганая доносчица! — воскликнула Фьора негодующе, зло прожигая Филиппа взором своих серых глаз, которые так напоминали грозовые облака.
— Значит, мы долго будем скрашивать времяпровождение друг друга, пока ты всё не выложишь, — Филипп достал из ящика письменного стола пачку крекеров и подвинул в сторону Фьоры, но девушка презрительно отпихнула предложенное угощение. — Гордость, понятно. Моё дело предложить. Я всё ещё жду номер мобильного твоего отца. Не заставляй меня гуглить номер телефона его банка, — Филипп повёл плечами, встал со стула и открыл окно на форточку, впустив в свой кабинет свежего воздуха. Ослабил немного галстук своей полицейской униформы и прошёлся по кабинету, после вернувшись обратно за стол.
Фьора по-прежнему молчала.
— Что надулась, как мышь на крупу? Язык проглотила? Вот ручка, вот листок. Пиши номер отца и имена всех твоих союзников, которые что-то за тобой не спешат, — отчеканил властно Филипп, положив перед Фьорой белый листочек бумаги и ручку.
— У тебя со слухом беда? Ни папин номер, ни своих товарищей с баррикады я тебе не сдам, хоть ты тресни! — грубо отрезала Фьора и сердито фыркнула.
— Ну, тогда ты и участок не покинешь. Так что в твоих интересах писать чистосердечное признание, чтобы смягчить статью, и выдать все имена, пароли, явки, — бесстрастно прозвучал ответ Филиппа.
— Эй, ты слух давно проверял? — раздражённо бросила Фьора в лицо Филиппу. — Через мой труп ты получишь сведения о моих товарищах! Мне плевать, что ты со мной сделаешь: затравишь слезоточивым газом, наденешь мне на голову противогаз и перекроешь кислород, забьёшь резиновой дубиной или запытаешь шокером, и прочее, что приходит в больную башку твоих коллег! Жёлтые жилеты своих не сдают! Среди Бельтрами никогда не было и не будет предателей!
— А теперь поубавь свой драматическо-революционный пафос и включи голову, девочка. Пораскинь умишком, каким пятном на твоей жизни будет судимость. Даже если ты дочка банкира. Статья тебе светит серьёзная. Деньги папы не спасут, — попытался Филипп склонить упрямицу на свою сторону.
— Для меня важнее честь. Хотелось бы тебе напомнить, что ты не имеешь права долго меня здесь держать. Я несовершеннолетняя и по закону ещё считаюсь ребёнком. Сам так про меня говорил, — со злорадной ухмылочкой напомнила Фьора своему собеседнику. — И ещё. По закону я имею право на адвоката. К тому же ты не имеешь полномочий допрашивать меня без присутствия родителей или иных законных представителей. Так-то, — девушка самодовольно улыбнулась помрачневшему Селонже, понимающему, что эта малолетняя заноза в одном месте — как он именовал её в своих мыслях, всё же права и сумела его уязвить. — Я всего лишь исполняла мой долг гражданки. Выполни и ты свою работу, палач.
— Нет, тебе точно прямая дорога на сцену и в кино — Жанну д’Арк или Шарлотту Корде играть. Тогда я могу предложить тебе временные апартаменты в участке, пока не свяжусь с твоим отцом и не сдам тебя ему на руки. Молись, чтобы отец тебе уши за такие фортели не открутил, — бросил сердито Филипп насмешливо фыркнувшей девушке и вызвал двоих конвоиров — молодых парней в прлицейской униформе, которые подхватили Фьору со стула под обе руки и повели из кабинета Филиппа в камеру. Сам капитан Селонже следовал за Фьорой и её эскортом. Девушка не противилась тем мерам, которые к ней применили, прекрасно понимая, что это бесполезно.
Селонже открыл своими снятыми с пояса ключами одну из камер, конвоиры не замедлили втолкнуть в неё Фьору, дверца камеры которой тут же закрылась. Всё же небольшое послабление для неё было сделано и о её безопасности явно позаботились — камеру Фьоре ни с кем делить не пришлось. Селонже удалился обратно в свой кабинет. Сопровождавшие Фьору до камеры конвоиры тоже оставили девушку лишь в компании её мыслей и других задержанных в соседних камерах.
Девушка лениво прошлась по своему узилищу и окинула взглядом всё, что её окружало. В соседних камерах Фьора могла видеть страдающих от ломки наркоманов, проклинающих день своего зачатия, насчитала несколько женщин из самой опасной сферы деятельности — секс-рабства, чей возраст на глаз было сложно определить. Какие-то камеры полнились персонами мужского пола уголовной наружности, где-то содержались бездомные в пропахших свалками и испражнениями тряпках, в каких-то камерах сидели задержанные за правонарушения подростки — на вид не сильно старше самой Фьоры.
— Ну, путь борьбы за народное благо никогда не бывает прямым, — философски заметила Фьора, усевшись на деревянную скамью, что была в её камере.
— Эй, красотка! Да, я к тебе обращаюсь, — окликнула Фьору разодетая в откровенную одежду женщина с поплывшим ярким макияжем на лице из камеры слева, в которой даже не особо искушённая в жизни Фьора угадала проституированную жертву сутенёрского рабства.
— Да, мадам? Вы что-то хотели? — учтиво поинтересовалась Фьора, подойдя ближе к разделяющей её и ту женщину решётке камеры.
— У тебя сигареты и зажигалки не будет, котёнок? А то у меня при задержании всё изъяли, — пояснила Фьоре её собеседница.
— Нет, мадам. Я не курю. Извините, — ответила девушка и покачала головой.
— Эх, вот засада, — разочарованно протянула женщина и прицокнула языком. — А как звать тебя?
— Меня Фьора зовут. А вас? — тут же бойко поинтересовалась девушка.
— Дениза. Рада знакомству. Одежда у тебя приличная. Это как же сюда такую благородную даму замело? — с добродушной иронией поинтересовалась новая знакомая Фьоры.
— О, всего-то ничего. Достаточно отстаивать права своих сограждан, — Фьора тихонько рассмеялась, мелодичный смех девушки приятно ласкал слух.
— А меня по подозрению в хранении наркотиков. Если за проституцию теперь у нас таких как я не сажают, а отправляют в реабилитацию по этой шведской модели, то за наркотики точно по шапке перепадёт… хотя, может и удастся попасть под программу лечения наркозависимых… ты вроде бы неплохая девчонка, Фьора. Держись подальше от алкоголя с наркотиками и от стриптиза с порно и панелью… из этого дерьма очень сложно выбраться. Поверь моему опыту, — проронила Дениза грустно.
— Поверь, Дениза, я приложу все силы, чтобы ни одна женщина не вляпывалась в это дерьмо из-за нищеты, безнадёжности и отсутствия перспектив без возможности получить хорошее образование, — с дружеской пылкостью пообещала Фьора своей новой товарке.
— Это же сколько тебе лет, милашка? — спросила Дениза Фьору.
— Мне шестнадцать, — беззаботно прозвучали слова Фьоры.
— Да, с дебютом тебя в участке, милая. Ещё один вопрос. У тебя завалялось хоть что-то перекусить — заморить червячка? — робко задала Дениза вопрос.
— У меня нет. Но у капитана Селонже я видела пачку крекеров, — припомнила Фьора. — Эй, есть кто-нибудь? Подойдите, пожалуйста! — громко позвала Фьора.
К ней подошла немолодая надзирательница полного телосложения с открытым и добродушным круглым лицом.
— Чего тебе? — задала пришедшая надзирательница вопрос Фьоре.
— Вы бы могли попросить сюда прийти капитана Селонже? Скажете же, что от Фьоры Бельтрами? Буду вам признательна, — миролюбиво попросила Фьора охранницу.
— Что же, скажу ему за тебя, — надзирательница удалилась, и скоро вернулась в сопровождении Филиппа, который приблизился к камере Фьоры и кивнул ей, получив от девушки кивок в ответ.
— Надеюсь, ты оторвала меня от дел ради сообщения каких-то важных сведений? — поинтересовался Филипп, неотрывно глядя на Фьору.
— У меня живот сводит от голода. Я могу попросить дать мне ту пачку крекеров? Будь добр, — решила Фьора не злить человека, от которого зависел сейчас обед её новой подруги Денизы. Потому она и взяла в узду свою неприязнь к молодому мужчине.
— А, так ты понемногу идёшь на контакт с органами правопорядка? Сейчас принесу. Может, на сытый желудок тебя посетит мысль сотрудничать со следствием, — добродушно усмехнулся Филипп, уйдя к себе в кабинет, и вернувшись оттуда уже с пачкой крекеров — которую тут же просунул в камеру Фьоры через прутья решётки.
— Спасибо. А то есть захотелось, — поблагодарила его Фьора.
— А ты не только хамить умеешь, Демулен в юбке, — бросил ей с мягкой иронией Филипп, уйдя обратно работать в свой кабинет.
— Вот, Дениза. Добыла! — рассмеявшись, Фьора открыла пачку крекеров и подвинулась ближе к решётке, которая отделяла её от Денизы, чтобы женщине удобнее было нырять в пачку с крекерами руками. По большей части крекерами лакомилась Дениза. Фьора только изредка запускала руки в пачку и брала по одному крекеру. Вдвоём подруги по несчастью наслаждались лакомством, иногда облизывая пальцы от соли. За какие-то считанные минуты заначка капитана Селонже опустела. Дениза утянула пакет к себе в камеру и пальцами черпала щепотки крошек со дна, отправляя остатки вкусностей себе в рот.
— Тебе немного лучше? — побеспокоилась Фьора о Денизе.
— Да. Спасибо тебе, милая. Ты очень меня выручила, — тепло поблагодарила девушку Дениза.
— А, пустяки. Не стоит благодарности, — махнула рукой Фьора и чуть улыбнулась. — Как-то скучно здесь. Навести шороху, что ли…
— Ну и как ты это сделаешь? — стало интересно Денизе.
— Давай «Марсельезу» петь дуэтом? — предложила девушка своей подруге по злоключению.
— Но я не умею петь, — проговорила Дениза, чувствуя неловкость. — Ты сама пой, если хочешь. Я пас.
— Хорошо. Ты тогда можешь дать битов, если захочешь, — миролюбиво согласилась Фьора, тут же воодушевлённо и со всем жаром напевая строки гимна Франции своим чистым и звучным голосом:
— Allons enfants de la Patrie,
Le jour de gloire est arrivé!
Contre nous de la tyrannie
L'étendard sanglant est levé,
L'étendard sanglant est levé,
Entendez-vous dans les campagnes
Mugir ces féroces soldats?
Ils viennent jusque dans vos bras
Égorger vos fils, vos compagnes! — Прервав ненадолго пение, Фьора вновь набрала в диафрагму побольше воздуха, вновь запевая гимн.
Только теперь она была не одна, кто решила скрасить себе досуг пением — её намерение поддержали и другие задержанные, Дениза выстукивала ритмы мелодии по деревянной поверхности скамьи в её камере. Не все из тех, кто подпевали Фьоре, умели петь, но их это не останавливало, и они получали от этого удовольствие.
Задорное настроение Фьоры, чей дух не сломило нахождение в участке за решёткой, передалось и другим, с кем она разделяла арест.
— Aux armes, citoyens,
Formez vos bataillons
Marchons, marchons!
Qu’un sang impur
Abreuve nos sillons! — раздавался приятный и звонкий девичий голос на всё помещение.
Но вскоре всё стихло, когда послышались резкие звуки шагов, в отведённое для задержанных помещение явился капитан Селонже с хмурым выражением лица.
— Ни минуты спокойно не поработать, — выразил он своё мнение об этом импровизированном концерте, в глубине души всё же признав, что слышать среди хора хриплых и прокуренных голосов мелодичный и нежный, но в то же время и решительный голос Фьоры ему было приятно. — Бельтрами, на выход. За тобой пришли, — бросил Филипп Фьоре, открывая дверцу её камеры и выпуская наружу.
— Дениза, удачи тебе, — пожелала Фьора своей новой подруге и послала ей воздушный поцелуй, Дениза поблагодарила и послала воздушный поцелуй Фьоре в ответ.
— Но кто за мной пришёл? — удивилась девушка, выйдя из камеры и следуя за Филиппом, который вёл её обратно в свой кабинет.
— Твой отец и друзья с баррикады, — был его ответ.
И в самом деле — войдя в кабинет Филиппа, Фьора увидела сильно встревоженного отца, чьи чёрные глаза с сопереживанием смотрели на неё, а в чёрных волосах Франческо Бельтрами добавилось седых волос. Позабыв обо всём на свете, мужчина сорвался со своего стула и бросился к дочери, крепко сжав её в объятиях и прижавшись губами к чёрной макушке девушки.
С ним же были молодые мужчина и женщина лет чуть больше тридцати на вид. Оба спортивного телосложения, явно проходившие боевую подготовку. Чёрные волосы до плеч смуглого мужчины были завязаны в хвост, чёрные глаза радостно глядели на обнимающихся отца и дочь Бельтрами.
Не менее радостно на Франческо Бельтрами и его дочь смотрела молодая женщина с волосами цвета плавленого золота и большими фиалковыми глазами.
— Папа, Катрин, Арно!.. я чертовски рада всех вас видеть! — весело воскликнула Фьора, рассмеявшись, и теперь крепко обняла мужчину и женщину. — Так здорово снова с вами встретиться!
— Дочка, я так рад, что ты в порядке! Что ты невредима… с тобой хорошо обращались, милая? — обеспокоенно спросил Франческо свою дочь.
— Не избивали, не пытали. Угостили кофе и крекерами. Разве что весь мозг мне поимели, — отшутилась неунывающе Фьора. — Катрин, Арно, неужели вы правда пришли за мной вместе с моим папой? — не верила Фьора своему счастью.
— Наши ребята всей баррикадой строили план, как вызволить тебя от законников. Даже хотели штурмовать участок, — ответила Катрин на вопрос Фьоры.
— Я и Катрин еле-еле их уговорили не действовать сгоряча и сперва попытаться тебя забрать мирными методами. И если это не удастся — то уже тогда брать участок штурмом, — дополнил Арно ответ Катрин.
За этой сценой наблюдал Филипп, нахмурившись и скрестив на груди руки.
— Катрин, Арно, так вот куда вы после увольнения из полиции подались. Признаться, я был о вашей способности к здравомыслию лучшего мнения, — невесело проговорил Филипп, покачав головой.
— Я и Арно тоже разочарованы. Мы думали, что ты уволишься и не станешь поддерживать насилие над мирными гражданами, которых по идее должен защищать, — нашлась Катрин с таким ответом.
— Да, Селонже. Мы думали, что ты уволишься и не станешь подчиняться преступным приказам правительства, — поддержал Арно Катрин.
— У вас двое детей — сын и дочь. О них бы лучше думали, — упрекнул Филипп бывших коллег.
— А мы и так думаем о наших детях. Ради лучшего будущего для них и всех детей мы вступили в ряды Жёлтых жилетов, — разъяснила Катрин свою позицию.
— И наши дети под надёжным присмотром моей матери и брата, — поддержал Арно супругу. — А ты, я смотрю, детей в каталажку тащишь.
— А по-твоему, место детей на баррикадах? Среди гранат и шальных пуль? По крайней мере, в участке до приезда месье Бельтрами Фьора не подвергалась опасности, — отстаивал Филипп свою правоту.
— Фьора, а как ты вообще на баррикаде оказалась, дочка? — отошёл от шока Франческо Бельтрами, задав вопрос дочери. — Ты же должна быть на курсах кондитеров!
— Видишь ли, пап… я захотела быть полезной своей стране, — объясняла Фьора. — Прости, что я распоряжалась моей жизнью, не спросив тебя.
— У меня даже сил нет на тебя злиться. Я рад уже тому, что ты жива, — Франческо обнял дочь и крепко поцеловал в макушку.
— Я так хотела, чтобы ты гордился мной, папа. Хотела как лучше… — виновато проговорила Фьора, чувствуя себя не в своей тарелке от того, что заставила тревожиться своего отца.
— Для меня честь, что ты моя дочка. Ты выросла такой смелой, справедливой и честной, — Франческо нежно потрепал по щеке дочку. — Я воспитал тебя достойным человеком, милая, — искренне похвалил Франческо свою дочь.
— Филипп, сейчас не время полумер. Или ты за справедливость, или ты лижешь сапоги власти, — напомнил Арно своему бывшему сослуживцу.
— Ты ведь потом не сможешь оправдаться формулировкой, что просто выполнял приказы. Я и Арно уволились, чтобы не подчиняться приказам применять насилие к нашим же согражданам, — выразила Катрин поддержку своему мужу.
— Арно, Катрин, как бы к вам потом не пришло горькое прозрение, что были оба неправы и зря погубили свою блестящую карьеру, — Филипп покачал головой.
— Зато я и мой муж поступили по совести, — стояла на своём Катрин.
— Верни себе свою честь, Филипп. Говорю это тебе, потому что ты мой друг, — Арно товарищески хлопнул по плечу помрачневшего Филиппа.
— Капитан Селонже, настало время выбирать между тем, что удобно, и между тем, что правильно. Раз назвался врагом, так будь хотя бы врагом-героем, — заявила Фьора пылко, направившись к выходу из участка вместе с отцом, Катрин и Арно.
Филипп ничего не сказал вслед уходящим бывшим коллегам и Фьоре с её отцом. Он с грустью покачал головой, думая о том, что не так уж и неправа была эта девушка, которая сегодня стала испытанием для его нервов.
Фьора же со своими друзьями сидела на заднем сидении отцовского «минивэна». Франческо Бельтрами был за рулём и вёл машину в направлении своего с дочерью дома. Ехать приходилось окольными путями, поскольку многие улицы были перекрыты протестующими, в городе было огромное засилье стражей порядка.
— Арно, Катрин, спасибо вам обоим, что не бросили в беде мою дочь, — поблагодарил Франческо друзей своего ребёнка.
— А, не стоит. Фьора наша соратница и много помогала движению, — дружески Арно потрепал Фьору по макушке.
— И мы своим подставляем плечо, — дополнила Катрин ответ мужа.
— Это такие у тебя, значит, кондитерские курсы, дочка? На баррикадах пропадать? — поинтересовался Франческо у дочери.
— Ну, я так-то возле полиции пропадала и собирала сведения под видом художницы, а потом сведения передавала своим друзьям с баррикад, — тихонько рассмеялась Фьора. — Катрин, Арно и остальные ребята пытались меня от баррикад отвадить, прогоняли, а я всё равно никуда не делась.
— Да от тебя даже крепостная стена и подъёмный мост не спасут, — добродушно пошутил Арно.
— Против Фьоры нет приёма, — шутка от Катрин прозвучала по-сестрински ласково.
— М-да, видно, я живу под одной крышей с новой Матой Хари, — проговорил в задумчивости Франчечко, обернувшись на пару мгновений и с ласковой гордостью посмотрев на свою дочь, ответившую ему тем же.

Разлад с собой
Филипп Селонже стоял напротив кирпичного дома, отделанного белым песчаником. Тёплое солнце грело крышу терракотового цвета и кусты гортензии с тюльпанами, геранью и кустами сирени на лужайке перед домом.
Филипп ещё раз сверил адрес этого дома с адресом на маленьком листочке бумаги, вынутом из кармана джинсов. Всё сходится. Дом и в самом деле принадлежит Франческо Бельтрами, в котором он проживает со своей дочерью Фьорой. Вызнать адрес нужного тебе человека — дело нехитрое, если ты сотрудник органов правопорядка. Своё служебное положение Филипп использовал именно для того, чтобы разыскать Фьору. Только был он сейчас не при исполнении и одет в гражданскую одежду: белая рубашка под белой короткой курткой, тёмно-синие джинсы и серые кроссовки.
Все эти два дня, минувшие с задержания Фьоры при провальном штурме баррикады, Филиппа терзали мысли, что хоть Фьора и находится с ним по разные стороны закона, тем не менее это не отменяет её правоты, что нельзя позволять государству превращать народ Франции в денежно-кормовую базу, что нельзя завышать цены на бензин и прочее, тем самым ставя рядовых французов и француженок за черту бедности. Долг служителя порядка требовал от Филиппа два дня назад тащить таких как Фьора в полицейский автобус и везти в участок. Совесть говорила ему, что эта юная девушка-тинейджерка заслуживает награды за неподдельную заботу о благе страны. Перевесило первое.
В тот день Филипп не видел ничего плохого в том, чтобы скрутить мадемуазель Бельтрами и отвезти в участок, где какое-то время её удерживал.
Селонже надеялся, что задержание и стены полицейского участка сломят дух юной разведчицы и защитницы баррикады. Надеялся, что ему удастся манипулировать Фьорой, давя на её страх. Филипп уже предвкушал, как Фьора слёзно умоляет отпустить её домой к отцу и сдаёт всех своих товарищей с потрохами, выкладывает ему на блюде все ценные сведения о паролях и планах.
Но шестнадцатилетняя девчонка оказалась морально крепче, чем он думал, при её физической хрупкости. Надежды Филиппа выжать из Фьоры как можно больше информации лопнули, подобно надувному шару, в который ткнули остро заточенной иглой. Фьора ясно дала ему понять, что она скорее выберет пытки и смерть, чем предаст людей, с которыми бьётся бок о бок, которые ей доверяют.
Даже если юная Бельтрами была противницей Филиппа, даже если она шпионила против полиции и все их планы по операциям сливала Жёлтым жилетам, такая преданность товарищам и стране не могла не вызвать в Филиппе уважения. В словах Фьоры, что Франция её вторая родина, и что она всегда будет защищать страну и её жи...

[Фьора Бельтрами де Селонже]

перейтиhttps://ficbook.net/readfic/12852471

Прокладка
Бенцони Жюльетта «Флорентийка», Бенцони Жюльетта «Катрин», Бенцони Жюльетта "Марианна" (кроссовер)
Джен
G
Фьора Бельтрами
автор
Пэйринг и персонажи:
Франческо Бельтрами, teenager!Катрин Легуа, kid!Фьора Бельтрами, Марианна
Описание:
Будни продавщицы продуктового магазина Марианны Ассельна-Вильнев, которые порой преподносят ей довольно курьёзные и забавные события.

Большие электронные часы на стене торгового зала магазина продуктов «Эдем» показывали половину седьмого вечера.
Молодая девушка с копной шикарных чёрных волос и с бэйджиком, где было написано «Марианна», иногда переводила взгляд своих глаз цвета морской волны с монитора кассового аппарата на часы, дожидаясь конца смены.
Поочерёдно она пробивала через кассу товары покупателей, иногда предлагая купить пакет или рассказывая про акции, сканировала бонусные карты, брала плату и отсчитывала сдачу, выдавая чек.
Порой ей попадались покупатели среди мужчин, которые словно нарочно задерживали очередь, пытаясь втянуть девушку во флирт и позвать на свидание.
Причём крайне мало кого смущало, что иным пылким Ромео Марианна годится в дочери, и что в этот же магазин ходят их жёны.
Марианна много «ласковых» хотела бы сказать этим любителям подкатывать к продавщицам и тормозить очередь к раздражению стоящих в очереди людей, но по долгу профессии ей приходилось отделываться сухой вежливостью и пускать в ход отговорку про ревнивого мужа.
Пришедший в этот же магазин за продуктами вместе с дочерью младшего школьного возраста, одетой в спортивные шорты и футболку, Франческо Бельтрами как раз и был среди тех покупателей, кого умудрялись выбесить любители клеиться к продавщицам настолько, что он сам представлялся этим самым ревнивым мужем. Шестилетняя девочка Фьора, крутившаяся возле своего папы Франческо, с двумя густыми косами цвета воронова крыла и большими серыми глазами, из сострадания к Марианне делала вид, что она её падчерица, понимая, что для матери Марианна всё же слишком молодая.
И мадемуазель Марианна была безумно благодарна отцу и дочери Бельтрами, что помогают ей отшивать любвеобильных покупателей.
— Папа, мы же можем взять к овощам и куриной грудке киндер и чипсы? — поинтересовалась с надеждой Фьора, глядя на отца.
— Фьора, детка, ты же знаешь — твой тренер по футболу не одобрит, — проронил Франческо, пройдя чуть дальше по мере того, как покупателей в очереди становилось меньше.
— А мы ничего ему не скажем! Ну пожалуйста, пап! — серые глаза Фьоры умоляюще и хитро взирали на мужчину.
— Добилась своего, плутовка. Бери уже. Но твоему тренеру об этом ни слова, — Бельтрами заговорщически подмигнул обрадованной дочери, взлохматив свои чёрные густые волосы, чёрные глаза Франческо в этот момент чуть иронично прищурились.
— Спасибо, папа! — обрадованно воскликнула Фьора и убежала в ближайший отдел, где соседствовали стеллажи с фастфудом и шоколадом.
Взяв большую пачку чипов и киндер, девочка вернулась к папе на кассу и выложила свои запрещённые лакомства к тому, что папа купил на ужин.
Чуть позднее в очереди за отцом и дочерью Бельтрами встала девчушка на вид двенадцати лет, невысокая, щуплая и угловатая, её фигурку словно плащом окутывали необыкновенной красоты густые золотые волосы.
На треугольном загорелом лице с редкими веснушками на носу особенно выделялись большие фиалковые глаза в обрамлении пышных и длинных ресниц, да пухлые губы, которые девочка смущённо поджимала. В руках она держала большую упаковку прокладок и карточку для оплаты.
Оглянувшись случайно назад, Фьора невольно залюбовалась незнакомкой, подумав, что она очень похожа на Аврору из мультика про Спящую Красавицу. Дружелюбно улыбнувшись ей, Фьора получила в ответ такую же улыбку.
Между тем подошла очередь Франческо и Фьоры. Марианна пробила их покупки, помогла сложить всё в пакет, отсканировала скидочную карту и, верная своей роли «жены ревнивого мужа», на прощание с тёплой улыбкой сказала, что после смены купит домой какой-нибудь тортик на углу в кондитерской.
Девочка с фиалковыми глазами и волосами цвета золота пока выложила на ленту свою покупку, как до уходящих от кассы Франческо и Фьоры донеслось громкое брюзжание мужчины средних лет, тон голоса которого был явно возмущённый:
— Нет, ну вы посмотрите! Какое бесстыдство! Афишировать на весь магазин свои месячные! Хоть бы в пакет чёрный прокладки свои сложила! Здесь же полно мужчин! Современные женщины, да и малолетние соплячки вообще потеряли всякий стыд — свои прокладки на ленту вываливать!
Бедная золотоволосая девочка даже опешила от такой грубости и столь наглого наезда, что не нашлась, как ответить, и густо покраснела, готовая провалиться сквозь землю.
Остолбенел от такого хамства в сторону девочки и Франческо, сжав со злости кулаки, пытаясь подобрать мало-мальски цензурные слова, помня о присутствии рядом с ним дочери.
— Так она же не при тебе прокладками пользуется, душный козёл! Так что заткнись и прекрати вонять! — выкрикнула Фьора, ничуть не смутившись тому, что «душный козёл» по возрасту годится ей в отцы.
С реплики Фьоры взорвались смехом та девочка, которую приободрило заступничество Фьоры, Марианна на кассе и вся очередь. Кроме мужика, решившего обхамить девочку-подростка.
— А ты бы рот свой заткнула, мелочь! — брызгая слюной, бросил гневно покупатель Фьоре. — Малолетняя хамка! Тебя учили уважению к старшим? Невоспитанная грубиянка, что вырастет из тебя!
— Моя дочь достаточно воспитанная, чтобы не стыдить незнакомых девчонок за естественные для здорового женского организма проявления. Я уже молчу о том, ходил ли ты в школу, придурок, раз не знаешь, что у девочек в пубертате и у женщин фертильного возраста бывают месячные, и они пользуются прокладками. Мне жаль твою мать, что у неё вырос такой дремучий идиот! — заступился Франческо за детей.
Марианна в это время успела пробить товар девочки-подростка и рассчитать её по карте.
— Хлеборезку завали, утырок! Никакого уважения к мужчинам! Одна прокладки свои вываливает на всеобщее обозрение, другая хамит взрослым людям! Дурдом! — брюзжал недовольный покупатель, но до него никому не было особо дела, некоторые люди в очереди уже насмешливо советовали ему остыть и не позориться на весь магазин.
Держа свою покупку и карту в руках, золотоволосая девочка подошла к Франческо и Фьоре, благодарно глядя на них и кивнув.
— Спасибо, что вы оба за меня вступились. А то я так от неожиданного наезда офигела, что даже растерялась. Ещё раз спасибо, — поблагодарила тинейджерка Франческо и Фьору.
— Да не стоит, милая. Даже я сперва от неожиданности офигел, когда этот буйный наехал на тебя. Не бери в голову. Этот придурок не стоит того, чтобы ты из-за него огорчалась, — ободряюще улыбнулся Франческо девочке.
— Папа прав. Этот дурень не стоит того, чтобы ты из-за него кислая ходила. Меня Фьора Бельтрами зовут, а это мой папа Франческо, мы из Флоренции, — бойко перехватила инициативу в свои руки Фьора, представившись девочке.
— Меня зовут Катрин Легуа. Я живу в Париже с рождения. Приятно познакомиться с вами обоими, — радушно улыбнулась Катрин, по очереди адресовав кивок Фьоре и Франческо. — Ух ты! Я смотрю, ты спортом занимаешься? Каким же? — полюбопытствовала она у Фьоры.
— Футболом. Безумно обожаю! Папа предлагал мне пойти на танцы, но я очень убедительна, и папа согласился на футбол, — Фьора ласково взглянула в лицо папе и улыбнулась, получив в ответ такую же улыбку.
— Вот что, Катрин. Предлагаю угостить тебя хоть маленьким пирожным. На углу вблизи магазина есть кондитерская. Не хочу, чтобы твоё настроение было испорчено из-за какого-то деграданта, — предложил Франческо Катрин. — Фьора, гулять — так гулять. Ты можешь тоже выбрать любое пирожное, которое тебе понравится.
— Отлично! Идём за вкусностями! Катрин, ты с нами? — предложила Фьора своей новой знакомой.
— Месье Франческо, Фьора, я благодарна вам за предложение, но я не могу. Мне нужно бежать домой. Извините меня, я вынуждена отказаться, — мягко ответила Катрин, покинув магазин.
— Удачи тебе, Катрин, — бросил Франческо вслед девочке, неся в одной руке пакет с покупками, а в другой руке держа руку Фьоры.
Дойдя до лавочки возле магазина, Франческо поставил пакет на сидение, а Фьора нетерпеливо развернула киндер и тут же принялась уплетать одну его половину, другую половину она предложила отцу, но тот отказался.
— Папа, а почему этот противный дядька такую вонь из-за прокладок поднял? — призадумалась Фьора, покончив с киндером и принявшись за чипсы.
— Потому что дядя тупее австралопитека. И считает себя вправе хамить детям и молодёжи. Надеюсь, тебе в жизни такие портить нервы не будут, — дал Франческо ответ дочери, которая с аппетитом кушала чипсы.

[Фьора Бельтрами де Селонже]

перейтиhttps://ficbook.net/readfic/8415140
Умная попаданка
Бенцони Жюльетта «Флорентийка», Бенцони Жюльетта «Катрин» (кроссовер)
Гет
PG-13
Фьора Бельтрами
автор
Пэйринг и персонажи:
Филипп де Селонже, Фьора Бельтрами, ОЖП, Арно де Монсальви
Описание:
Запомните, никогда не заключайте пари со своей учительницей, что смогли бы выкрутиться из любой ситуации в книге, оказавшись на месте героя/героини любимой книги! Никогда не делайте этого, не повторяйте моих ошибок...

Глава 1. С чего всё началось или будь осторожнее с желаниями. POV. Ангелина
Пять минут оставалось до звонка. С чувством выполненного долга я сижу за партой, глядя на листок с тестом.
Нет, тема реформаций в Англии, конечно, интересная. Да и Оливер Кромвель, как историческая личность, не зауряден.
Но, боже мой, зачем давать эти тесты буквально на следующий день после изученного материала?!
Хотя какая мне разница? Я-то всё сделала. Не без помощи Саши, моей подруги, но сделала.
Успев уже изрядно заскучать, я лениво обвела взглядом класс и поёрзала на стуле.
Саша, поскольку всё уже давно сделала и сдала работу, опять что-то рисовала в черновиках.
Наталья Леонидовна, учитель истории, читала какую-то книгу. Чуть приподняв свою пятую точку от стула, уставшую сидеть, я старалась рассмотреть обложку.
Наталья Леонидовна словно ничего не замечала, уйдя с головой в книгу. Встав со стула, я взяла листок с тестом и, подойдя к столу, положила работу в стопку вместе с остальными.
Эх, я буду не я, если не загляну исподволь, что же за книгу читает Наталья Леонидовна!
Так, чёрная обложка без узоров, белая надпись курсивом: Жюльетта Бенцони, «Флорентийка». Ух ты ж ё моё через три деревни! Я же читала эту книгу и даже фанфики по «Флорентийке». Спасибо подруге из ВК Еве, подсадившей меня на творчество Бенцони. Выходит, что Наталья Леонидовна из наших…
Аллилуйя!
— Мурзукова, что-то спросить хотела? — обратилась ко мне учительница, на время оторвавшись от чтения.
— Да так… Наталья Леонидовна, а как работа будет оцениваться?
— Ни одной или одна незначительная ошибка — пять. Две ошибки — четыре. Три или четыре ошибки — трояк. Пять ошибок уже двойка.
— А что Вы за книгу читаете? Интересная? — сделала я вид, что не знаю.
— Ангелина, о литературных предпочтениях можно поговорить и на перемене. Тем более, что у вас здесь следующим уроком обществознание, — спокойно пояснила Наталья Леонидовна, улыбнувшись.
А я что? Отправилась обратно за свою парту. Включила телефон, зашла в ВК и… Мама моя дорогая, я Еве в рольке по «Флорентийке» over900000000 постов задолжала! Надо срочно исправляться, а то она мне мозг чайной ложечкой съест. Господи, мало Бенцони Фьору мучила в своей книге, Ева — в своих фанфиках, так ещё и в рольке Фьора ослепла! Я, конечно, ненавижу флафф, но чтобы ТАК издеваться над своим персонажем…
Я самым добросовестным образом отвечала на посты Еве от лица своего персонажа Филиппа де Селонже. Да уж, у меня в рольке он лучше относится к Фьоре, чем в книге.
Урок подходил к концу. Сдавали тесты те немногие, кто всё сделал. Те, кто не сделал, тянули до звонка. Наталья Леонидовна отмечала в своём журнале всех отсутствующих нашего 7 «А». Саша всё сидела за партой и рисовала.
А я утешала в рольке графиню де Селонже, бьющуюся в истерике. Ох, бедная Фьора! Она же ещё и беременная четвёртым ребёнком… Ева, ты маньяк ролевой!
Прозвенел звонок. Наш 7 «А» дружно повалил из кабинета в холл, расталкивая друг дружку.
— Гелик, я в столовку. Тебе взять что-нибудь? — задала вопрос Саша, стоя в дверях.
— Да нет, наверное… Спасибо, — был мой ответ.
— Как хочешь. — Саша покинула кабинет.
Ну, всё, Наталья Леонидовна. Теперь, когда я узнала, что Вы в теме моего любимого фэндома, я Вас так просто в покое не оставлю…
Подойдя к доске, я с самым невинным видом стирала с неё написанное мелом, иногда рисуя смайлики мокрой тряпкой.
— Наталья Леонидовна, так что Вы за книгу читали? Кто автор?
— «Флорентийка». Автор Жюльетта Бенцони.
— Ух ты! Я тоже эту книгу читала! Правда, потрясающе написано? Как Вам характеры, судьбы, взаимоотношения? Сама эпоха? Наталья Леонидовна, Вам понравился образ Лоренцо Медичи? — не уставала я засыпать вопросами Наталью Леонидовну.
— Вижу, что тебе книга очень понравилась, Ангелина. Ты права, написано потрясающе. Словно там живёшь… Насчёт Лоренцо Медичи, он у Бенцони выведен очень достойно. За что я автора люблю, так это за историчность и талант завлечь с первых страниц. Умеет автор вплести в историческую канву сюжета судьбы вымышленных героев…
— С этим не поспоришь. А что Вы ещё у Бенцони читали? — продолжала я свой допрос с пристрастием.
— Помимо «Флорентийки», ещё «Катрин» и «Марианну», «Государственные тайны» и «Бал кинжалов», «Отравители и убийцы», «Жёны и фаворитки», «Исповедь рогоносца». Мне, как историку по образованию, очень интересно читать и сверяться. Иногда случается найти ляпы, но я думаю, что тут скорее имела место нерадивость переводчика.
— Я тоже «Катрин» и «Марианну» читала! — хлопнув в ладоши и подпрыгнув от восторга, я едва не уронила тряпку. — Знаете, Наталья Леонидовна, хорошо, что я не жила во времена написания этих романов!
— Это почему же? — удивилась преподавательница. — Может быть, ты могла бы помогать своей любимой писательнице. Фантазия у тебя богатая. До сих пор твой фанфик о последних днях Кэтрин Говард вспоминаю, почему-то написанный в тетради по обществознанию, которую ты мне неделю назад по ошибке сдала.
— Муза посетила, а черновика под рукой не оказалось.
— Ну что ж ты так? — шутя упрекнула меня учительница.
— Всё же мне б было противопоказанно быть помощником Бенцони…
— Я думаю, вы бы прекрасно поладили, как два творческих человека.
— Ага, только Язону Бофору, Арно де Монсальви и Филиппу де Селонже пришлось бы очень несладко… — коварная улыбка тронула мои губы.
— Да ладно, знаю я тебя. Ты добрая и милая девочка.
— Ну, наверно… Вот только бы героям тогда жизнь мёдом не показалась, потому что у героинь был бы мой характер.
— Не знаю, у меня на твой характер жалоб нет, — тепло усмехнулась Наталья Леонидовна.
— Но я-то себя знаю. Эх, окажись я на месте героинь, я бы такого хардкора там навела! — воскликнула я, восторженно прижимая кулачки к подбородку. — Хотя бы на месте тех же Марианны, Фьоры и Катрин.
— Да ничего бы ты там не навела. Получила бы от мужа, в лучшем случае, тумаков и угомонилась. Это тебе не наш эмансипированный двадцать первый век. В те времена слишком свободномыслящих женщин пачками на кострах сжигали.
— Ой, Наталья Леонидовна, это Вы ещё меня плохо знаете. Йохоу! У меня бы там все наплакались! — воскликнула я азартно.
— Или бы тебе перепало тумаков.
— Не на ту напали! — я была твёрдо уверена в себе и своих словах. — Меня хоть сейчас на место Фьоры… Бедный граф де Селонже тогда будет!

Какое-то время Наталья Леонидовна улыбалась с ироничной и тёплой снисходительностью. В свои сорок с лишним лет она по-прежнему оставалась красивой, со вкусом одевалась и всегда умела держать себя, как леди.
А эта улыбка волшебным образом преображала её лицо, делая Наталью Леонидовну ещё красивее.
Обаятельная, задорная, неконфликтная и добрая, умеет заинтересовать своим предметом. Я Наталью Леонидовну просто обожала, как и бывать на её уроках.
— Ты можешь поспорить на пятёрку в четверти? — неожиданно нарушила она молчание, повисшее в классе.
— Да хоть на пятёрку в году! — отозвалась я беззаботно, положив тряпку на место.
— А ты уверена?
— В чём?
— В том, что выкрутилась бы искуснее, окажись на месте Фьоры?
— Да.
— Тогда по рукам?
— Что? — удивилась я словам Натальи Леонидовны. Интересно, она это серьёзно?
— Сама же сказала: «Спорю на пятёрку в году, что смогла бы выкрутиться, оказавшись на месте Фьоры, из любой ситуации».
— А-а-а… — только и протянула я, пытаясь сочинить хоть какой-то вразумительный ответ.
— Бэ — тоже витамин. Так что, Мурзукова? Согласна на пари? Я отправляю тебя в книгу на место Фьоры. Выкрутишься — поставлю пятёрку в году.
— Идёт! — согласилась я, до сих пор не смея поверить всему увиденному и услышанному.
Я и Наталья Леонидовна скрепили пари рукопожатиями. Только я даже представить себе не могла, попрощавшись с Натальей Леонидовной, как моя учительница по истории отправит меня в мою любимую книгу на место Фьоры.
Сподвигла свою подругу Сашу пойти со мной в кино. Мы не столько фильм смотрели, сколько стебались над отсутствием в нём логики. Вскоре я и забыла о том странном разговоре с Натальей Леонидовной…

Глава 2. Вот влипла
Звёздочки в небе светят, птички поют, а я лежу на какой-то кровати, задёрнутой алым, как и постельное бельё, балдахином, закрыв глаза.
Так, стоп! Какой такой балдахин, если у меня в спальне диван?
Я тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение, протёрла кулаками глаза и полусела на своём шикарном ложе.
С каким-то немым потрясением я рассматривала чёрные пряди волос, прилипающие к вспотевшему телу.
Ах, да, тело… Чёрт возьми, оно не моё! Скорее всего, это тело, уже сформированное, юной девушки, не достигшей восемнадцати лет. Стройное и гибкое, с точёными изгибами. Ярко выраженная талия, округлые бёдра, подтянутая грудь и длинные ноги… Нет… И эти чёрные волосы… Мама, забери меня обратно!
Господи…
Моё собственное тело у меня восторга не вызывало. Я всегда считала себя недостаточно красивой из-за небольшой полноты. Да и волосы у меня каштановые, остриженные до подбородка…
Продолжив беглый осмотр окружающей меня обстановки, я заметила, что рядом со мной на кровати кто-то лежит. Только этот «кто-то» спал, закутавшись одеялом и накрыв голову подушкой.
Решив, что любопытство не столь уж страшный порок, я заглянула под подушку и… тут же накрыла ею незнакомца, подозрительно похожего на Гая Гисборна из сериала «Робин Гуд», обратно.
— Так, спокойно, Ангелина, спокойно… — старалась я унять своё волнение. — Этот бред мне только снится. — Словно желая в этом убедиться, я ущипнула себя за руку, но сон не прекратился. Попробовала снова — один фиг, только рука покраснела и ныла.
Главное не паниковать. Надо просто спокойно узнать у Ричарда Армитаджа, игравшего Гая Гисборна, как я оказалась в его постели и не в своём теле. Где тут кнопка вызова психушки, интересно? Чует моё сердце, помощь санитаров из дурки мне скоро понадобится…
Судорожно мой мозг пытался вспомнить хоть что-то из английского языка.
Предположим, у меня что-то могло быть в этом бредовом сне с Ричардом Армитаджем. Интересно, британский актёр в курсе, что мне всего тринадцать лет?
Да уж, сплошной треш, угар и хардкор.
— Ричард, просыпайтесь, — принялась я расталкивать мужчину, недовольно что-то бормочущего во сне, — ну, хватит спать! Сколько можно? — Да, я никогда не блистала беспримерной кротостью и деликатностью.
— Фьора, позволь узнать, кто такой Ричард и почему ты назвала меня его именем?
Ой, это какой-то неправильный Ричард Армитадж! Мама, я домой хочу… Заберите меня кто-нибудь отсюда, люди добрые! Санитары из дурдома, йети, инопланетяне. Господи, хотя бы Фредди Крюгер или Самара из «Звонка»!
Ну, я свою личность, по крайней мере, выяснила, а это уже немало.
Так, постараюсь собрать все свои мысли в кучу и постараться их логически выстроить. Если учитывать, что я в теле Фьоры де Селонже и подозрительно похожий на Ричарда Армитаджа Филипп, которого я назвала в постели чужим именем, со мной, значит… Судя по убранству богато обставленной комнаты, это не Нанси, а Фьезоле…
Вот я балда! Сразу надо было Селонже к кровати привязывать, пока он спал, и сбегать, прихватив всё его снаряжение с оружием и конём. Теперь придётся выкручиваться.
— Э-э-э… Не обращай внимания, родной. Иногда мне случается говорить во сне, представляя себя другим человеком. — солгала я на ходу, прильнув к своему книжному супругу. — Извини, я не хотела тебя будить или заставлять волноваться.
— Фьора, за такое немного глупо извиняться, не находишь? — его губы чуть касались моих губ и пылающих щёк.
— Скоро уже утро, — заметила я без особого энтузиазма, — тебе уезжать на эту войну, пропади она пропадом…
— Но ведь до утра ещё много времени, которое я могу провести с тобой…
— Ну, так я хочу ещё одно доказательство твоей любви ко мне, Филипп! — Ох, не знаю, чувствую, что меня посетила какая-то идея… — Люби меня, а большего мне не надо!
— Фьора, третий раз за ночь — не слишком ли много? — в столь резком вопросе чувствовалась тревожность. — Ты такая нежная, хрупкая… Я боюсь причинить тебе боль…
— Любовь моя, — вжилась я в образ Фьоры, — я сама хочу быть всецело твоей. Ты не причинишь мне боли, потому что я сама хочу принадлежать тебе… — для пущей убедительности я робко поцеловала его в губы, но он ответил на мой поцелуй со страстной жадностью и требовательностью. Вот граф уложил меня на подушки, провёл чуть дрожащей рукой по моему телу, заставив всю трепетать в возбуждённом предвкушении.
— Фьора, ты правда этого хочешь? — спросил он чуть хрипловатым голосом, гладя внутреннюю сторону моих бёдер. — Тебе нужно отдохнуть. Я, конечно, с трудом сдерживаю себя сейчас, но зачем так торопиться, скажи?
— Эврика! — воскликнула я, стараясь вырваться из крепких объятий Филиппа. — Пусти, у меня есть одна идея!
— Хорошо. — Филипп выпустил меня, а я слезла с кровати и, подойдя к сундуку, открыла его, принявшись извлекать оттуда ленты и пояса.
«Ну, Филя, держись!» — думала я, подходя к кровати, со всем, что нашла в сундуке. Еле сдерживаясь, чтобы не улыбнуться коварно графу, недоумённо смотрящему на меня.
— Фьора, зачем тебе столько платочков, лент, поясков и шалей?
Филипп действительно ещё не въехал или прикалывается? Фикбуковское предупреждение «БДСМ», настало твоё время!
А я что? Своего времени я даром не теряла.
Привязала руки Филиппа к противоположным друг другу столбикам — по бокам спинки кровати. То же самое я проделала с его ногами. Привязывала не слишком туго, чтобы у него не нарушилось кровообращение, но надёжно.
— Фьора, твоя идея кажется мне немного… странной… — поделился со мной граф де Селонже, пошевелив кистями рук. — Что ты задумала?
— Хочу немного разнообразить нашу брачную ночь, — ответила я приглушённым голосом, будто читала заклинание. — Увидишь, тебе понравится…
«Во имя Фикбука и всех БДСМ-фанфиков! Во имя добра, справедливости и пятёрки в году по истории!» — думала я, затыкая Филиппу рот кляпом из платочков, сложенных вместе, и завязывая голубой лентой.
Азарт Филиппа от всей этой ситуации выдавал лишь лихой огонёк в его ореховых глазах.
«Говорила я Вам, Наталья Леонидовна, что смогла бы выкрутиться, оказавшись на месте Фьоры!» — торжествовала я мысленно.
— Филипп, ты пока полежи так, а я схожу нам за вином, — сказала я привязанному бургундскому рыцарю, надев на своё тело его кальсоны и рубашку. — Не переживай, я ненадолго, — обронила я, покидая спальню.
Далее я на цыпочках прокралась в комнату, отведённую Матье де Праму. Сам молодой оруженосец спал с беззаботностью младенца и десятый сон видел, в отличие от меня.
«Простите меня, мессир де Прам, но мне всё же придётся реквизировать кое-какие ваши вещи», — думала я, надевая штаны и камзол, а поверх камзола кафтан. Обула сапоги молодого человека. Потом накинула плащ. В сумке Матье де Прама оказались продукты, фляга с вином, деньги и карта. Его длинный боевой клинок из хорошей толедской стали я тоже решила стыбз… э-э-э… позаимствовать. На данный момент я графиня де Селонже. Графини не тыбзят вещи, они берут эти самые вещи в своё временное пользование.
С приятным чувством, что миссия выполнена, я прошествовала в спальню, где прошла первая брачная ночь Фьоры, и где уже я в теле этой девушки, оставила привязанного к кровати Филиппа де Селонже.
Его глаза, когда он увидел меня в одежде Матье, красноречивее любых слов говорили: «Фьора, ты с какого дерева уже успела вниз головой упасть? Зачем на себя мужскую одежду нацепила? Крыша едет — дом стоит?»
Ох, Филя, кто ж виноват, что сегодня Фьора какая-то неправильная?
Завораживающе улыбаясь Фьориному супругу, я обрезала клинком густую массу чёрных волос. Где-то до уровня подбородка. Думаю, что за парня сойду.
— Ну, Филенька, — обратилась я к попавшему по-крупному рыцарю, — в Селонже увидимся, — поцеловав графа в лоб, не обращая внимания на его недовольное «М-мм-мм!», я направилась к двери, но тут же замерла на месте. — Ах, да, Филя, забыла сказать… Я могла бы оставить тебе прядь своих волос, но поскольку я не жадная, оставлю тебе всё состриженное. Люблю тебя, родной мой.
«Так, с Филей попрощалась. Франческо и Леонарду с Хатун будить не буду, пусть ещё поспят. Матье тоже беспокоить не надо», — думала я, спустившись по ступенькам вниз, и направляясь в конюшню, выйдя из дома.
Самостоятельно седлав Брута, коня Матье де Прама, я забралась в седло, и, выехав за пределы конюшни, пустила Брута рысью.
Путь держала в Бургундию, конкретно — в Селонже.
Ох, матушка моя родимая вместе с батюшкой, ну и нахардкорила я! Пусти попаданку в любимый фэндом — всем «на орехи» перепадёт, называется!
Ну, Филипп де Селонже, приятного пробуждения…

Глава 3. Что случилось потом? POV. Филипп
Радость наполнила душу, когда я и Матье де Прам достигли моих родных мест, моего родового имения Селонже.
Три недели в пути — и вот добрались. Наконец-то!
До сих пор из головы не выходят события той странной брачной ночи, которая даже в бреду не привидится: Фьора, такая прекрасная и обольстительная, пьянящая, пылкая, хрупкая и нежная…
Чьи изгибы молодого и податливого тела мне так нравилось обводить… Её чёрные волосы, по мягкости сравнимые с шёлком, густые и пышные, длинные, которых так приятно касаться, зарываться в них лицом и пропускать сквозь пальцы…
Её огромные серые глаза в обрамлении длинных и пушистых чёрных ресниц, бросающих тени на нежную светлую кожу щёк Фьоры… Красивые у неё глаза.
Всматриваешься в них, а они тебя околдовывают, гипнотизируют, удерживая во власти своих чар. Глубокие, как две серые бездны. Будто чистый пруд в пасмурную погоду, отражающий затянутое свинцовыми тучами небо.
Нежные губы, жадные до поцелуев…
Никогда бы не подумал, что за всем этим скрыт неженский ум, ум стратега. А как иначе это назвать, что твоя жена тебя в первую же свою брачную ночь к кровати привязала, а сама сбежала в Бургундию из родного дома?
В неловкое положение меня поставила моя юная супруга. Вот я испытал непередаваемые острые ощущения, когда гувернантка Фьоры донна Леонарда пришла меня будить, но обнаружила привязанным к кровати!
Пропал конь Матье де Прама. Не преминула Фьора позаимствовать и одежду с обувью моего друга, его плащ, сумку с деньгами и провизией, даже боевой клинок.
Пришлось моему тестю Франческо Бельтрами выделить для Матье одежду из своего гардероба. А что? Матье наряд очень к лицу. Так сидит удачно. Поневоле отдашь должное флорентийской моде!
Я и Матье, подъезжая к подъёмному мосту, лишились дара речи, когда мимо нас проскакали на лошадях три женщины: две блондинки и одна брюнетка. Лиц мы не видели, поскольку вуали полностью закрывали их.
— Друг мой, вы знаете этих дам? — задал мне вопрос Матье. — Беатрис я узнал, но кто были те две другие?
— Матье, темноволосая, как я подозреваю, Фьора — моя жена. Но кто третья, я понятия не имею.
— Может быть, какая-нибудь дальняя родственница Беатрис?
— Вполне возможно…
……
Я бродил по коридорам замка Селонже, мельком оглядывая портреты предков, висевших на стенах, оправленные тяжёлыми рамками. В голове крутилось хороводом много мыслей.
Конечно, я был ужасно недоволен поступком своей жены.
Слов подходящих не могу подобрать, чтобы описать все свои эмоции.
Когда Фьора привязала меня к кровати, я сначала ничего не понял, но когда она сказала, что хочет разнообразить нашу брачную ночь, очень удивился.
Конечно, я уже давно не был неискушённым юнцом, но такое поведение, не свойственное невинной девушке, показалось мне странным…
Я готов был чем угодно поклясться, что Фьора до свадьбы не состояла ни в каких порочных внебрачных связях. Она воспитывалась строго, хоть и в относительно свободной и независимой Флоренции, городе-республике.
А потом Фьора вышла из комнаты за вином, как она сама сказала, а снова вернулась в спальню, уже одетая в то, что стянула у моего друга и оруженосца Матье де Прама.
Далее она отрезала свою шикарную чёрную косу, которая теперь бережно хранится в моём сундуке, длинным боевым клинком. Зря она сделала это… Покусать бы её за то, что такой ужас сотворила со своими волосами! Так и хочется руки ей поотбивать! Но, чёрт возьми, собственная рука на неё не поднимется!
О, кажется, это Фьора. Да, это она! В голубом платье и вуали, закрывающей её лицо, но не её остриженные волосы…
— Фьора, иди сюда, стой! — звал я жену, сворачивая за ней в узкий коридор, в конце которого была дверь, ведущая в библиотеку. — Фьора, я поговорить с тобой хочу! Подожди!.. — выдохнул я, поравнявшись с ней, и взяв её за руку.
— Филипп, честно, это вовсе не то, что ты подумал… Я и сама не понимаю, как так вышло… — принялась девушка неловко оправдываться.
Ага, знает кошка, чьё мясо съела!
— Зато я знаю, Фьора. Что ж, теперь, когда ты в ту ночь во Фьезоле вполне доходчиво донесла до меня, чего тебе не хватало, я буду более внимателен к твоим нуждам в постели.
— Филипп, я не понимаю, о чём ты… — глаза Фьоры непонимающе глядели на меня. Умеет притворяться, ведьма! — Как я оказалась у тебя дома? Кто такая Беатрис, я знаю, но не могу вспомнить, как тут оказалась Маргарита.
— А вот это я у тебя, любовь моя, хочу спросить, — проговорил я, увлекая Фьору в библиотеку, и закрыв дверь.
— Филипп, меня немного пугает твоё поведение, потому что объяснения ему найти я не могу… — шептала Фьора, протестуя всем своим видом против того, что я пытался усадить её на скамью, чуть надавливая на плечи. — Я правда не понимаю, что ты хочешь…
— Ах, ты не понимаешь! — воскликнул я с деланным изумлением. — Значит, как меня к кровати привязывать, вещи Матье красть и сбегать из дома, так ты первая. А как давать отчёт в своём поведении, так ты ничего не понимаешь, да, Фьора?
— Хватит кругами уже ходить! Я устала, мне надоели недомолвки.
— Фьора, ты хоть понимаешь всю серьёзность и опасность своего необдуманного поступка? Господи, ты так всех своим побегом заставила понервничать…
— Так я и в самом деле сбежала из дома? — подавленно спросила Фьора, подняв на меня удивлённые глаза.
— И отрезала свою косу, оставив мне на память…
— Боже мой, как?..
— Фьора, ты совсем ничего не помнишь? — спросил я, присев рядом с ней, и, обняв за плечи, вглядывался в её лицо.
— Я помню только то, что оказалась в теле какой-то девочки из Мурманска, это в какой-то далёкой стране, в России, если мне память не изменяет… Кажется, девочку Ангелиной зовут. В двадцать первом веке живёт.
— Фьора, минутку, я уже ничего не понимаю! Какой Мурманск с Россией, какая Ангелина, какой двадцать первый век?
— Ангелина Мурзукова из Мурманска, в теле которой находилась моя душа, пока нас не поменяла местами обратно одна женщина, Наталья Леонидовна. Она у Ангелины в школе историю преподаёт.
— Что, прости меня, если я чего-то не понимаю?
— Ангелина поспорила со своей учительницей, что смогла бы выкрутиться, окажись на моём месте. Условие пари — пятёрка в году по истории.
Господи, это… Как же так?.. Выходит, что какая-то женщина решила развлечься и поменяла телами Фьору и ту Ангелину из Мурманска. Эта Ангелина привязала меня к кровати и сбежала, прихватив ценные вещи, а отвечала за всё сейчас, получается, Фьора? Выходит, что я осудил ни в чём не виноватую жену, тогда как в моём конфузе виноват совсем другой человек, вообще не имеющий никакой принадлежности к моей эпохе?
Филипп де Селонже, поздравь себя, ты идиот!
— Да, я теперь понял, что в брачную ночь на твоём месте была попаданка из будущего, это Ангелина меня связала, а не ты… Господи, Фьора, прости меня, — шептал я ей на ухо, запуская пальцы в её остриженные волосы. — Прости, что усомнился в твоей искренности… Моя милая, прекрасная, несравненная…
— А мой папа и Леонарда с Хатун? Они как там?
— Твой отец меня попросил тебя разыскать и сопроводить обратно во Флоренцию, — признался я Фьоре с огромной неохотой. — Ты бы знала, как я этого не хочу!
— Ну, так и не делай этого! — воскликнула Фьора, вдруг усевшись мне на колени и обняв за шею. — Скажи моему отцу в письме, что я хочу жить с тобой, что я не вернусь! Если я твоя жена, то должна жить в доме своего мужа, а не там, где его нет!
— Фьора, но я сказал твоему отцу, что сделаю это.
— Ты не посмеешь, Филипп де Селонже! — судя по огоньку упрямства, вспыхнувшего в серых глазах Фьоры, уступать она не намерена. — После свадьбы уже ты имеешь на меня все права. Хорошо бы тебе напомнить об этом моему отцу.
А ведь Фьора во многом права…
По закону она имеет полное право жить вместе со мной и находиться под моей защитой, я обязан обеспечивать её благополучие. И да, я имею все права на неё, как законный супруг.
С другой стороны, этот идиотский договор с Франческо Бельтрами, который я заключил в обмен на одну ночь с Фьорой и неразглашение тайны её рождения… Заёмное письмо к Фуггеру аугсбургскому для монсеньора Карла, лежащее в кармане моего плаща…
Да будь это письмо проклято! Хотелось швырнуть это письмо тестю обратно, но я не сделал этого из соображений благоразумия, поскольку мой сюзерен сильно нуждается в деньгах — ста тысячах золотых флоринов. Будь прокляты эти деньги!
— Я не хочу покидать Селонже, прижилась и мне правда здесь хорошо, даже дышать легко. Беатрис со мной очень добра, с ней интересно. Плюс я подружилась с одной девушкой, которая с нами в замке живёт, Маргаритой дю Амель.
— Дю Амель? — переспросил я, заикаясь и будто каменея. — Как, ты сказала, фамилия той девушки?
— Дю Амель. Почему ты спрашиваешь?
— Да так, — уклонился я от прямого ответа, — просто знакомой показалась фамилия. — Про себя я добавил, что фамилия дю Амель мне даже слишком знакома. — Фьора, неужели?.. — взяв аккуратно Фьору за подбородок, я чуть приподнял её голову, вглядываясь ей в глаза. — Тебе правда нравится тут жить?
— Да, очень! — ответила Фьора с жаром, прижимаясь ко мне всем телом ещё крепче, а я обнимал её одной рукой и перебирал её короткие волосы другой.
— Ты не скучаешь по родному городу, папе и гувернантке с твоей камеристкой-татаркой Хатун?
— Скучаю, конечно, лукавить не буду, — Фьора вздохнула, — но я должна быть там, где дом моего мужа. Я не хочу покидать Селонже, потому что здесь я тоже счастлива…
— Если я правильно тебя понял, Фьора, возвращаться во Флоренцию ты отказываешься?
— Ты правильно всё понял, — отозвалась моя жена хитренько. — Я хочу жить здесь, с тобой!
— Раз хочешь, значит, будешь! — пообещал я ей, сам того от себя не ожидая, но твёрдо намереваясь сдержать данное Фьоре слово. — Клянусь Богом, жизнью и честью! Никто тебя принуждать покинуть Селонже не посмеет, без твоего на то желания…
— Значит, мы никуда не едем? — поймала Фьора самую суть. Она по-прежнему крепко обнимала меня, пристально глядя в глаза.
— Не едем! — подтвердил я её догадку. — Иди в комнату нашу, а я пока письмо напишу твоему отцу. В конце концов, как моя жена, ты имеешь полное право здесь жить.
Встав с моих колен, Фьора лёгкой походкой покинула библиотеку, улыбнувшись мне перед тем, как переступить порог.
А я достал чернила, воск, бумагу и перо, усевшись за своим письменным столом. По возможности я старался в письме к Франческо Бельтрами смягчить тот удар, который может ему нанести отказ Фьоры возвращаться во Флоренцию…

[Фьора Бельтрами де Селонже]

Глава 5. Теперь "Катрин"
Учебный год у меня закончился спокойно. Ни в какие любимые фандомы Наталья Леонидовна меня больше не отправляла, посчитав, что я должна спокойно закончить учебный год. Слово своё моя любимая преподавательница сдержала и поставила мне в году пятёрку по истории — верная своему обещанию сделать это для меня, если я выкручусь на месте Фьоры.
Летом Наталья Леонидовна вела детский лагерь, я иногда заходила к ней на чашечку кофе с молоком и печенья. В такие визиты мне всегда нравилось болтать обо всём на свете с моей любимой учительницей, в том числе и разговаривать о любимых киношных и литературных произведениях.
В один из ясных и погожих июльских дней Наталья Леонидовна предложила мне попробовать пофиксить роман «Катрин» — который был мною прочитан после «Флорентийки», и далеко не всё в романе Катрин меня устраивало.
Поэтому предложение Натальи Леонидовны попасть в фандом «Катрин» я приняла охотно.
Ночью закрывая глаза в моей комнате родительской квартиры, я их открыла уже в каком-то гостиничном номере. Вновь чужая обстановка без привычных мне благ цивилизации.
Почти на ощупь я дошла до туалетного столика и зажгла огнивом свечу в подсвечнике. Огонёк свечи выхватил в зеркале стройную фигуру молодой девушки в ночной сорочке, лет двадцати на вид, лицо с тонкими и нежными чертами напоминало перевёрнутый треугольник, внешние уголки фиалковых глаз чуть поднимались к вискам, золотые длинные волосы окутывали стан.
Как и договаривались с Натальей Леонидовной, я стала попаданкой в Катрин Легуа.
Бросив взгляд на кровать прямо напротив туалетного столика, я увидела лежачего на ней молодого мужчину на вид чуть старше двадцати, смуглого и черноволосого, одетого в рубашку и зауженные к низу хлопковые штаны, на одну его забинтованную ногу была наложена шина.
Я сразу поняла, едва взглянув на него, что это Арно, приходящий в себя после чудесного спасения его Катрин и её дядей, после того, как его нашли близ фландрской дороги и спасли ему жизнь.
Я находилась в гостинице во Фландрии, в этом нет сомнения.
Очевидно, что Арно ещё не проснулся и не успел узнать, что спасшая его Катрин из ненавистного ему рода Легуа, не успел обложить девушку руганью с ног до головы.
На спинке стула висели свежие бинты, которые, очевидно, приготовил Абу Аль Хайр, чтобы делать Арно перевязки. На сидении стула лежал платок, который я уже придумала, как пустить в дело.
В моей голове родился коварный план, как заставить Арно выслушать Катрин. Всё равно он лежит со сломанной ногой и далеко на одной ноге не упрыгает.
Взяв бинты, я привязала Арно за его запястья к изголовью кровати, впрочем, стараясь его при всей надёжности привязать так, чтобы не нарушить кровообращения. Рыцарь спал крепким сном и даже не подозревал, что я ему готовлю. Заткнув Арно рот платком, я только тогда решилась присесть на край его кровати и растолкать молодого человека.
— Арно де Монсальви, просыпайтесь. Вставайте, — я трясла за плечо молодого мужчину.
Арно открыл свои чёрные глаза и в диком шоке уставился на меня, явно не обрадовавшись тому, что он привязан за руки к изголовью его кровати. Большие глаза его горели непониманием и возмущением этой ситуацией.
— Арно, я понимаю вас, всё это неожиданно, но я обещаю, что вам это понравится, — страстно шептала я на ухо рыцарю, целуя его в шею и покусывая игриво мойку его уха. — Я бы не привязывала вас к кровати, если бы у меня была уверенность, что вы меня выслушаете без ругани и ничем не будете в меня запускать. — Я перевела дух и заправила за ухо прядь волос.
Арно гневно взирал на меня и издавал недовольное «ммммммммм» сквозь платок.
— Арно, прошу вас меня выслушать, а потом уже судить. Моё имя Катрин Легуа. В 1413 году во время кабошьенских бунтов я и мой друг Ландри Пигасс отбили от озверелой толпы Мишеля де Монсальви и спрятали его в подвале моего дома на мосту Менял. В доме Гоше Легуа, моего отца. Но любящая выпивку служанка Марион спустилась в погреб, где прятался Мишель, подняла крик и выдала его местонахождение. Моего отца повесили на вывеске нашей ювелирной лавки за то, что мы укрывали Арманьяка. Гийом Легуа — мой дядя выполнил отданный Кошоном приказ повесить моего отца. Если ты так хочешь отомстить, то можешь разыскать в Париже Гийома Легуа и убить его — этим ты окажешь мне услугу и отомстишь за Мишеля, потому что именно Гийом Легуа убил твоего брата после того, как над ним вдоволь поиздевались прихлебатели Кабоша с Кошоном и моего дяди Гийома. Мне и моей семье пришлось бежать от ужасов бунтов в Дижон к дяде Матье Готерену. Вот и вся история, которую ты имеешь право знать, — едва ли не давясь слезами, словно рассказанное о жизни Катрин было моей историей, я вынула кляп изо рта Арно де Монсальви и отвязала его руки от изголовья кровати.
— Я понял, откуда вы знаете меня, Катрин. Понимаю вашу боль и жажду мщения за вашего отца, но зачем было привязывать меня к кровати и затыкать мне кляпом рот? — недовольно и обиженно проговорил Арно, потирая запястья.
— Я прошу прощения за столь радикальную меру. Мне пришлось на это пойти, иначе вы никогда бы меня не выслушали, едва бы узнали, что я из рода Легуа, — был мой ответ рыцарю.
— Что же, спасибо вам, Катрин, что рассказали мне правду о тех событиях. Вы мне облегчили задачу, сузив поиски виновных в гибели Мишеля. Несмотря на жёсткое пробуждение, я благодарен вам, Катрин, — выразил мне Арно благодарность, и если ранее взор его горел гневом на меня за то, что я сотворила с ним в теле Катрин, то теперь во взгляде его чёрных выразительных глаз вместе с безмерной благодарностью светилась теплота.
— Я рада, что смогла хоть чем-то помочь вам, Арно. Теперь вам будет легче разыскать виновных в гибели Мишеля. И я рада, что вы не считаете меня вашим врагом, — вырвалось у меня облегчённое.
— Я не могу считать врагом столь прекрасную девушку, спасшую со своим дядей мне жизнь. Признаться, я буду счастлив вновь встретиться с вами, Катрин, как только выполню мой долг мести за брата и стану более свободен по службе дофину, — рука Арно накрыла мою руку и бережно сжала, взор чёрных глаз молодого человека горел желанием, страстью, стоило ему посмотреть на меня в теле Катрин Легуа.
Поддавшись какому-то неясному для нас обоих порыву, я и Арно прильнули к губам друг друга, Монсальви привлёк меня к себе и пылко сжал меня в объятиях, спускаясь губами к моей ключице и к сокрытой сорочкой груди.
Но я, опомнившись, мягко высвободилась из объятия Арно и нежно провела рукой по его щеке, он перехватил мою руку и коснулся губами запястья.
— Арно, я должна идти. Если ваш доктор Абу или мой дядюшка придёт вас проведать, поднимется шум, и все узнают, что я провела эту ночь в вашей комнате, будет страшный скандал. Извините меня, — проронила я, на прощание перед уходом к себе в комнату поцеловав Арно в щёку и пожелав ему доброй ночи, получив в ответ от него такое же пожелание.
У себя в комнате я переоделась из сорочки в нижнюю рубашку и в платье, решив лечь на кровать и немного вздремнуть.
Закрыв глаза, я провалилась в сон и больше никакими думами я свою голову не обременяла.
Открыв глаза, я обнаружила, что проснулась уже в учебной подсобке Натальи Леонидовны на её диване. Уже в своём теле, одетая в домашние шорты и в майку со Спанч-Бобом.
— Ну, что, Ангелина? Понравилось тебе в фандоме «Катрин»? Смогла там всё разрулить в благополучное для Катрин русло? — спросила меня Наталья Леонидовна, улыбаясь и протягивая мне чашку кофе с молоком.
Поблагодарив учительницу, я взяла чашку и сделала несколько небольших глотков, усевшись на диване по-турецки, продолжив попивать кофе.
— Да, Наталья Леонидовна. Мне очень в Катринофандоме понравилось. С Арно я задействовала способ, который хорошо себя показал с Филиппом де Селонже. А то бы Арно никогда Катрин не выслушал, если бы я его не связала и рот кляпом не заткнула. С ним только шокотерапия работает, — ответила я Наталье Леонидовне, взяв с блюдца на столе печенье и тут же его приговорив.
— Ангелина, думаю, после такого я должна тебе пятёрку по истории и в следующем году, раз ты заставила подружиться с мозгом Арно, — Наталья Леонидовна отпила кофе из своей чашки и улыбнулась мне.
— Наталья Леонидовна, знаете, мне так понравилось фиксить любимые произведения, что я бы не отказалась от попадания в фандом «Марианна», — предложила я, допив кофе и поставив чашку на стол.
— Ангелина, ты погоди. Успеешь ещё в фандом «Марианна» попасть и устроить более счастливо жизнь Марианны. Сперва от перемещения в Катринофандом отдохни, — был ответ учительницы, улыбнувшейся мне.
— Думаю, Вы правы. Пока надо подождать с перемещениями, — согласилась я с Натальей Леонидовной.

[Анна]

Фьора Бельтрами де Селонже, добро пожаловать на форум. И приятно было вспомнить сюжет. Когда я читала "Катрин", Арно всегда бесил. Правильно вы разрулили: пожалуй, по-иному он бы и не выслушал. А какие фики у вас еще есть?

[Flo Ri-Mon]

Фьора Бельтрами де Селонже, добро пожаловать. Спасибо, что поделились с нами вашими работами