ЛД Осень 19 MissisUlrich VS Violeta "Alea jacta est" ("Жребий брошен")

[MissisUlrich]

Violett пишет:

MissisUlrich, извините за вопрос))) а почему без Николя Мерло? он же только в Новом Свете появился, если не ошибаюсь...

Violett, дело в том, что версия совместного побега с Николя Мерло (другом детства) у нас уже прописывалась в фанфе "На пороге рая". Там побег был при совершенно других обстоятельствах (после ареста). Как раз Violeta была соавтором. Поэтому я и решила исключить этот сюжетный ход. Избежать для графа ареста - моя заветная пейракоманья мечта ))
До Нового Света Николя Мерло не дожил, то был совсем другой Николя (о нем, чувствую, мы еще почитаем в ответном выстреле Violeta для Светлячка)

japsik, я с вами согласна, но так было и в каноне, в итоге, безопасность Анж с детьми только снилась...
Что его сподвигнет утащить ее с ребенком за собой? Думаю, выбора ему не оставят, уговоры дама точно не послушает, но тут уже как Violeta выкрутит. У меня есть железное обоснование, но хочу сначала прочитать ответку

[Violeta]

MissisUlrich пишет:

Violeta выкрутит. У меня есть железное обоснование, но хочу сначала прочитать ответку

Ой блин, теперь выкладывать боюсь, а то фиг знает, вдруг не угадала

[MissisUlrich]

Violeta пишет:

MissisUlrich пишет:

 цитата:    Violeta выкрутит. У меня есть железное обоснование, но хочу сначала прочитать ответку      



Ой блин, теперь выкладывать боюсь, а то фиг знает, вдруг не угадала

Спокуха! Нюхом чую, результат превзойдет все ожидания

[Violett]

MissisUlrich пишет:

До Нового Света Николя Мерло не дожил, то был совсем другой Николя

точно, перепутала их

[Полина]

MissisUlrich, отличная ау-шка))) Хорошо, что вы её написали в выстреле. Помнится, именно промедление в Париже вошло в список прегрешений Жоффрея. Вот сейчас появились у него отличная возможность и сбежать, и спастись)) Ещё раз выражаю благодарность Пегилену)) И буду ждать ответного выстрела. Не сомневаюсь на ХЭ))

[Violeta]

Ну что, дамы, вот и ответочка!

***

— Вы уезжаете? — глаза Анжелики наполнились слезами. — Куда? Зачем?.. — она задохнулась от нахлынувших на нее эмоций и замолчала, уткнувшись лицом в макушку Флоримона, чтобы Жоффрей не увидел, как она плачет.

— Дорогая, возвращайтесь к себе. Я вам потом все объясню, сейчас не время и не место, — попытался он ласково успокоить жену и направился к двери.

Неожиданно Анжелика сорвалась с места и бегом спустилась по ступеням лестницы. Не обращая внимания на то, что держит на руках сына, она что есть сил прижалась к обернувшемуся на шум ее шагов мужу, твердя, как молитву:

— Я никуда не пущу вас! Нет, это совершенно невозможно… Завтра же свадьба короля… Он разгневается на нас, если вы не будете присутствовать там… — она с отчаянием посмотрела на него. — Что за необходимость гонит вас прочь из дома? Ответьте мне! — ее голос сливался с пронзительным плачем Флоримона и вибрировал, словно струна, грозя перебудить весь дом.

Быстро взяв из рук супруги сына, Жоффрей передал его Марго и строго произнес, обращаясь к Анжелике:

— Успокойтесь, мадам. Как вы нервны… — заметив, как задрожали ее плотно сжатые губы, он покачал головой и криво улыбнулся. — Что ж, вы не оставляете мне выбора… Я все расскажу вам. Только обещайте сохранять спокойствие.

Она с шумом втянула воздух и несколько раз быстро кивнула.

— Вот и хорошо.

Он обнял ее за талию и увлек за собой на второй этаж, бросив через плечо служанке:

— Уложи мальчика пока рядом с собой. Нам с госпожой графиней надо поговорить наедине.

Плотно прикрыв двери спальни, он усадил жену на постель и молча протянул ей записку Пегилена. Пытаясь успокоиться, Анжелика долго вникала в ее смысл, поскольку буквы прыгали и расплывались у нее перед глазами, а потом уронила измятый листок бумаги на колени и с ужасом посмотрела на Жоффрея.

— Заговор?.. — это слово безжалостно рассекло воздух, как острый топор палача.

Они молча смотрели друг на друга, читая по глазам то, что так боялись произнести вслух, словно сказанное ими тут же станет явью.

— Я поеду с вами, — наконец твердо произнесла она, быстро поднялась и бросила записку в камин. — И не смейте говорить мне «нет». Я ваша жена и последую за вами, куда бы вы ни направились! — она подняла на него полный решимости взгляд.

Он положил руки ей на плечи.

— Нет, мой ангел, это слишком опасно, — она почувствовала, как на мгновение сжались его пальцы. — Кроме того, как вы правильно заметили, завтра состоится бракосочетание Его величества, вы должны там присутствовать, чтобы не пошли пересуды. После вы поедете в Беарн и будете ждать меня там. Как только появится возможность, я передам вам весточку, — видя, что на ее глаза снова наворачиваются слезы, он крепко обнял ее, баюкая, словно дитя. — Тише, тише, мой ангел. Все образуется наилучшим образом… Совсем скоро мы снова будем вместе, я обещаю вам…

— Но почему король так несправедлив к вам? — прошептала Анжелика, прижимаясь лбом к его плечу и вдыхая такой родной запах мужа, который всегда ее успокаивал. — Сегодня мне показалось, что он был так любезен с вами и восхищен вашим пением.

— Король прошел прекрасную школу лицемерия у своего наставника Мазарини, — задумчиво произнес граф. — Вы никогда не узнаете, что у него на уме. И его реакция на тот злополучный прием, который я устроил в его честь в Тулузе — лучшее тому доказательство.

Его мысли перенеслись в Отель веселой науки, в день, когда Его величество Людовик покидал гостеприимные стены графского дома, и в ушах прозвенело надменное: «Да, я и впрямь подумываю, не пришло ли время заставить этих людей отдать награбленное ими добро!». Но достаточно ли одной обиды для ареста? Тут должно быть что-то еще, что ускользает от него… Неужели нелепые обвинения архиепископа Тулузского все же приняли всерьез?

Как будто эхом на его раздумья откликнулась Анжелика:

— «Мне надоело, что мои подданные подавляют меня своей роскошью». Да, я помню, вы говорили мне, что король так сказал. Но сейчас, когда так пышно отмечают его свадьбу, когда весь цвет испанской и французской знати склоняется перед ним, думаю, ему не до мелочной мести.

Тем временем Жоффрей продолжал размышлять. Мазарини… Хитрый итальянский лис, который выказал ему за последнюю неделю столько благосклонности и доверия — не носил ли он камень за пазухой, усыпляя его бдительность сладкими речами и важными поручениями? Какие цели он преследовал? Избавить своего воспитанника от угрозы с Юга? После смерти Гастона Орлеанского этой зимой и прощения принца Конде первому министру просто необходим был новый враг, чтобы отвлекать молодого короля от более серьезных дел, творящихся у него за спиной. Что ж, эта теория вполне могла оказаться правдой, но все же, все же…

Видя, что муж смотрит куда-то поверх ее головы, полностью погруженный в свои думы, Анжелика коснулась рукой его лица.

— Вы ведь не верите, что король действительно отдал приказ о вашем аресте? — с надеждой в голосе проговорила она.

— Все может быть… — неопределенно ответил он. — Но я давно чувствую, как над моей головой сгущаются тучи.

Внезапно глаза Анжелики расширились, и она побледнела, как мел.

— Я знаю, кто стоит за всем этим, — безжизненным тоном произнесла она. — Это Фуке.

Жоффрей внимательно посмотрел на нее, но ничего не ответил. Она тем временем продолжала:

— Вы помните, как Бернар рассказывал нам, что встретил в приемной суперинтенданта нашего дворецкого, Клемана Тоннеля? Я уверена, что тогда он и рассказал Фуке о том, что это именно я украла ларец, и что вы тоже в курсе всей этой истории, — она прижала руки к вдруг вспыхнувшим огнем щекам. — Это точно он, Жоффрей! Он хочет избавиться от нас!

Графа кольнуло это «нас». Впервые он подумал о том, что опасность может грозить не только ему. Все его разрозненные мысли, до этого вертевшиеся в голове безумным хороводом, выстроились в стройном порядке, открывая так тщательно упрятанную истину — устраняя его, их враги хотят добраться до Анжелики. А направляет их человек, который сумел прибрать к рукам всю Францию, пользуясь своими поистине неограниченными связями. Мазарини тоже зависел от этого выскочки-дельца, весь двор жил на деньги, полученные от ростовщиков на грабительских условиях, которые приносили немалые барыши господину суперинтенданту финансов. Фуке обогащал королевскую казну и давал тщеславному Людовику возможность вести войны, а потому имел вес в государстве больший, чем кто бы то ни было. И ему совсем некстати было напоминание об его участии во Фронде, да еще в такой неприглядной роли — организатора заговора.

Жоффрей рывком притянул Анжелику к себе и сжал в объятиях с такой силой, что она, казалось, должна была вот-вот переломиться пополам. Нет, он не позволит никому причинить ей вред, он спасет ее, увезет подальше от этого осиного гнезда — туда, где она будет в безопасности.

— Мое сокровище… — дрогнувшим голосом произнес он, целуя ее заплаканные веки, под которыми залегла синева. — Вы открыли мне глаза. Мы чуть было не угодили в хитрую ловушку, расставленную нашими недоброжелателями, которые хотели разлучить нас, чтобы расправиться с нами поодиночке. Но теперь, — он взял ее лицо в ладони и заглянул в светящиеся надеждой зеленые глаза, — я знаю их планы и смогу противостоять им. Я не оставлю вас бороться один на один с вашими врагами. Мы уедем вместе, любовь моя…

***

Анжелика беспокоилась, потребуется ли им разрешение французского распорядителя, чтобы добраться до испанского берега по проложенному к дворцу на Фазаньем острове мосту, но ее тревоги быстро развеялись. Когда вдалеке замаячили слабые огоньки охранного поста, Куасси-Ба направил коня к воде. Из тени появился понтон, которым управляли женщины. Они весело приветствовали Куасси-Ба, и он ответил им тем же.

Лошади, нервно подрагивая, осторожно ступили на зыбкую поверхность парома, а Анжелика склонилась к уху своей кобылы, нашептывая ей что-то успокаивающее и нежно гладя по холке. Флоримон, сидевший перед ней в седле, спал, откинув кудрявую темноволосую голову на грудь матери. Она легко провела ладонью по его взъерошенным волосам, ревниво охраняя невинный детский сон, посмотрела на мужа и негромко произнесла:

— По-моему, мой дорогой, все идет хорошо.

— Я буду спокоен только тогда, когда мы доберемся до Бильбао, где наймем корабль, который увезет нас от ранее столь родных, а теперь весьма опасных берегов.

— Бильбао… — Анжелика вспомнила, что это крупнейший порт, расположенный в самом центре страны басков.

— Бильбао находится в устье реки Нервьон, которая впадает в Бискайский залив, в долине на стыке Пиренеев и Кантабрийских гор. До него всего несколько дней пути, — проговорил граф, подъезжая вплотную к Анжелике и накрывая ее плечи полой своего плаща. — Надеюсь, наш побег нескоро обнаружат, и мы успеем добраться туда беспрепятственно.

Переправившись на другой берег, Анжелика обернулась и увидела розовое сияние зари, лившееся с востока из-за высокого мыса на французском берегу. Это показалось ей хорошим предзнаменованием.

— Теперь назад пути нет, — тихонько прошептала она, пришпоривая лошадь, чтобы догнать уехавшего вперед вместе с Куасси-Ба мужа. Перед ее взволнованным взором расстилалась враждебная еще совсем недавно Испания, которая сегодня дала приют трем французским изгнанникам и шанс обрести столь желанную свободу на чужих берегах. Испокон веков именно в этом месте на берегу реки Бидассоа открывался путь для контрабандистов, дипломатов и паломников в Сантьяго-де-Компостела в почти недосягаемое, скрытое за высокой горной грядой непостижимое католическое королевство. Это были ворота в западной гряде Пиренеев, открытые свежему дыханию Атлантики…

***

Они направились вглубь пляжа, где среди хаоса теней, рожденных предрассветным солнцем и тусклым свечением костров, разведенных под походными котелками, расположились лагерем маркитанты и торговцы. Понемногу из полумрака выступил целый городок, составленный из палаток и повозок, исколесивших все дороги и пути Испании и хранивших в своих недрах всевозможные сокровища.

На исходе ночи жизнь кипела там еще сильнее, чем днем, пробуждая потаенные человеческие страсти и пороки, повсюду было слышно, как о дно бочки или перевернутого тамбурина ударяются брошенные игральные кости. Кочевники и чужеземцы усердно убивали время, готовясь с утра двинуться с места.

В воздухе витал насыщенный аромат пряностей, выпечки и рагу, настолько сильный, что запахи близлежащей деревушки едва ощущались.

Костры и факелы горели уже не так ярко; то там, то здесь их тушили, по мере того, как новый день вступал в свои права, отодвигая в сторону короткую июньскую ночь.

Взяв лошадей под уздцы, путешественники осторожно пробирались через это людское море, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания. Анжелика вспомнила, как еще несколько дней назад она, преисполненная радости и предвкушения невероятного развлечения, ездила с друзьями в Сан-Себастьян на праздник Тела Господня. Их тогда часто останавливали группы людей, которые тоже направлялись на праздник, чтобы присоединиться к шествию, и мимоходом предлагали маленькому каравану различные прохладительные напитки в ослепительно-чистых стеклянных чашах: ледяную воду с корицей, кисловатой вишней или жасмином. По большей части эти группки состояли из нескольких молодых женщин и юношей, за которыми заботливо присматривал священник. Они тряслись на телеге или на двуколке, а иногда шли пешком. Пешим предлагали место в карете, и когда все рассаживались, начинались разговоры. Все любезно предлагавшиеся напитки были ледяными, и Анжелика на собственном опыте убедилась, что «снег» в Испании ценится не меньше, чем хлеб во Франции. Так, сдобренный шутками и рассказами, путь превращался в приятную прогулку.

Теперь все было по-другому. Они с Жоффреем были беглецами, за которыми велась охота, потому молодая женщина то и дело натягивала на голову широкий капюшон накидки, чтобы никто не мог разглядеть ее золотых волос и светлых глаз, слишком приметных по эту сторону Бидассоа. Жоффрей, одетый в дорожный костюм, скроенный по испанской моде, с низко надвинутой на глаза шляпой, выглядел своим в этой вавилонской сутолоке, что их окружала. Даже мавр, тенью следовавший за своим господином, казался частью этого пестрого сообщества. Анжелика на секунду ощутила себя невероятно одинокой и с жаром прижала к себе спящего Флоримона, которого несла на руках. Мальчик, значительно потяжелевший во сне, недовольно сморщился и обиженно закряхтел.

Куасси-Ба обернулся.

— Дай мне его сюда, каспаша. Ты устала, я понесу.

Миновав лагерь, они вновь вскочили на лошадей. Флоримон сладко посапывал в тёплом кольце рук мавра. Все шло настолько гладко, что Анжелика и помыслить не могла, что с этого момента их путешествие превратится в кошмар. Да, Провидение любит играть с людьми в жестокие игры, исход которых не дано узнать никому…

***

Когда на Анжелику откуда-то сверху с громким воплем обрушился разбойник, она инстинктивно дернула лошадь за поводья, заставив несчастное животное встать на дыбы. Нож негодяя лишь слегка вспорол рукав её платья, пройдясь по касательной, а потом его тело с глухим шлепком ударилось о землю за ее спиной. Ей чудом удалось удержаться в седле.

Жоффрей де Пейрак обернулся, мгновенно оценил ситуацию и отдал какое-то распоряжение Куасси-Ба на арабском. В то же мгновение тот схватил за поводья лошадь Анжелики и потащил её за собой, продолжая прижимать к себе Флоримона.

— Быстрее! — услышала Анжелика голос Жоффрея и лязг ожесточенно скрестившихся за её спиной клинков. — Не останавливайтесь!

— Пусти меня к нему! Куасси-Ба, пусти! — Анжелика изо всех сил колотила кулаком по спине мавра, скачущего с ней вровень, но тот только вжимал голову в плечи и упорно тащил её за собой. Когда на горизонте показались стены Сен-Себастьяна, он резко остановился, передал ей уже задыхающегося от плача, красного, как рака, Флоримона и проговорил:

— Езжай, каспаша, скачи что есть сил, спасай маленького господина. Я поеду туда, — он махнул рукой в сторону, откуда они приехали, — там нужна моя помощь.

Глядя на его удаляющуюся спину, Анжелика в отчаянии воскликнула:

— Как вы меня найдёте?!

А потом, внезапно осознав, что Жоффрея могут убить, она зажала себе рот рукой, чтобы из него не вырвался полный отчаяния и горя стон.

***

Только сейчас Анжелика поняла, как же далеко она от Сен-Жан-де-Люза. Миновав городские ворота, молодая женщина, пустив лошадь тихим шагом, направилась к центру города, где, как она помнила, проходила праздничная процессия, за которой она наблюдала с аббатом де Монтреем, господами де Сент-Тьерри, де Кавуа и другими своими спутниками с балкона очень красивого дома, фасад которого был обтянут золотым сукном, гобеленами и белой тканью с прикрепленными к ней букетами цветов. Интересно, украшения все еще оставались на нем или же их уже сняли?

Сейчас Анжелика ехала по улице, по которой неделей раньше шествовали мавританские короли с женами, чьи огромные черные лица с бочку величиной, увенчанные белыми тюрбанами, скалились белозубыми улыбками, а в их огромных, размером с окна глазах вращались темные, как ночь, зрачки. Замыкал шествие святой Христофор с младенцем Иисусом на руках, которого особенно чтили в Испании и который считался покровителем путешествующих. Сейчас, как никогда, ей пригодилась бы его помощь, и Анжелика, подняв глаза к небу, страстно взмолилась:

— Защити его! Спаси! Не оставь его своей милостью, даруй нам счастье скорой встречи…

Среди паутины улиц, улочек и площадей молодая графиня быстро заблудилась. В сравнении с испанским городом, французский Сен-Жан-де-Люз был всего лишь маленьким поселением китобоев на противоположном берегу реки Бидассоа и казался менее колоритным, несмотря на красивые дома, построенные купцами-судовладельцами. Сан-Себастьян же был большим портовым городом, где бросали якоря и поднимали паруса галеоны со всех концов света.

Наконец, проехав по древнему каменному мосту, который, как она после узнала, назывался Санта-Каталина, Анжелика очутилась перед величественным храмом. В его архитектуре прослеживалось что-то средневековое, а северная часть стояла незавершенной, своей ассиметрией напоминая молодой женщине о тулузском соборе, в котором несколько лет назад Жоффрей надел ей на палец обручальное кольцо.

Коснувшись перстня, словно оберега, обладающего волшебной силой, Анжелика решила, что попала сюда неслучайно. Видимо, сам святой Христофор привел ее сюда — в место, где ожили ее воспоминания. Тут она будет ждать мужа и Куасси-Ба, решила она, которые, несомненно, появятся здесь в самом ближайшем времени…

Здесь, в Parte Vieja*, она нашла небольшую, но уютную харчевню, где подавали треску (Bacalao al pil-pil), жаркое с тунцом (Marmita de bonito), моллюски с артишоками (Alcachofas con almejas) и знаменитый на всю Басконию сыр Идиасабаль (Idiazábal). Терпкие, острые запахи еды сводили ее с ума, и она попросила угодливо изогнувшегося трактирщика принести ей все, что хозяин посчитает достойным ее разыгравшегося аппетита.

В ожидании заказа, Анжелика напоила измученного Флоримона молоком и уложила на скамью рядом с собой, поближе к очагу, чтобы он немного поспал. Потом выпила бокал гипокраса, приготовленного из подогретого вина, подслащенного тростниковым сахаром с добавлением различных пряностей — перца, имбиря и корицы. Напиток подали горячим, а потому он быстро ударил ей в голову. Сама не замечая, Анжелика в одиночку прикончила целую тарелку маленьких бутербродов (pincho), и к моменту, когда хозяин торжественно водрузил перед ней блюдо с Alcachofas con almejas, была уже сыта.

— У вас есть свободные комнаты, любезнейший? — осведомилась она, вскинув на трактирщика свои изумрудные, слегка затуманенные хмелем глаза.

— Госпожа путешествует одна?

— Нет, мой муж скоро прибудет сюда, — она мило улыбнулась.

— Несомненно, госпожа, у меня есть отличная комната как раз для такой знатной дамы, как вы. Если позволите, я могу узнать ваше имя?

— О, это не секрет! — Анжелика едва не выпалила, что она графиня де Пейрак, но вовремя прикусила язык. Граница с Францией была всего в 10 лье** отсюда, ее могли легко разыскать посланные Фуке ищейки. — Мое имя мадам Моренс, — выпалила она первое, что пришло ей в голову.

— Следуйте за мной, синьора Моренс, — хозяин сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Распорядитесь доставить ужин ко мне в комнату, растопить там камин и принести лохань с горячей водой, — увидев изумленное лицо трактирщика, она надменно, как это делал Жоффрей, бросила: — Плачу двойную цену.

***

Оставив Флоримона на попечение девочки-подростка, дочери хозяина, Анжелика вышла на площадь перед так впечатлившей ее церковью Сан-Висенте. Сбоку к ней была пристроена крытая галерея в современном стиле, которая диссонировала с тяжеловесным ансамблем старого храма. Там размещались лавки торговцев и толпились самые разнообразные покупатели — от оборванных ребятишек до разодетых в пух и прах французских дворян, которые были недостаточно знатны для получения приглашения на свадьбу короля, но достаточно богаты, чтобы поучаствовать в празднествах, сопутствующих ей. Анжелика облегченно выдохнула — здесь она вряд ли встретит знакомых, весь свет аристократии сейчас находился в Сен-Жан-де-Люзе.

Войдя внутрь церкви, она окинула взглядом вытянутые нефы, восьмиугольную апсиду и круглые пилоны с небольшими колоннами, которые поддерживали веерные готические своды. Дойдя до центра храма, она опустилась на колени и долго молилась перед
изображением Христа, печально взирающего на нее с деревянной панели, украшающей центральный алтарь.

— Каспаша, — внезапно раздался у нее над ухом знакомый голос.

Анжелика вскочила на ноги и круто обернулась.

— Куасси-Ба! — она схватила его за руки и с надеждой заглянула ему в глаза. — Где Жоффрей? С ним все в порядке? Он сумел отбиться от разбойников?

— Да, когда я прискакал к нему, он уже справился со всеми. Господин очень сильный, — в голосе слуги сквозила гордость.

— О, слава Богу! — Анжелика радостно рассмеялась, так она была счастлива. — Где же он?

Мавр вдруг оскалил зубы, и лицо его исказила какая-то дикая гримаса.

— Когда мы уезжали, нам вслед выстрелили, бамм! Лошадь господина понесла, потом еще один выстрел — и лошадь упала, придавив его.

— И? Что было дальше? — Анжелике показалось, что она сейчас сойдет с ума от волнения.

— Я придушил того, кто выстрелил в господина. Собственными руками, вот так, — он, словно тиски, сжал и разжал свои розовые ладони. — Он не успел перезарядить пистолет. И не успел сбежать.

— А потом?

— Потом я кинулся к господину. Я кричал, я звал, но господин мне не отвечал. Я вытащил его из-под лошади… — мавр задрожал, словно объятый ужасом. — Его рука… Она выпирала, как сломанное крыло у птицы, а нога… Из ноги торчала кость! — он показал на место у себя под коленом. — Вот отсюда, каспаша.

Анжелика смертельно побледнела, схватившись за рукав слуги, чтобы удержаться на ставших вдруг ватными ногах.

— Я взвалил его и его вещи на свою лошадь, а сам пошел рядом. Мы долго шли. Господин пришел в себя и начал стонать.

— Бедный Жоффрей, — прошептала Анжелика.

— Потом он сказал, чтобы я оставил его в лесу и нашел тебя, каспаша. Сказал, чтобы я шел на главную площадь. Я долго плутал по городу, а потом увидел этот храм, как у нас в Тулузе, и сердцем понял, что ты здесь.

Анжелика возблагодарила Бога за то, что Жоффрей жив, что Куасси-Ба нашел ее, что сама судьба не дала им потеряться в этом пусть и небольшом, но все же густонаселенном городе…

— Веди меня к нему! Быстрее! Дорога каждая секунда, — велела она мавру.

***

В лес они добрались уже в сумерках. Жоффрей лежал на собственном плаще, укрытый еловыми лапами, заботливо нарубленными Куасси-Ба, и не подавал никаких признаков жизни. У Анжелики сдавило горло от страха. Она буквально рухнула на колени рядом с мужем и коснулась дрожащей рукой его покрытого испариной бледного лба. Он едва слышно застонал.

— Надо как можно скорее доставить его в Сан-Себастьян, промыть раны, вызвать врача…

Куасси-Ба протестующе затряс головой.

— Нельзя! Господин сказал — это опасно. Нельзя!

— Тогда что же нам делать? — Анжелика переводила растерянный взгляд с Жоффрея на мавра.

— Привести врача сюда, — для наглядности Куасси-Ба указал пальцем на дерево, под которым лежал граф.

— Ты сошел с ума! — возмутилась она такой несусветной глупости. — Ни один врач не поедет ночью в лес, даже за деньги! — ее сердце сжалось от боли, когда она взглянула на распростертого на земле мужа. — Ладно, — наконец проговорила Анжелика. — Я сама его осмотрю.

Решительно откинув в сторону ельник, она замерла. Мавр не соврал, когда сказал, что рука господина сломана, как крыло у птицы. Реальность была еще страшнее. Плечевой сустав левой руки выглядел устрашающе. Немыслимо большой бугор торчал в сторону, и рука была согнута под невероятным углом.

— Я видел, как вправляют руку на место, — проговорил Куасси-Ба. — Нужно дернуть посильнее…

— О Господи, да замолчи ты! — раздраженно вскричала Анжелика. — Так ты сломаешь ее, болван!

Несколько долгих секунд она собиралась с духом, потом осторожно повернула верхнюю часть руки Жоффрея, обхватила ладонью локоть и приготовилась вставить на место вывихнутый сустав. Она уже сталкивалась с подобными травмами в Монтелу, но такого ужасного вывиха на ее памяти еще не было. Пот крупными каплями катился по ее лицу. Жоффрей провел с вывихнутой рукой несколько часов, мышцы отекли и сильно давили на сустав. Рывок, который должен был вскоре последовать, требовал от Анжелики напряжения всех сил. Внезапно послышался легкий щелчок, и сустав встал на место.

— Господь Всемогущий! — пробормотал мавр и размашисто перекрестился.

Анжелика уронила руки на колени. Ее трясло, как в лихорадке. Она перевела взгляд ниже и увидела зияющую рану под коленом, из которой острыми осколками вверх торчала кость. Ей стало дурно, ко рту подкатила тошнота. Ей было страшно даже касаться свисающих вокруг ужасной раны лоскутов кожи, она не представляла, как можно собрать воедино раздробленную кость… Потом она поняла, что у графа повреждена нога, которая и так уже была искалечена.

— Я перетянул рану жгутом, каспаша. Я правильно сделал?

— Да, Куасси-Ба, ты молодец, — замороженным голосом проговорила Анжелика и внезапно беззвучно разрыдалась от охватившего ее чувства полного бессилия.

***

Анжелика вернулась в трактир глубокой ночью. Подол ее платья был измазан грязью и кровью, в волосах застряли иголки от ельника, а глаза горели каким-то странным огнем, словно у дикой кошки. Взлетев по ступеням вверх в свою комнату, она с порога бросилась к Флоримону, который хныкал на руках у своей новой няньки.

— Госпожа, вас так долго не было, — недовольно проговорила девочка, передавая ей сына. — Он уже больше часа плачет.

— Вот тебе за труды, — Анжелика достала из кошеля, привязанного к поясу, луидор.

Глаза у девочки стали, как два блюдца.

— Это… мне? — недоверчиво спросила она, боясь коснуться золотого кругляша.

— Бери, бери, — нетерпеливо проговорила молодая графиня. — Ты заслужила.

— Ох, госпожа… — девочка зажала в ручонках монету и с обожанием посмотрела на Анжелику. — Хотите, я и завтра с ним посижу?

— Это было бы очень кстати… Как тебя зовут, дитя? — она ласково коснулась рукой туго заплетенных темных кос.

— Оркин***.

— Какое красивое и необычное имя. Что оно означает? — с любопытством спросила Анжелика.

Девочка задумалась. Потом неуверенно произнесла:

— По-испански это будет «дар».

— И правда, ты мне послана Богом, малышка.

Когда девочка была уже в дверях, Анжелика решилась задать ей вопрос:

— В Сан-Себастьяне есть… целители?

***

— Вон там, госпожа, — девочка указала ей на теряющийся в утреннем тумане остров.

Преодолев вброд реку Урумеа, а после — холм Ургулл, они добрались, наконец, до бухты Ла-Конча. Копыта лошадей вязли в песке пляжа, морской бриз шевелил их пышные гривы. Анжелика огляделась. С противоположной стороны пляжа возвышался еще один холм, Игуэльдо, а из воды торчал, словно больной зуб, каменный пик дель Лоро, который, как сказала Оркин, обнажался только во время приливов. В отдалении шумел рыбный порт, а маленькие лодочки сновали мимо них туда-сюда, как юркие рыбки.

— Как спокойно море, — задумчиво проговорила молодая графиня, слегка покачивая на руках задремавшего под мерный шаг лошади Флоримона.

— О нет, госпожа, — рассмеялась девочка, — это только кажется! Здесь часто случаются бури — galernas. А осенью на пляж лучше и не ходить, тут бывают очень высокие волны — Mareas Vivas. Кантабрийское море такое коварное.

— Буду знать, — кивнула Анжелика. Прекрасно! Значит, в их убежище не так уж просто будет попасть.

— Отец Фернандо живет на Санта-Кларе уже много лет, он отшельник. Когда туда во время эпидемии свозили больных чумой, он ухаживал за ними и провожал в последний путь, — Оркин набожно перекрестилась. — Думаю, он святой.

— И целитель, — еле слышно проговорила молодая женщина. — Странное сочетание. Как нам добраться до острова? — обратилась она к девочке.

— Я сейчас сбегаю в порт, приведу кого-нибудь из рыбаков, — и не успел никто вымолвить и слова, как Оркин уже умчалась, подобно порыву ветра.

Анжелика спешилась и вместе с Куасси-Ба с превеликими предосторожностями сняла с вороного жеребца лежащего поперек седла графа де Пейрака.

Из-за тяжелой травмы ноги он не мог ехать верхом, поскольку каждое движение доставляло ему невыносимую боль, а обломки костей травмировали кожу вокруг раны, представляющую собой сейчас кровавое месиво, прикрытое чистой тканью, которую Анжелика пропитала успокаивающим отваром. Если бы она этого не сделала, то кто знает, смогли бы они довезти его до Ла-Кончи по тряским дорогам и переправить сейчас на остров к отцу Фернандо.

Уложив Жоффрея на песок, Анжелика передала ребенка мавру, а сама с тревогой склонилась над мужем, слушая прерывистое дыхание, с надрывом вырывающееся у него из груди. Она подозревала, что у Жоффрея могли быть сломаны ребра, но старалась не думать об этом, когда накладывала тугую повязку ему на грудь, и уповала на Божью милость.

— Где мы? — он с трудом разлепил веки и посмотрел на Анжелику.

Она с состраданием провела кончиками пальцев по его израненному лицу, которое было испещрено мелкими порезами и ссадинами. На скуле у графа багровел огромный кровоподтек, а подбородок распух от удара об землю. Слава Богу, обошлось без травмы челюсти, иначе, в придачу ко всем своим несчастьям, он не смог бы еще и говорить.

— Мы везем вас к местному целителю, отцу Фернандо, — нежно проговорила Анжелика, касаясь губами его лба и отмечая про себя, что у него начался жар. Потом она приподняла голову мужа и махнула рукой в сторону Санта-Клары. — Очень скоро мы будем в безопасности, мой дорогой, на этом одиноком острове никому и в голову не придет нас искать, а когда вы поправитесь, мы отправимся дальше, в Бильбао.

Ничего не ответив, он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, что снова вызвало гримасу боли на его лице.

— Смотри, каспаша, Орсина возвращается, — назвал девочку на свой манер Куасси-Ба.

— Я нашла лодку! — весело кричала та, махая им рукой с борта весьма непрезентабельного суденышка. На веслах сидел угрюмого вида бородач в плоской темной шапке, чудом державшейся на его нечесанных сальных волосах. Короткие, стоящие колом от соли штаны и порванная в нескольких местах грубая полотняная рубаха довершали его весьма живописный образ.

— Господи, да это же разбойник, — вполголоса сказала она Куасси-Ба.

— Это Марцэль****, он поставляет рыбу в трактир моего папы, — девочка спрыгнула прямо в воду, нисколько не боясь замочить платье, и пошлепала к берегу. — Он немой с рождения и часто ездит на Санта-Клару. Отец Фернандо — его духовник.

— И как же они общаются, если Марцэль — немой? — удивилась Анжелика.

Орсин пожала плечами.

— Знаками, наверно. А может, отец Фернандо умеет читать мысли…

[Violeta]

— Это было бы весьма некстати, — пробормотала себе под нос молодая графиня и сделала знак мужчине подойти к ней.

***

Отец Фернандо принял их в нижней круглой зале заброшенного маяка, который он использовал как жилище и хранилище для бесчисленного количества книг. Редкостные инкунабулы самого начала эры книгопечатания, множество томов любого размера и толщины тускло поблескивали золотом своих переплетов в полумраке зала, неуютного, но благоухающего несравненным запахом дорогой кожи, пергамента, чернил и ароматного дерева, из которого были сделаны тяжелые книжные шкафы, вмещавшие все это богатство.

Он сидел очень прямо на грубо сколоченном табурете у окна, затянутого рыбьим пузырем, неподвижный, весь в черном, отчего еще заметнее была живость его глаз. Волосы отца Фернандо сохранили темный цвет, но кожа на лице обтягивала кости, как у мумии. Выражение его тонкого строгого рта испугало Анжелику, и она поспешно опустилась перед ним на колени, коснувшись губами пастырского перстня на изящной аристократической руке.

— Отец мой, спасите моего мужа, — ее слова эхом разнеслись по этому святилищу знаний и, взлетев по винтовой лестнице к самой вершине маяка, устремились в небо…

***

— Я не буду зашивать ее, — легкие пальцы монаха ловко иссекали поврежденную кожу, окаймляющую рану, придавая ей удлиненную форму, тщательно очищали от грязи и сгустков запекшейся крови, кропотливо скоблили обломки костей, торчащих снаружи, затем осторожно укладывали их на полагающееся им природой место, а после закрывали сверху марлевыми повязками, пропитанными смесью из яичного желтка, розового и терпентинного масел.

Анжелика во все глаза следила за действиями отца Фернандо, боясь пропустить малейшую деталь операции. Голова мужа покоилась у нее на коленях, а сам он, опоенный крепкой опийной настойкой, спал, лишь иногда нервно вздрагивая во сне.

— Я вижу, что нога была повреждена и до перелома, — задумчиво проговорил отец Фернандо, заканчивая работу и ополаскивая руки в стоящем рядом с ним тазу.

— Да, отец мой, он сильно хромал из-за травмы, полученной в детстве, — кивнула Анжелика.

— Жаль, что не я лечил его тогда, — продолжал монах. — Я сталкивался с такими увечьями раньше, они не редки у моряков.

— И у него был бы шанс выздороветь? — с замиранием сердца спросила молодая графиня.

— Он есть у него и сейчас, — чуть заметно улыбнулся отец Фернандо. — Более того, в данный момент самое благоприятное время, чтобы вытянуть его ногу до нужной длины. Кости голени сломаны, а значит, понемногу их раздвигая — по мере образования костной мозоли — мы можем в течение года полностью избавить вашего мужа от хромоты. Но для этого ему необходима полная неподвижность, а потом весьма продолжительное восстановление. Вы готовы к этому, синьора?

После долгого молчания Анжелика несмело кивнула.

***

Остров был чуть больше 200 туазов***** в диаметре и 25 в высоту. Его крутые склоны лизали волны Кантабрийского моря, а верхушки черных тополей гнул к земле соленый ветер, прилетающий с океана. Во время отливов у подножия острова появлялся небольшой пляж, где Анжелика часто гуляла с Флоримоном.

Оказавшись на берегу, мальчик ни на что не обращал внимания, кроме игры волн, морских водорослей и чудесных раковинок. Он увлеченно топал по песку, похожий в своей рубашонке, едва прикрывающей его толстые ножки, на перекатывающуюся тыковку. Анжелика бродила вслед за ним, любуясь хохлатыми бакланами и тонкоклювыми кайрами. То тут, то там им встречались россыпи камней, покрытых водорослями, среди которых в норках с чистой водой прятались крабы.

Около маяка рос инжир, и они часто лакомились сочными, сладкими фигами, покрытыми тонкой кожицей с мелкими волосками.

— Надо будет запасти его на зиму, — говорила Анжелика Куасси-Ба. — Это отличное средство от кашля, если сварить его с молоком.

Гуляя по острову, Анжелика, к своей радости, обнаружила робинию, которая так помогала при болезнях желудка, а также обладала жаропонижающим действием, и орляк — незаменимое средство при ревматизме. Особенно ее порадовали нежные цветы фиалок, из которых можно было сделать настой для сияющей кожи лица…

Очень скоро она заняла свободный стол в библиотеке отца Фернандо, где с увлечением перебирала, толкла, сушила травы, из которых потом изготавливала разнообразные настойки. Бутылочки из темного стекла с плотными притертыми пробками, которые ей привез из Сан-Себастьяна Марцэль, ровными рядами выстраивались на полках рядом с бесценными томами, содержащими сведения обо всем на свете.

— У вас определенно дар к травничеству, синьора, — однажды сказал ей монах, который следил за ее работой со своего неизменного места у окна библиотеки.

Анжелика опустила голову вниз. Мысли ее перенеслись в Монтелу, в ЕЕ лес, где она так любила гулять с Мелюзиной и жадно впитывать, чему та ее учила. Она часто напевала. И бесшумно скользила между деревьями и травами со своей маленькой, сплетенной из корней жимолости корзинкой, куда складывала то плоды, то листья, то головки цветов.

По ее примеру Анжелика собирала цветы и коренья, сушила их, кипятила, измельчала и раскладывала по пакетикам — все это втайне от окружающих. В ее занятия был посвящен только старый Гийом. А Пюльшери порой часами не могла дозваться девочку.

Постепенно Мелюзина допустила Анжелику к более серьезному сбору, но его следовало производить втайне и сопровождать чтением странных молитв.

Поэтому она никому не рассказывала о том, что переживала со старой колдуньей. Это была как бы вторая жизнь, где девочка становилась одним целым с лесом, растениями и зверями; она бережно хранила ее в себе самой, как в «волшебной шкатулке», как в запретной комнате маленького зачарованного замка, который принадлежал ей одной. Анжелика мечтала, что однажды станет такой же искусной, как Мелюзина, и тогда исцелит весь мир…

***

Ближе к осени стало очевидно, что сломанная нога Жоффрея постепенно вытягивается, и отец Фернандо предполагал, что к концу зимы можно будет начать процедуры по ее укреплению и разработке.

— Скоро вашей походке позавидуют самые спесивые испанские гранды, синьор, — как-то раз сказал он графу во время одного из ежедневных осмотров.

Тот не просил столь многого. Единственным его желанием было как можно скорее встать на ноги и снова ощутить себя сильным, здоровым мужчиной, а не немощной развалиной.

Анжелика самоотверженно ухаживала за мужем, ни разу не пожаловавшись ни на усталость, ни на скуку практически необитаемого острова, ни на неудобства, связанные с их нынешним положением беглецов. Нет, ее голос всегда был весел, улыбка лучезарна, а глаза полны заботы и участия по отношению к нему. Раньше, в Тулузе, Жоффрею иногда казалось, что она любит не его, а ту беззаботную и полную удовольствий жизнь, которую он для нее создал — бесконечные приемы, роскошные туалеты, драгоценности, достойные королевы, всеобщее преклонение и восхищение. А сейчас она была счастлива, когда видела малейшие изменения к лучшему в его восстановлении, когда играла, словно проказливая девчонка, с их сыном, когда перебирала свои травы, что-то бормоча себе под нос, когда вела долгие беседы со старым отшельником, который тоже невольно попадал под ее обаяние.

Простое домашнее платье, легкая светлая косынка, покрывающая ее пышные пшеничные волосы, руки, не украшенные ничем, кроме обручального кольца, что он ей подарил — весь ее образ теперь дышал юностью, свежестью, здоровьем и постепенно затмевал гордую красавицу в золотом наряде, которую он представлял королю всего несколько месяцев назад в Сен-Жан-де-Люзе… Она стала сама собой, его маленькая дикарка из Пуату, и граф был несказанно рад тому, что она рядом с ним, что бесконечно любит его и что те враги, которые мрачными тенями стояли у нее за спиной на Родине, во Франции, теперь не смогут добраться до нее и причинить ей вред.

***

Однажды Анжелика влетела к нему в комнату, лучась невероятным счастьем.

— Ох, мой дорогой, вы не представляете, что сейчас произошло! — она присела на край кровати Жоффрея.

— Поведайте, что вас так обрадовало, мой ангел, — он взял ее руку и прижал к своим губам. От нее едва уловимо пахло травами.

— Вот, — Анжелика высыпала на одеяло горсть серебряных реалов. — Оркин, эта чертовка, уговорила меня, чтобы я приготовила для нее несколько флаконов настоек и притираний из редких растений, что мне посчастливилось найти здесь, на острове, а потом продала их дамам, которые останавливались в гостинице ее отца, как волшебные эликсиры для продления молодости и красоты. И знаете что? — заговорщицки понизила она голос.

— Что? — в тон ей отозвался Жоффрей, изо всех сил стараясь сдержать улыбку.

— Они сработали! — Анжелика подскочила и стала быстро ходить по комнате. — Понимаете? Они действуют! Те дамы были в таком восторге, что пообещали в следующий раз заплатить золотом за столь действенные снадобья.

— Я восхищен вашими талантами, моя дорогая, — он собрал с одеяла монеты и взвесил их на ладони. — Кто знает, быть может ваша предприимчивость принесет нам больше прибыли, чем моя, увы, канувшая в Лету торговля с Испанией.

Она вспыхнула от удовольствия, услышав его похвалу, а потом внезапно нахмурилась.

— Вы ведь шутите, не так ли? — Анжелика бросила быстрый взгляд на монеты в его руке. — Это всего лишь несколько серебряных монет…

— Которые вы заработали своим умом, прилежанием и трудом, — продолжил граф. — Если у вас есть все эти качества, то поверьте, несколько монет может легко превратиться в целый сундук серебра, а может, и золота.

Анжелика расширенными от волнения глазами смотрела на мужа, не произнося ни слова, а потом внезапно бросилась к нему и обвила руками его шею.

— Как же я люблю вас, как люблю! — ее трепещущие уста настойчиво прижимались к его губам, и Жоффрей не мог отказать себе в удовольствии ответить на этот полный нежной благодарности поцелуй.

***

В тот день Анжелика, оставив Флоримона играть с Куасси-Ба, пошла к морю одна. Усевшись на верхушку одной из прибрежных скал, она обхватила колени руками, притянув их к груди, и устремила свой взгляд к узкой полоске пляжа бухты Ла-Конча, которую едва было видно с острова.

— Вы здесь, дитя мое, — к ней неслышно подошел отец Фернандо.

— Да, мне хотелось немного побыть одной, — рассеянно улыбнулась она монаху.

— Тогда, я пожалуй, пойду, — он сделал движение, чтобы уйти, но она удержала его, легонько коснувшись рукава сутаны.

— Останьтесь, отец мой.

Он присел на камень напротив него. Анжелика, склонив голову чуть набок, посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

— Я хотел поговорить с вами, дитя, наедине, без вашего мужа, — он немного помолчал. — До меня дошли слухи из города, что вас разыскивают. Разыскивают осторожно, не привлекая излишнего внимания, но очень настойчиво. Все, кто знает о вашем присутствии здесь, будут молчать, но слава о ваших эликсирах, творящих чудеса, может сыграть с вами злую шутку. Дамы Сан-Себастьяна вовсю обсуждают колдунью с Санта-Клары, которая расчесывает свои золотые волосы, сидя на утесе над морем, и завлекает пением прибрежных моряков.

— О Боже, вы шутите! — воскликнула Анжелика в смятении.

— Нисколько. И я не удивлюсь, если скоро к нам сюда пожалуют незваные гости.

— Отец, — она долго колебалась, прежде чем задать ему давно мучивший ее вопрос. — Скажите, почему люди так часто называют меня колдуньей, а крестьяне в Монтелу, где я выросла, верили, что я фея? Клянусь Господом Богом нашим, Иисусом Христом, — она истово перекрестилась, — что никогда не шла против законов церкви, никогда не занималась магией, возможно, не всегда была покорна, но, уверяю вас, всегда была искренна… Никто не может сказать, будто я причинила кому-то зло — вольно или невольно.

— Я не считаю вас колдуньей, — он мягко улыбнулся, отчего его обычно суровое лицо просветлело. — Поверьте, я разбираюсь в людях и не склонен видеть зло там, где его нет. А в вас его намного меньше, чем в любой благочестивой кумушке, которая исправно ходит к воскресной мессе, а после перемывает косточки своим соседкам и поносит мужа. Вы не такая. Я вижу, сколько в вас любви и добра, как щедро вы делитесь ими со всеми, кто вас окружает. И те настои, которые вы готовите, несут частичку этой любви. Не сомневайтесь, ваш дар послан вам Богом. А еще всегда руководствуйтесь в жизни одной простой истиной: зло — это то, что вредит вашему душевному покою, а добро — то, что соответствует вашим личным понятиям о нравственности.

Анжелика смутилась.

— Вам не кажется, отец мой, что в ваших суждениях кроется малая толика… ереси? — она выпалила последнее слово и покраснела до корней волос, так ей было неловко говорить это отцу Фернандо.

И тут она впервые услышала его смех — звонкий, как у молодого мужчины, и невероятно заразительный.

— Я позволяю себе подобные высказывания, дитя, лишь с теми, кто способен их воспринять. С теми, кому я доверяю.

— Так вы доверяете мне? — Анжелика не могла прийти в себя от изумления.

Он долго смотрел на нее, а потом произнес:

— Да, потому что ваше предназначение необычно. Вы не созданы для проторенных путей. Впрочем, как и ваш супруг…

***

— В вашем доме, святой отец, укрылась семья беглого преступника, — мужчина с трудом говорил по-испански, путая слова и то и дело запинаясь. — У нас есть приказ об его аресте, подписанный Его величеством Людовиком XIV.

Отец Фернандо терпеливо выслушал то, что ему сказал незваный визитер, а потом ответил на чистейшем французском языке:

— Здесь живу только я и девушка, которая помогает мне по хозяйству. Ее родные отвергли ее, ей некуда податься, и она работает здесь за еду. Гости посещают Санта-Клару нечасто — раз в неделю, а то и в две, нам привозят продукты с Сан-Себастьяна. Так что могу вас уверить, что не укрываю ни беглых преступников, ни членов их семей.

— Возможно, — мужчина переглянулся со своими спутниками, — они тайно прячутся где-то на острове?

— Это исключено, — решительно произнес святой отец, — остров слишком мал, я бы непременно заметил посторонних.

— А эти… легенды, которые ходят по городу, о золотоволосой девушке, которая готовит эликсиры красоты? Где она? У нас есть все основания подозревать, что это жена нашего беглеца.

— Арайн******, подойди сюда, — негромко позвал отец Фернандо.

С кухни метнулась худенькая девичья фигурка, замотанная с головы до ног в выцветшее желтое покрывало. Она прижимала к груди темноволосого ребенка примерно двух лет от роду, который во все глаза смотрел на вновь прибывших.

— Арайн, поздоровайся с господами.

— Kaixo*******, — еле слышно прошелестела та, не смея взглянуть на мужчин.

— Она все понимает, но плохо говорит по-испански, — извиняющимся тоном произнес отец Фернандо. — Скажи мне, дочь моя, ты видела на острове светловолосую женщину, ведьму, которая готовила дьявольские снадобья, дабы поддержать Нечистого в его желании искушать слабые женские души грехом тщеславия?

Все так же не поднимая глаз, девушка тихо вскрикнула и отрицательно покачала головой.

— Ты уверена? Не бойся, говори правду, — святой отец ласково положил руку ей на плечо, словно невзначай привлекая внимание присутствующих к уродливому горбу на ее спине.

— Ez*, — снова затрясла она головой.

— Иди, дитя, — подтолкнул он ее в сторону кухни.

— Нет, стой, — сзади раздался повелительный голос мужчины. — Сними покрывало.

— Не смущайте ее, — сурово проговорил святой отец. — В Басконии не принято обнажать голову перед незнакомыми мужчинами. Это позор.

— Я сказал, сними покрывало! — с угрозой в голосе повторил незваный гость и шагнул к дрожащей от страха девушке. Та изо всех сил прижала ребенка к груди, зажмурила глаза и опустила голову как можно ниже. — Слышишь? Снимай! — он дернул за край ткани, покрывающей волосы несчастной, и она закричала.

— Простите, мадемуазель, — мужчина смущенно отступил назад. По плечам рыдающей в голос Арайн заструились черные, как вороново крыло, пряди…

***

— Откуда вы взяли такой натуральный краситель? — граф с восхищением перебирал теперь темные, как у него самого, локоны супруги. — Невероятно! Вы выглядите, как настоящая тулузка. У вас даже изменился цвет глаз, — он приподнял пальцем ее подбородок, заставляя посмотреть на него. — Клянусь честью, очаровательная незнакомка, вы стали еще красивее, хотя, казалось бы, прелестнее вас я не встречал никого, — и Жоффрей легким поцелуем коснулся полураскрытых губ Анжелики.

— Я вспомнила, как в Монтелу окрашивали шерсть с помощью корневищ орляка, и решила попробовать его на волосах, — она накрутила на палец тонкую прядь и оттянула ее в сторону, чтобы рассмотреть повнимательнее. — Это так непривычно, как будто я — не я.

— Вы — это вы, любовь моя, — Жоффрей привлек ее к своей груди. — Ваша сущность, ваша душа куда важнее цвета ваших волос. Хотя, должен признаться, — он усмехнулся, — золото ваших локонов делало вас похожей на ангела.

Она вскинула голову и сердито посмотрела не него.

— А теперь вы уже не считаете меня ангелом, месье? По вашему, во мне появилось что-то дьявольское?

Жоффрей расхохотался.

— Архиепископ Тулузский объявил мне священную войну, как колдуну и богоотступнику, а вы, моя дорогая, со своим знанием трав и даром врачевания, составили мне прекрасную пару, — Анжелика попыталась вырваться, но он удержал ее. — Вы истинная женщина, для которой, подобно нашей прародительнице Еве, не существует ни греха, ни святости. Вас нельзя ограничить или сравнить с кем-то, потому что вы — единственная в своем роде…

***

— Сегодня я выручила за ваш чудесный крем из цветов пролески три дублона! — голос Оркин звенел от восторга.

— У меня на родине пролеску называют испанским колокольчиком, — улыбнулась Анжелика.

— Та дама, что купила его, хочет, чтобы вы приготовили ей десять таких банок! Но она очень торопится, на следующей неделе ей нужно быть в Париже.

— А как зовут эту щедрую даму? — поинтересовалась Анжелика. Вполне возможно, что они были знакомы во Франции. Да, вышло бы забавно — графиня де Пейрак продает кремы и лосьоны тем, кто раньше приседал перед ней в почтительных реверансах.

— Синьора де Мерекур, — девочка закатила глаза. — Она такая красавица, что глаз не отвести! Почти как вы, госпожа, — тут же поправилась Оркин, увидев, как нахмурилась Анжелика. — Но вы добрая, как Пресвятая дева Мария, а она ужасно вредная.

— Я не буду ничего делать для нее, — процедила сквозь зубы молодая женщина. — Я палец о палец не ударю ради этой… особы.

— Вы знаете ее? — с любопытством посмотрела на нее девочка.

— Нет, — быстро открестилась от неприятного знакомства Анжелика. — Но ты сама говоришь, что она вредная.

— И пусть, — согласилась Оркин, — но она платит золотом.

Анжелика задумалась, а потом по ее губам скользнула нехорошая улыбка.

— Ты права. Я сделаю для нее крем по особому рецепту, она останется довольна…

***

— У вас появился новый шрам, — Анжелика тыльной стороной ладони провела по лицу Жоффрея. — Вот здесь, — она прижалась губами к хрупкой белой линии, пересекающей его густую бровь.

— Судьба не скупится на ситуации, которые делают меня с каждым разом все привлекательнее для прекрасных дам, — дернул он уголком рта, и его лицо приобрело саркастическое выражение.

— Я люблю в вас все, — пылко заверила его Анжелика. — И ваши шрамы больше не пугают меня, а лишь напоминают о том ужасе, который вам довелось пережить.

Жоффрей обнял жену и коснулся щекой ее макушки.

— Каждый день мне дарит новые открытия, — задумчиво проговорил он. — В Тулузе мы проводили так мало времени наедине, увлеченные круговертью светской жизни. А теперь вы принадлежите только мне, а я — вам, и я даже благодарен господину Фуке за эту прекрасную возможность — узнать друг друга получше.

— И вы не разочарованы? — тихонько проговорила она.

— Чем больше я узнаю вас, моя дорогая, тем больше восхищаюсь вами, и благодарю Судьбу за то, что именно вас я встретил тогда на пыльной, залитой солнцем дороге в Тулузу, когда вы приехали туда, чтобы стать моей женой. Страшно подумать, что бы произошло, если бы ваш отец оказался более сговорчивым и продал бы мне рудник вместо того, чтобы отдать его в приданое одной из своих дочерей.

— И что бы произошло тогда? — с замиранием сердца спросила Анжелика.

Он зарылся лицом в её волосы и глухо произнес:

— Тогда бы я никогда не узнал, что такое страсть, не узнал бы, что такое любовь…

***

Примерно через полгода благодаря хирургическому искусству отца Фернандо, бережному уходу Анжелики и стойкости самого пациента, больная нога Жоффрея почти сравнялась по длине со здоровой.

— У вас останется лёгкая хромота, — с легкой досадой произнёс святой отец, в очередной раз осматривая графа. — Увы, больше я ничего не могу сделать, все в руках Божьих.

— Вы и так сделали больше, чем было возможно, — ответил Жоффрей. — Моя признательность вам безгранична.

— Не стоит благодарности, синьор, это мой долг — врачевать страждущих, в этом моё предназначение. Увидеть вас выздоровевшим, твёрдо стоящим на обеих ногах, будет лучшим для меня подарком.

— Я хотел спросить вас, отец, — Жоффрей откинулся на подушки и устремил взгляд в потолок, пока монах занимался перевязкой. — Почему вы живёте здесь, совсем один, на острове, где витают духи сотен, а может и тысяч умерших от чумы несчастных?

— Когда случилась эпидемия в Сан-Себастьяне, — к удивлению Жоффрея, который был готов к молчанию в ответ на свой вопрос, начал свой рассказ святой отец, — я не хотел помогать никому, я страшился той дороги, которую избрал для меня Господь. Мне в ту пору не было и двадцати, я не желал умирать, все во мне восставало против такой, как мне казалось, несправедливости судьбы. Но я не смел ослушаться отца-настоятеля и, проклиная все на свете, отправился на Санта-Клару, куда уже начали свозить заболевших. Они умирали десятками у меня на руках в ужасных мучениях, и я со страхом ждал, когда печать Смерти коснется и моего чела.

— Но Бог уберег вас.

— Да, уберег. Но взамен оставил вечное чувство стыда за свое малодушие. И я обрек сам себя на это многолетнее одиночество, живя на Санта-Кларе, точно в Чистилище, каждый день напоминая себе о том, как жалок и глуп я был, отвергая Божий замысел. Здесь я словно между Раем и Адом, терзаемый всеми демонами Преисподни и осуждаемый всеми ангелами на небесах — растерянный, потерявший почву под ногами и уже почти отчаявшийся…

— Математик назвал бы это состояние «переходом через бесконечность», — серьёзно проговорил граф де Пейрак.

— Что вы хотите этим сказать? — чёрные глаза монаха впились в его лицо.

— Тот, кто изучал математику, знает, что не всякая задача решается посредством ряда вычислений, вытекающих одно из другого и приводящих к некоему положительному результату, — Жоффрей провел прямую линию в воздухе перед собой. — Вот простой пример: уравнение мы решили, но не знаем, с плюсом ответ или с минусом. Иными словами: мы выиграли или проиграли. Даже простое извлечение квадратного корня уже ставит философскую проблему: каков корень отрицательного числа? Тут мы, чтобы не сойти с ума, говорим, что получили «мнимую величину» или тригонометрическую функцию. В сущности, это равносильно признанию, что дальше мы не понимаем, поскольку имеем здесь другое измерение физических величин. Для удобства нашего разума можно сказать, что мы «пришли к решению непрерывности» или к «переходу через бесконечность». Вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Мне нравится, как вы это объяснили, — отец Фернандо прикрыл глаза, словно заново прокручивая у себя в голове слова графа.

— Бесконечность… — тем временем продолжал Жоффрей. — Какая это бездна, и разве только в чистой математике? Она всегда присутствует в нашей жизни. Там, где наш разум не находит «простого» решения, неизбежен переход через бесконечность, надо вступить в область абстракции, ибо это и есть путь, возвращающий к обычному порядку вещей, то самое спасительное решение, которое мы искали…

— Здесь есть, о чем поразмышлять, сын мой, — святой отец закончил перевязку и встал на ноги. — Своими рассуждениями сегодня вы открыли для меня больше, чем долгие годы аскезы, в которой я провел большую часть своей жизни.

***

Анжелика читала вслух, внятно и четко:

«…На островах Америки не бывает морозов. Там и не знают, что такое лед, и бесконечно удивились бы ему. И там не четыре сезона, как в Европе, а только два. Один, когда льет много дождей, с апреля по ноябрь, а другой — период великой засухи… И все-таки земля там постоянно покрыта прекрасной зеленью, и почти всегда на ней красуются цветы и плоды… — она перевела дух и продолжила: — На этих островах хорошо растет виноград, не только дикий — сам собой среди леса, с крупными и вкусными ягодами, но во многих местах и культурный, как во Франции, только он плодоносит там два раза в году, а то и чаще…».

— Любовь моя, — мягко прервал ее Жоффрей. — При всем моем уважении к почтенному пастору Рошфору, здесь я вынужден с ним не согласиться. На Санто-Доминго виноград не растет. Испанцы пытались его выращивать, но тщетно. Чтобы лоза плодоносила, нужен перерыв в сокообразовании. Он происходит благодаря смене времен года. На островах же сок циркулирует постоянно, и листья не опадают. Нет времен года, нет и виноградников, — граф развел руками, словно извиняясь за то, что вынужден опровергнуть слова пастора, которым так восхищалась Анжелика. — Он храбрый и уважаемый путешественник, с которым мне доводилось встречаться, невольно отразил в своих сочинениях свой особый взгляд на жизнь, свои поиски земного рая и земли Ханаан. По этому в его повествованиях есть явные ошибки.

— Мне тоже доводилось с ним встречаться, — осевшим голосом проговорила Анжелика.

Из глубины ее прошлого всплыло забытое видение, всегда казавшееся ей непонятным и в то же время отмеченным перстом судьбы: визит пастора Рошфора в Монтелу, когда ей было лет десять.

Этот мрачный и одинокий рыцарь, вдруг приехавший в сезон бурь откуда-то с конца света, рассказывал об удивительных и неведомых вещах, о краснокожих людях с перьями в волосах, о девственных землях, где обитали только чудовища…

Но тогда — а это было больше десяти лет тому назад — это посещение поразило их не своей неожиданностью, не экзотикой странных рассказов. Нет. Он явился как посланник Рока, страшный и непонятный, зовущий куда-то вдаль. И ее старший брат Жослен сразу отозвался на этот зов, донесшийся с другого конца света, оставил семью и родину, и никто с тех пор не слышал, что с ним сталось.

— Но ведь пастор Рошфор уже умер? — проговорила она слабым и неуверенным голосом.

— Насколько я знаю, нет. Он очень стар, но все еще путешествует.

— Мой старший брат, наслушавшись его рассказов о Новом свете, отправился за море, и больше мы никогда не получали от него вестей. Дедушка не перенес его отъезда и через несколько дней умер, — Анжелика машинально продолжала листать книгу. Ее страницы были украшены простенькими рисунками — изображениями деревьев и животных далеких краев. Глаза выхватили фразу: «…А мыльное дерево дает жидкое мыло, которым хорошо мыть и отбеливать белье, тыквы-калебасы дают кувшины и всякую посуду, так что незачем лепить горшки». Неужели и это лишь фантазии пастора? Вздохнув, она продолжила: — Более того, я сама, собрав ватагу соседских мальчишек, однажды сбежала в Америки. Ох и досталось же нам, когда нас с позором вернули домой…

Граф от души расхохотался.

— Так значит, помимо того, что вы колдунья, — она сделала протестующий жест рукой, но Жоффрей не обратил на это внимания, — травница, целительница и весьма успешный предприниматель, вы еще и авантюристка? О, многогранность вашей натуры поистине безгранична!

— Прекратите насмехаться надо мной, господин де Пейрак! — звонко запротестовала Анжелика, тряхнув копной непокорных волос. — Вы, если мне не изменяет память, тоже отправились путешествовать, едва вам минуло шестнадцать лет.

— Юность беспечна, — примирительно проговорил Жоффрей. — Но мне нравится, что вы сохранили ее частичку в себе, и она проявляется в вашей горячности, кипучей энергии, в ваших мечтах и фантазиях, — он протянул к ней руку и она, поколебавшись, вложила свои тонкие пальчики в его ладонь. — Не меняйтесь, моя дорогая, оставайтесь всегда такой же — вечно юной, как сама любовь.

***

— Жоффрей, сейчас так холодно, — Анжелика поплотнее закуталась в плотную непродуваемую накидку. — Вы уверены?.. Сейчас только начало апреля.

— Отец Фернандо сказал, что лучше всего нога разрабатывается при плавании, и если мы хотим до начала лета попасть в Бильбао, то мне нужно начинать прямо сейчас, — и граф решительным жестом стянул через голову рубашку.

К морю Жоффрей шел осторожно, поддерживаемый за плечи верным Куасси-Ба, но когда зашел в воду по пояс, гибким движением, словно рыба, нырнул. Он долго и с наслаждением плавал, его сильные руки мощными гребками рассекали морскую гладь, и внезапно Анжелику охватило какое-то странное чувство истомы, а сердце учащенно застучало у нее в груди.

— Куасси-Ба, сходи посмотри, как там молодой господин, — приказала она голосом, не терпящим возражений.

— А кто поможет… — она не дала ему закончить фразу, прервав нетерпеливым взмахом руки.

— Иди! И не возвращайся, пока я тебя не позову.

Когда Жоффрей направился к берегу, она быстро сняла с себя туфли, чулки, подоткнула платье до колен и, обняв мужа за талию, вывела на берег. Прикосновения к его обнаженному телу буквально обжигали молодую женщину, и ей хотелось немедленно скинуть с себя всю одежду, чтобы прохладный ветер хоть немного унял это полыхающий в ней пожар.

— Вам нехорошо? Милая, ваши щеки горят, как в лихорадке, — он наклонился к ее лицу.

— Нет, напротив, мне очень хорошо, — Анжелика посмотрела ему прямо в глаза и непроизвольно облизала кончиком языка вмиг пересохшие губы. — А вы, мне кажется, замерзли, — она положила свои горячие ладони ему на плечи, слегка сжав их, потом медленно провела руками по его груди, потом спустилась ниже и на мгновение замерла.

[Violeta]

— Не знаю, что вы задумали, обольстительница, — его чуть охрипший голос и зажегшийся в глубине черных глаз огонек ясно дали ей понять, что он сейчас испытывает то же самое, что и она. — Но еще мгновение — и я не смогу удержать себя в рамках благоразумия.

— А я всегда думала, что вы противник любых ограничений, мессир, — Анжелика погрузила пальцы в его волосы, мокрые от соленой воды, и сама склонила его лицо к своему для поцелуя…

***

После этого случая на берегу моря они использовали каждое мгновение, чтобы побыть наедине и удовлетворить все желания своих истосковавшихся друг по другу тел. Бывало, что не в силах терпеть до вечера, когда можно было закрыться от всего мира за дверями своей спальни, они шли на другой конец острова, где Жоффрей в нетерпении опускал ее на упругую траву среди высоких кустарников, надежно охраняющих их от посторонних глаз, и любил до изнеможения, пока из ее уст не исторгался стон наслаждения, а тело не содрогалось в пароксизме страсти.

Это слияние было естественно, как дыхание. Счастье, получаемое и даваемое, освобождение от всего в жизни, забвение всего, потому что в мире существовали только Он и Она и жар их трепещущих в объятиях друг друга тел… Руки Жоффрея, его ласки, его дыхание, нежные и страстные проявления его любви давали Анжелике всю полноту жизни — солнце светило ярче, воздух благоухал, а все вокруг наполнялось особенным смыслом, сутью которого была любовь.

И он с каждым днем становился все сильнее, увереннее, его походка почти выровнялась, хромота сгладилась, и он мог ходить уже без помощи Куасси-Ба. Его тело, казалось, обрело вторую жизнь, и он наслаждался ею с той непередаваемой радостью, которую можно испытать только освободившись от тяжких оков, сковывающих его почти всю жизнь.

— Знаете, это ведь непередаваемое ощущение, — говорил он Анжелике, — ходить быстрым шагом, бегать, прыгать… А ведь я был лишен этого счастья почти с самого рождения. Но теперь, — он крепче прижимал жену к себе, — я не упущу ни малейшей возможности насладиться всеми преимуществами самого обычного человека, который и не представляет, каким сокровищем владеет.

***

— Ну что же, в добрый путь, — отец Фернандо осенил их крестным знамением.

— Спасибо, отец мой, вы сотворили невозможное, — Жоффрей почтительно склонил перед ним голову. — Вы даже не представляете, что сделали для меня. После тридцати лет хромоты ощутить под ногами твердую землю — это почти чудо.

— Благодарите Бога, сын мой, лишь в его воле даровать нам благодать или же ввергнуть в пучину несчастий.

— И все же я благодарен лично вам, отец Фернандо, и буду до конца жизни считать вас своим другом.

Монах широко улыбнулся.

— Это честь для меня, синьор де Пейрак.

Анжелика вздрогнула. Впервые он назвал Жоффрея его настоящим именем, хотя они ни разу не упоминали его при нем. Что мог еще знать о них этот человек, который оказал им гостеприимство и спас от посланников Фуке? Что сподвигло его на это — его обет, дружеское к ним расположение или иные причины, о которых они никогда не узнают?

— Почему?.. — произнесла она одними губами, но святой отец понял ее без слов.

— Потому что всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть, время войне, и время миру.… Идите с миром, дети мои, и да благословит вас Господь!

Когда они отчалили от берега Санта-Клары, Анжелика наклонилась к Жоффрею:

— Откуда эти слова? Кто их произнес?

— Один из великих библейских мудрецов, Екклезиаст. Надеюсь, отец Фернандо так же проникнется смыслом этих слов, как проникся ими я, и сомнения, одолевающие его, наконец отступят.

— Вы знаете о нем что-то, чего не знаю я? — спросила Анжелика.

— Вы знаете о нем главное, душа моя, то, что он и сам еще не до конца осознал. Ведь как сказано в Писании: давайте, и вам будет дано; мерой полной, так что даже будет пересыпаться через край, вам будет отсыпано, ибо какой мерой отмерите, такой же отмерится и вам.

Анжелика обернулась к постепенно скрывающейся в дали Санта-Кларе и несколько раз махнула стоящему у самой кромке воды святому отцу.

— Я никогда вас не забуду, — прошептала она еле слышно, и ей показалось, что он увидела отблеск улыбки на лице этого сурового отшельника, сердце которого было открыто навстречу всему миру…

***

— Так странно, мы едем уже несколько дней, а так ни разу и не встретили ни одной протестантской деревни, — Анжелика с интересом смотрела по сторонам.

— Это было бы чистым безумием — селиться на землях, где они могут в любой момент привлечь внимание святой инквизиции, — ответил Жоффрей де Пейрак. — У нас во Франции религиозные войны стали противоядием от ереси. После Нантского эдикта, изданного обращенным королем Генрихом IV, католики и протестанты пытались, хотя и с переменным успехом, жить в согласии друг с другом, во всяком случае, многие из них перестали опасаться исповедовать иную веру. А вот в Испании на корню истребили малейшие ростки Реформы, будь то немецкое лютеранство, швейцарское цвинглианство, английское пресвитерианство или французский кальвинизм.

Анжелика попыталась представить свою родную провинцию Пуату без протестантских деревень с их суровыми жителями, которые хоть и хоронили покойников ночью, но говорили на том же наречии, что и местные крестьяне-католики. А что сталось бы с семьей барона де Сансе де Монтелу, если бы не управляющий маркиза дю Плесси-Бельера, гугенот Молин, который из сострадания взял их под опеку, внушив, что только тяжким трудом они сохранят свои земли, даже если это и противоречит дворянским традициям?

При воспоминании о Молине ее вновь охватила злость на этого хитрого интригана, устроившего ее брак с Жоффреем. Да, она стала невероятно счастливой в этом союзе, обретя все, о чем только можно было мечтать, но то давление, которое оказывал на нее управляющий Плесси, тот шантаж, на который он пошел, чтобы уговорить ее выйти замуж за графа де Пейрака, она очень долго не могла ему простить. «Интересно, если бы тогда, когда я в отчаянии старалась избежать ненавистного мне супружества, его сожгли бы, как еретика, это обрадовало или расстроило меня?», — подумала Анжелика и тут же устыдилась своих мыслей. Нет, такой жуткой смерти она не пожелала бы никому…

— Дорогая, — обратился к ней Жоффрей, подъезжая ближе, — в прошлый раз, когда на нас напали разбойники, вы едва избежали гибели. И это целиком и полностью моя вина. Я не подумал о том, чтобы вооружить вас. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, страшно подумать, что могло бы произойти, — он поднес ее руку к своим губам и нежно поцеловал. — Всем известно, что главное оружие женщины — яд, — с улыбкой произнес граф, — но я решил, что такой отважной амазонке, как вы, подойдет пистолет.

— О, но я даже не умею стрелять, — растерянно проговорила Анжелика.

— Я научу вас, моя радость. Сейчас мы устроим привал и потренируемся.

— Почему вы решили вооружить меня именно сейчас? — поинтересовалась она.

— Бильбао — большой порт, в который съезжаются люди со всего света. Логично предположить, что это привлекает в него негодяев и мошенников всех мастей, как привлекла их в Сан-Себастьян свадьба короля.

— Хорошо, я попробую, — неуверенно ответила она.

***

Жоффрей расстегнул пояс и положил его на расстеленный на траве плащ вместе со всем, что на нем висело: пистолетами, кинжалом, кожаными мешочками с порохом и пулями.

Один пистолет он протянул Анжелике, другой оставил у себя.

— Смотрите внимательно, любовь моя, и повторяйте за мной.

Он вынул из дула стержень, с помощью которого в ствол забивался заряд. Анжелика в точности повторила его движение.

— Хорошо, теперь берем шомпол.

— Зачем он нужен?

— В стволе может быть пороховая пыль, тогда при выстреле пистолет разорвет, — он достал из кобуры шомпол, привычным движением всунул его в дуло и несколько раз протолкнул туда и обратно. Потом щелкнул курком, проверяя, есть ли искра.

— Теперь вы, — протянул он ей шомпол.

К своему удивлению, Анжелике понравилось держать в руках оружие. Это придавало ей уверенности в себе и рождало какое-то неведомое доселе чувство единения с орудием убийства, которое при умелом обращении могло стать верным другом. Она вспомнила старого Гийома и подумала, что именно это и роднило его со старой алебардой, которую он любил вечерами начищать у камина, слушая сказки толстой Фантины.

Насыпав в дуло заправочный порох, Жоффрей выбрал пулю и покрутил ее двумя пальцами, проверяя, вполне ли она круглая.

— Ну что же, мадам де Пейрак, что вы скажете о том, чтобы попасть в то дерево на краю поляны?

***

Недалеко от рынка Ла Рибера находилась одна из главных достопримечательностей Бильбао — церковь Сан-Антон, жемчужина поздней готики, и одноимённый мост. Граф поведал Анжелике, что почти за триста лет до того, как на этом участке была построена первая церковь, здесь стоял склад, сооруженный на скале рядом с бродом, где караваны, загруженные шерстью из Кастилии, пересекали реку, и только в XIV веке здесь были построены первые городские укрепления, развалины которых до сих пор можно было разглядеть.

— Вследствие своего благоприятного для торговли положения и городских вольностей, которыми Бильбао пользовался как бискайский город, он стал быстро расти. Внутренние войны Испании мало его коснулись, однако он сильно пострадал от войн с Францией. Нам нужно быть начеку и по возможности не вступать в конфликты с местными жителями.

Анжелика и Куасси-Ба синхронно кивнули.

— Поскольку отсюда рукой подать до Британии, я решил, что будет вполне разумно посетить острова Касситериды**. Помните, я вам о них рассказывал? — продолжал Жоффрей, обращаясь к супруге. — Помимо того, что я люблю эти неизведанные места, полные скрытых сокровищ и желаю показать их вам, моя красавица, я хочу убедиться, что за тот год, что мы провели на Санта-Кларе, не прекратилась работа, которую мы с Молином так замечательно наладили при помощи маленьких трудолюбивых мулов вашего отца. Возможно, там мы еще узнаем, есть ли какие-то известия из Тулузы.

— Вернемся ли мы туда когда-нибудь? — произнесла Анжелика, и ее внезапно охватила тоска по этому розовому городу, так радужно некогда принявшему ее. Она вспомнила их с Жоффреем отъезд, как она в последний раз любовалась из окна кареты раскинувшимся на берегу реки городом с высокими шпилями соборов и неприступными башнями. У нее тогда возникло предчувствие, что она никогда больше не увидит их. Но сейчас… Сейчас она с надеждой смотрела в будущее и верила, что их вынужденное изгнание не будет длиться вечно.

— Знаете, я ведь всегда был бродягой, никогда не жил долго на одном месте, за исключением тех лет, что провел в вашем очаровательном обществе, — граф послал жене лукавую улыбку. — Не спорю, земля моих предков влечет меня к себе, но я уверен, что мы можем стать счастливыми под любыми небесами, будучи вместе и будучи свободными…

***

В таверне царила та привычная атмосфера неразберихи, когда одни гости уезжали, другие приезжали, кто-то трапезничал, кто-то играл в кости, а кто-то тискал разбитную служанку возле кухни…

Жоффрей ушел в порт, чтобы договориться о найме судна, а Анжелика осталась с Куасси-Ба и Флоримоном коротать время в гостевой зале трактира, располагающегося на площади Нуэва, недалеко от церкви святого Николая.

Сам трактир был высоким и напоминал сторожевую башню, каковой, возможно, и являлся в прошлом. Построенный еще в средние века, он сохранил свою первозданную прелесть, поэтому в нем отбоя не было от посетителей. Но главным его достоинством была уникальная кухня. Только здесь подавали bollo de mantequilla (булочка с маслом) и пирог carolina. Особой популярностью пользовались pisto a la bilbaina (лук, перец, кабачки, помидоры, ветчина, порезанные на мелкие кусочки), Ranero Club cod (треска в вине), porrusalda (тушеное мясо)… Отдавая должное щедрости графа де Пейрака, хозяин приказал выкатить из закромов бочонок лучшего вина, изготовленного из винограда сорта «Педро Хименес».

Смакуя терпкий букет из пузатого бокала, Анжелика расслабленно следила, как Флоримон играет около жарко натопленного камина с щенком баскской овчарки. Неуклюжий рыжий пушистый шарик смешно переставлял лапки, пытаясь догнать непоседливого мальчишку, который с хохотом носился из угла в угол трактира. В очередной раз не вписавшись в поворот и упав на толстенький задик, щенок обиженно заскулил.

Флоримон тут же бросился к нему.

— Ну что ты, что? — он изо всех сил прижимал песика к себе и целовал в милую мордочку. — Я больше не буду убегать.

Щенок лизнул его в лицо, и мальчуган счастливо засмеялся.

— Каспаша, я пойду проверю лошадей, — подошел к Анжелике Куасси-Ба.

— Пойдем вместе, — поднялась с места молодая графиня. — Я отнесу Церере яблоко, а то она уже, наверно, думает, что хозяйка про нее забыла.

Она наклонилась к Флоримону и погладила его по непокорным, как у отца, кудрям.

— Веди себя хорошо, малыш, мама сейчас вернется.

Пройдя через забитый телегами и повозками двор со снующими по нему со скоростью света слугами, они подошли к конюшне, где оставили лошадей. Когда глаза привыкли к полумраку, царящему там, Анжелика увидела у стойла, где жевала сено Церера, чей-то силуэт.

— Жоффрей, — позвала она, уверенная, что видит мужа.

Но неизвестный, перепрыгнув через ясли, метнулся за перегородку, нисколько не боясь задних копыт перепуганной лошади, которая тотчас заржала и начала метаться по своему стойлу.

— Эй, выходи! — крикнул Куасси-Ба. — Сейчас же!

Анжелика осторожно подошла ближе к Церере. Наитие подсказало ей вытащить пистолет и взвести курок. Гладя кобылу по растрепанной гриве, она шептала ей что-то успокаивающее, на что та лишь нервно прядала ушами. К Анжелике бесшумным шагом подошел Куасси-Ба и встал за ее спиной.

— Кто здесь? — кое-как успокоив лошадь, произнесла молодая женщина и начала пристально всматриваться в темноту. Кончик лошадиного хвоста тонул во мраке, а углы стойла и вовсе скрывались за массивным крупом кобылицы. — Я не уйду отсюда, пока ты не объяснишь мне, что тут делал, — и тут ее пронзила внезапная мысль: кто знает, зачем здесь этот человек и есть ли у него сообщники. А что, если в это самое время кто-то другой захочет причинить зло Флоримону?! Ее бросило в холодный пот. — Мой слуга сейчас позовет хозяина трактира, — с угрозой в голосе проговорила она. — Проверь, как там молодой господин, — еле слышно шепнула она Куасси-Ба.

Он покосился на пистолет в руке хозяйки, кивнул и быстрым шагом покинул конюшню.

Следующие несколько минут прошли в гробовом молчании, которое нарушало только шуршание сминаемой лошадиными копытами соломы. А потом раздался глухой стук, как будто кто-то ударил палкой по деревянной перегородке, и на спину Цереры взлетел худой высокий юноша, что есть силы наподдав ей голыми пятками по бокам. Кобыла взвизгнула, скакнула вперед и выбила грудью дверь в стойло. У Анжелики была всего доля секунды, чтобы отскочить в сторону, прицелиться и разнести вдребезги выстрелом висящий на входе в конюшню фонарь. Лошадь, совершенно обезумевшая от страха, стала столбом на пороге, а неудачливый конокрад, перелетев через ее шею, приземлился аккурат под ноги спешашим к конюшне Куасси-Ба с Флоримоном на руках и хозяину таверны.

— Каспаша, — только и смог, что изумленно выдохнуть мавр, хватая свободной рукой Цереру за поводья.

— Вам придется заплатить мне за фонарь! — воскликнул трактирщик, от неожиданности не сразу сообразивший, кто стрелял.

Выйдя к нему навстречу с еще дымящимся пистолетом, Анжелика проговорила:

— Мой муж возместит вам все расходы. А этого молодчика, — она носком туфли указала на стонущего на земле парня, — сдайте в руки городской страже.

— Это вы… стреляли? — от изумления хозяин трактира стал немного заикаться.

— Ну я же имею право на то, чтобы защищать свою собственность, как вы считаете, любезнейший? — гордо вскинула голову молодая графиня, взяла из рук Куасси-ба Флоримона и направилась к дверям таверны под восхищенный шепот столпившихся во дворе слуг и постояльцев.

***

— Как ты мог оставить ее одну? — впервые с дуэли с племянником архиепископа Анжелика видела Жоффрея в таком гневе.

Мавр упал перед хозяином на колени и уперся лбом в пол.

— Ты понимаешь, что этот мерзавец мог убить ее? Что лошадь могла затоптать ее насмерть? — он рывком поднял Куасси-Ба с пола и приблизил свое искаженное яростью лицо к лицу слуги.

— Господин, я готов умереть от твоей руки, мне нет прощенья, — прошептал мавр и покорно склонил голову, как на плаху.

Этого Анжелика не могла вынести.

— Прошу вас, Жоффрей, — она подошла к мужу и положила руку на рукав его камзола. — Это я приказала ему позвать хозяина таверны и проверить, все ли в порядке с Флоримоном. Кроме того, я была вооружена.

Граф чуть ослабил хватку и повернулся к ней.

— Уже весь город гудит о вашей победе, сударыня, — отрывисто бросил он. — Того разбойника, который хотел украсть Цереру, поносили на чем свет стоит, когда городская стража вела его в тюрьму. В него кидали гнилые помидоры и кричали, что его уложила на лопатки женщина.

Анжелика улыбнулась.

— Ну, если быть точной, то не на лопатки, а лицом в грязь. Но…

— Это не имеет значения, — оборвал ее граф. — Вы не имели права так рисковать. Вы подумали, что было бы со мной и Флоримоном, если бы с вами что-то случилось?

— Но ведь все обошлось! Жоффрей! — она снова попыталась коснуться мужа, но он отстранился.

— Иди, Куасси-Ба, — сурово приказал граф, отпуская мавра.

— Господин, — чуть не плача, воззвал к нему тот.

— Иди! — Пейрак подтолкнул его в сторону дверей.

Едва слуга вышел, Анжелика подошла к Жоффрею сзади и крепко обняла его за плечи, прижавшись щекой к спине.

— Простите меня, — полным раскаяния голосом произнесла она.

Он ничего не ответил, но она почувствовала, как муж на несколько долгих мгновений задержал дыхание, а потом медленно выдохнул.

— Простите, такого больше не повторится, обещаю вам, — снова проговорила Анжелика.

— Знаете, во всей этой истории есть только один положительный момент, — наконец ответил он, разворачиваясь к ней лицом и беря за руки. — Вы прекрасно усвоили те уроки, которые я преподал вам по пути в Бильбао, и я нисколько не покривлю душой, если скажу, что из вас получился отличный стрелок, мадам.

***

— Ну вот мы и на пути к Островам, как вы хотели, любовь моя, — они стояли на носу летящего по волнам, точно птица, паташа***. — Это самое быстроходное судно, которое только можно сыскать во всей Испании. Не пройдет и 3 дней, как мы будем на месте, а может, и еще быстрее.

— А что будет потом? — спросила Анжелика, кладя голову на плечо мужа, в то время как его руки обнимали ее за талию.

— Не знаю, — беспечно ответил он. — И в этом заключается самое большое счастье нашего нынешнего положения. Будущее сейчас открыто перед нами, как книга с девственно-чистыми страницами, ожидающая своего автора. И мы можем вписать в нее все, что пожелаем.

Анжелика, задумавшись, устремила взор на опушенный белой пеной край рассекаемой кораблем волны. Перед ней лежал океан, уходящий к горизонту, полускрытому туманом. «Он прав», — наконец решила про себя молодая женщина, подставляя лицо встречному ветру. Перед ними открывалась новая жизнь на новых берегах, куда они должны были ступить обновленные, избавленные от страхов и сомнений. И там, ускользнув от враждебности окружающего мира, они снова смогут обрести счастье, осуществить надежды и мечты и, избежав опасности, выстоять и победить…

____________

* Старый город.
**Старинное лье в Париже (до 1674) = 3,248 км
*** Женское баскское имя. Значение имени Оркин — дар.
**** Мужское баскское имя. Значение имени Марцэль — воинственный.
***** Туаз (Франция) 1,95 м, 1 м = 0,51 туаза.
****** Женское баскское имя. Значение имени Арайн — светлая.
******* (баск.) здравствуйте.
* (баск.) нет.
** «Оловянные острова», где в древности финикийцы добывали олово для изготовления бронзы. Предполагают, что это лежащие к западу от Англии острова Сцилли (Scilly) и Сурлинг (Surling).
*** Двухмачтовое испанское судно с небольшой осадкой и водоизмещением. Паташ представлял собой некий гибрид между бригом и шхуной. Изначально построенный как военный корабль, в дальнейшем использовался в основном в качестве дозорного корабля, корабля снабжения, либо таможенного судна. Благодаря своему водоизмещению и скорости паташ использовался также как капер для захвата торговых судов.

[Violeta]

Не знаю, сколько тут знаков, в черновике на Фикбуке вышло 24 стр.

MissisUlrich,

[Flo Ri-Mon]

Violeta, за тобой последнее слово по жанру. Оставляешь "приключнния"?

[Violeta]

Florimon пишет:

Violeta, за тобой последнее слово по жанру. Оставляешь "приключнния"?

Наверно да, тут больше динамики, чем рефлексии, кмк.

[Flo Ri-Mon]

Ок, значит "приключения"

[Gloria]

Violeta,

Такая прекрасная развязка! Я в полном восторге! Какой слог, какая фантазия, лямур пур тужур!

Violeta, я реально поражаюсь вашей работоспособности - написать такой объемный и стилистически филигранный ответ за неделю!

Спасибо вам за такую мудрую, милую, очаровательную, заботливую Анж, за такого мужественного и волевого Жоффрея, за их такую сильную, глубокую и взаимную любовь! РомантИк! У вас получиласяь замечательная лав стори!

И будут они жить долго и счастливо....

[Violeta]

Gloria пишет:

Violeta,



Такая прекрасная развязка! Я в полном восторге! Какой слог, какая фантазия, лямур пур тужур!



Violeta, я реально поражаюсь вашей работоспособности - написать такой объемный и стилистически филигранный ответ за неделю!



Спасибо вам за такую мудрую, милую, очаровательную, заботливую Анж, за такого мужественного и волевого Жоффрея, за их такую сильную, глубокую и взаимную любовь! РомантИк! У вас получиласяь замечательная лав стори!



И будут они жить долго и счастливо....

Спасибо, мне очень приятно Ща по 50 кругу вычитываю и вижу шероховатости, но со временем все исправлю. Надеюсь, MissisUlrich будет довольна воплощением ее идеи.

[MissisUlrich]

Violeta, какая прелесть! И тебе нога, и тебе стрельба, и тебе любофф! И даже вторая беременность удачно отсрочилась, т.к тот самый лямур-тужур в ночь перед предполагаемым арестом не состоялся! Я знала, всегда знала, что вы - Гений! огроменное вам мерси за реализованную фантазию! Отдельное спасибо за глубокие философские вставки. В общем, В-восторг! очень круто!