ЛД весна2020: Violeta VS Odelle "Труден только первый шаг".

[Bella]

Светлячок пишет:

я прекрасно вас понимаю, у меня такое, не бейте, кого задену, с Клинтон Иствудом и молодым Майклом Дугласом вот просто какая-то физическая непереносимость

Иствуда я тоже не переношу на каком-то подсознательном уровне

Светлячок, а белорусско-еврейский Миша чем не нравится? земляков надо любить

[Violeta]

Bella пишет:

мне вот муж по типажу очень понравился, совсем не чета этому с мускулами. актер классный, два персонажа шикарно воплотил. рада была за мужа, что и в его жизни была любящая женщина, и было реально жаль, что вот счастье было совсем близко

Во, я того же мнения

[japsik]

Violeta, Bella,

[Жаклин де ла Круа]

Дамы, здравствуйте Очень рада вас всех видеть! Ввиду того, что Odelle временно не может участвовать в дуэли, я решила написать шальную, выкладываю свою часть И, как обычно, спасибо дорогой Violeta за пинки и подсказки

Жанр: ангст, драма, философия


— Монсеньор, вы в порядке? — спросил из-за двери Ясон и, не дожидаясь ответа, вошел. Пейрак даже головы не поднял, равнодушно взирая на перевернутую вверх дном некогда роскошную каюту. Ковры пропитались кровью, тяжелые напольные вазы превратились в жалкую груду фарфора, зеркало — бесценное сокровище инков — рассыпалось грудой осколков, тускло сверкающих в лучах заходящего солнца. Повсюду валялись разорванные бумаги и карты, пахло порохом, но бунт, так неожиданно заставший их на рассвете, к счастью, удалось подавить.


Пейрак кивнул и тут же досадливо поморщился, когда из едва затянувшейся раны на виске вновь заструилась кровь. Он небрежно стер ее рукавом камзола, оставив на нем бурые, тотчас потемневшие разводы. К черту! Сейчас не время предаваться заботам о нанесенных ему увечьях, да и не увечья это вовсе — так, царапины, досадное недоразумение. Ясону досталось куда больше, и не вмешайся капитан вовремя, его друга могла бы постичь совсем иная участь. К счастью, помощник отделался неглубокой раной на затылке и десятком-другим синяков.


Пригласив друга присесть и предложив обязательный бокал бренди, Пейрак вполуха выслушал его отчет о раненых, напуганных, смятенных и взбунтовавшихся. Последних, к счастью, удалось обуздать и до поры закрыть в трюме. И пока капитан раздумывал о судьбе протестантов, в его памяти всплывали надменные речи господина Маниголя:


— Так вот, монсеньор, теперь наш ход. Признайтесь, вы не ожидали такого подвоха от презренных эмигрантов, превращенных в живой товар алчного авантюриста? «Смотрите, бодрствуйте и молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время», сказано в священном Писании. Соизвольте сдать оружие.



Пейрак усмехнулся и покачал головой: да что эти рошельцы могли знать о проделках судьбы? Об играх времени с жизнями людей? О том, что чувствует человек, когда горят мосты впереди? И каково это — слишком поздно осознать, что раскаяние имеет слишком большую цену? И что однажды ты можешь лишь на мгновение замешкаться, не рискнув сделать первый шаг, малодушно положившись на волю провидения, а оно в итоге лишь рассмеется тебе в лицо, перечеркнув жизнь одной кровавой полосой во все небо?


Конечно, откуда кучке псалмопевцев знать о тернистом пути однажды проигравшего собственную жизнь отступника? Они слишком привыкли полагаться на волю рока. И рок этот сейчас отнюдь к ним не благоволил.


Капитану совсем не хотелось раздумывать о судьбах свалившихся на его голову бунтовщиков, хотелось забыться на несколько блаженных секунд, перестав решать в уме заранее обреченные на провал задачи, но, увы, такой роскоши он себе позволить не мог. Дорога была каждая секунда времени, которое песком убегало сквозь пальцы. Оставить бунтовщиков безнаказанными он не мог, но эти гугеноты были необходимы ему — без них это плавание теряло всякий смысл… Да и повесь он сейчас дерзнувших пойти против него в назидание оставшимся, его ожидает печальная перспектива ступить на американские берега в компании овдовевших матрон и их обезумевших от страха детей… Нет, это слишком большая цена за удовлетворение собственной жажды мести.


А что, если отдать мятежников на растерзание их собственным супругам? Эта мысль развеселила Пейрака. Возможно, индейцы правы, и женщинам действительно стоит решать дела более важные, чем охота и вечные войны племен.


***

Душный день сменился багровым закатом, изумрудные волны посеребрила туманная дымка, совсем скоро на небо взойдут первые звезды, принеся с собой столь желанную прохладу. Такие пронзительные ночи бывают лишь на море и в пустыне, ночи, когда кажется, что сама Вселенная готова выслушать и дать совет, стоит лишь прислушаться. Пейрак провел ладонью по лицу и склонился над балюстрадой. Тяжелые мысли смолистой мутью окутывали душу. Пепел прошлого горечью оседал на губах.


Постепенно он научился подавлять неотступную мысль, которая долгое время терзала его, пронзая душу невыносимой болью: Анжелика умерла… И он уже никогда ее не увидит… Но приходила ночь и вновь приносила с собой эхо из прошлого.


«Вы одержимы этой женщиной», — любил повторять Ясон с настырностью человека, который понимает в жизни чуточку больше, чем его упрямый товарищ, но Пейрак увещевания помощника не слушал, предпочтя раз за разом предаваться изощренному самобичеванию. Он давно уже не спрашивал себя, как сложилась бы их жизнь, обернись все по-другому, он шел вперед, лишь изредка позволяя себе губительную слабость несбывшихся грез. И над ним светили равнодушные звезды, совсем как те, что навсегда запомнили ее смерть в пустыне.


Но вот уже ночь близится к середине, а время велит жить дальше… Он опустил голову на скрещенные руки и замер, отрешаясь от всего вокруг.


***

Оно все тянулось и тянулось, это нескончаемое плавание, и, когда холодным, седым утром пассажиры выходили на палубу, их взору всегда открывалось одно и то же: бескрайняя морская гладь. Только теперь море сменило наряд и выглядело, словно тихое озеро, чью поверхность нарушает лишь едва заметная рябь. Хотя все паруса были подняты, судно почти не двигалось, так что пассажирам на нижней палубе один раз даже показалось, что оно стало на якорь. Тотчас зазвучали голоса, полные надежды: «Мы уже приплыли?»


— Молите Бога, чтобы это было не так! — подливал масла в огонь Маниголь. — Если мы и впрямь достигли земли, то это может означать только одно: перед нами пустынные берега Новой Шотландии, и никто не знает, что нас здесь ждет! А еще хуже, если этот проклятый северный путь приведет нас в Новую Францию…


Пассажиров все чаще и чаще посещало мрачное настроение, лишь усугубляя и без того шаткое положение дел. Капитану теперь мало кто верил, обвиняя его во всех своих бедах и подозревая в темных замыслах.


Однажды утром тетушка Анна отвела Абигель в дальний конец орудийной палубы. Она толкнула трухлявую дверь, из-за которой в начале их путешествия слышалось блеяние коз и хрюканье свиней. И коз, и свиней давным-давно съели, но в клетушке все еще сохранялся запах стойла, напоминая о том времени, когда в судовом меню были молоко и свежее мясо. Откинув наваленное в углу тряпье и несколько вязанок соломы, она показала Абигаель дюжину аккуратно сложенных мушкетов, мешочки с пулями и бочонок с порохом.


— Что вы об этом думаете?


— Это мушкеты…


Абигель смотрела на оружие с нарастающей тревогой.


— Чьи они?


— Не знаю. Но думаю, это не место для хранения оружия на таком судне, как наше, где дисциплина, как мне кажется, соблюдается весьма строго.


Абигель боялась понять, к чему она клонит.


— Меня беспокоит мэтр Маниголь, — продолжала между тем тетушка Анна, перейдя, по всей видимости, на другую тему. — Нельзя допустить, чтобы корысть побудила его к безрассудству.


— Вы хотите сказать, что оружие здесь спрятал мэтр Маниголь? Но с какой целью? И как он смог его раздобыть?


— Этого я не знаю, — сказала старая дева, качая головой, — но на днях я слышала, как господин Маниголь сказал: «Ограбить грабителя — не грех».


— Возможно ли? — прошептала Абигель. — Неужели наши друзья замышляют что-то дурное против человека, который их спас?


— Они подозревают, что он желает им зла.


— Подозревают? Не лучше ли сначала удостовериться?


— Они говорят, что тогда уже будет поздно.


***

Абигель колебалась. «Что я о нем знаю? — думала она, разрываясь между желанием рассказать капитану «Голдсборо» о найденных под бесформенной кучей тряпья мушкетах и уберечь от его неминуемого гнева своих соплеменников. — Он для меня незнакомец. А вдруг он и вправду человек без совести, отягощенный преступлениями и злодействами?»


От этой мысли её кинуло в дрожь.


«Можно ли ему верить? — не унимался полный сомнения голос, звучащий у нее в голове. — Ведь кто может поручиться, что он не замышляет дурного?»


— Он согласился взять вас на свой корабль, когда ваши жизни были в опасности — этого достаточно! — неожиданно твёрдо сказала она сама себе и, громко позвав детей, направилась на верхнюю палубу.


Близился вечер, закатное солнце разбрасывало по воде багровые блики, и дети, столпившиеся вокруг нее, зачарованно рассматривали искрящиеся волны:


— Я хотела бы всегда жить на этом корабле! — сказала одна из девочек.


— А я хочу, чтоб мы никогда не приставали к берегу! — тут же добавила другая.


— Так вы, стало быть, довольны, что находитесь здесь, на «Голдсборо»? — прозвучало совсем рядом, и взволнованная Абигаель заметила Рескатора, неслышно подошедшего к ним.


— Да, да! — хором закричали малыши.


— А вы? — спросил он детей постарше.


Северина, обычно такая замкнутая, выступила вперед.


— Да, здесь нам спокойно. Теперь мы уверены, что нас не отошлют в монастырь. И никто больше не пристает с этими католическими богословскими текстами, которые моя тетушка заставляла меня заучивать помногу страниц в день, когда я жила у нее на Сен-Мартен-де-Ре. Здесь мы имеем право думать сами.


— И теперь мы не боимся, что попадем в тюрьму, — добавил Мартиал.


— Если бы наши родители позволили нам немного полазать по вантам и поработать с парусами, было бы еще лучше, — заметил Бартеломи.


— А меня один матрос научил вязать узлы, которых я раньше не знал, — сказал сын адвоката Каррера.


Рескатор задумчиво слушал их увлеченную беседу, а после, внезапно заметив, что Абигель, сохранявшая все это время молчание, дрожит не то от холода, не то от волнения, с легкой улыбкой произнес:

— Идите, мадемуазель, здесь слишком холодно… Я прикажу матросам принести в трюм одеяла для вас и детей.


***

Сумерки, окутавшие корабль, быстро сгущались. Матросы зажгли фонари и сигнальные огни. Абдулла стоял на коленях и с осторожностью первобытного дикаря, стерегущего драгоценный огонь, раздувал рдеющие в глиняном горшке угли.


От невидимого во мраке моря исходила тяжкая, гнетущая тоска, порождение сумрачного Севера, и та томительная тревога, что поражала сердца всех моряков мира, у которых хватало отваги доплывать до края света, держа курс на неподвижную Полярную звезду.


Льдов уже можно было не бояться, ничто не предвещало бури. Но на душе у Жоффрея де Пейрака было неспокойно. Впервые за все время, что он плавал по морям, что-то на корабле ускользало из-под его власти. Какая-то незримая граница разделила «Голдсборо» надвое.


Опершись на позолоченные перила мостика, он смотрел вперед и не мог оторвать взгляда от полоски света, которая прорезала вдруг наступившую темноту. Свет шел из щели над дверью, за которой размещались протестанты. Внезапно щель расширилась и на палубу выскользнула хрупкая девичья фигурка, решительно направившаяся к капитанскому мостику.


— Чем я могу вам помочь? — хриплым голосом поинтересовался Рескатор, когда Абигаель, наконец, поднялась к нему по ступеням трапа.


— Монсеньор, я пришла предупредить вас об опасности.


— Опасности? — недоверчиво переспросил пират, погружая свои темные зрачки в синий омут ее глаз.


— Да, монсеньор, — она сбилась с мысли, завороженная его взглядом. — По чистой случайности я видела мушкеты, спрятанные в трюмах кем-то из команды, на корабле витают тревожные настроения и… всякое может произойти.


Рескатор внимательно выслушал ее сумбурный рассказ, после чего мягко спросил:


— Но почему вы пришли ко мне, мадемуазель Бокер?


— Потому что вы спасли нам жизнь, — без тени сомнения или лукавства ответила Абигаель, прямо взглянув в лицо, скрытое кожаной маской.


Он надолго замолчал, обдумывая ее слова. Абигаэль, вдруг почувствовав себя неловко, сделала движение, чтобы уйти, но тут же была остановлена его словами:


— Благодарю вас, мадемуазель, вы оказали мне неоценимую услугу.


Коротко кивнув, она вернулась в трюм. И хотя Рескатор продолжал держался с ней подчеркнуто вежливо, ничем не напоминая о произошедшем, этот недолгий разговор никак не желал покидать мысли Абигаель …


***

— Вы ранены, монсеньор, — скорее догадался, чем, действительно услышал Рескатор.

Пейрак медленно обернулся и увидел рядом с собой Абигель. В мертвенном свете луны лицо девушки казалось измученным. Никогда раньше она не выглядела так неряшливо. Ее охватила такая тревога, что было не до кокетства. Она пришла в рабочем переднике, заляпанном кровью после бесконечного перевязывания ран и бунтовщиков, и раненых ими членов команды, верных Рескатору. Без своего белого чепца на голове, с русыми волосами, наскоро заплетенными в растрепанную косу, она была похожа на потерявшегося ребенка, и он даже не сразу ее узнал. Печальные, исстрадавшиеся глаза Абигель тем более удивили капитана, ведь дочери пастора Бокера можно было не опасаться ни за отца, ни за кузена, поведение которых во время мятежа было весьма сдержанным. Среди тех, чья судьба оставалась неясной, у нее не было ни мужа, ни сына.


Палуба еще хранила тошнотворный запах крови, и воздух пах гарью, оставленной хаотичными мушкетными выстрелами, а из трюмов уже доносилось торжественное песнопение протестантов. Они упрямо продолжали твердить свои молитвы, надеясь на волю Провидения, в то время как Рескатор уповал лишь на себя. Он давно уже не вел бесед с небом, забравшим у него слишком многое, чтобы можно было простить.


Наивные святоши.


Однако была среди них та, кому, казалось, чужды были слепая вера и узость суждений. Неверие и жестокость этих людей, ее соплеменников, дерзнувших бросить вызов единственному человеку, способному спасти их от неминуемой гибели, обошли ее стороной, и когда протестанты готовы были идти на безрассудную и кровавую смерть, она выбрала жизнь.


— Мне не хотелось бы, чтобы дети остались сиротами, монсеньор, — чуть слышно прошептала Абигель, не дожидаясь его вопроса, зачем она пришла к нему в такой час.


Пейрак вспомнил, как рьяно она защищала перепуганных малышей, расталкивая в разные стороны и бунтовщиков, и его команду, а когда загорелся трюм, первой бросилась к выходу и вывела за собой остальных. Он снова, как наяву, видел Абигель и доверчиво сгрудившихся вокруг нее детей. Она что-то шептала им, утешала, успокаивала напуганных поведением взрослых, а Пейрак думал о силе материнской любви. Казалось, точно так же когда-то давно, в другой жизни, к Анжелике протягивал руки Флоримон, доверчиво смотрел Кантор, заклиная: «Мама, защити меня»…


— Это дети мэтра Берна, мадемуазель, уверяю, вам нет нужды о них беспокоиться, — вынырнув из воспоминаний, как можно более спокойно ответил он.


— Я не делаю различий, господин Рескатор, я лишь хочу дать им новую жизнь, там, куда вы нас везете.


— Как знать, возможно, ваши соплеменники правы, и я действительно хочу сделать вас рабами? — его губы искривила сардоническая улыбка.


Абигаель неверяще покачала головой.


— Вы защищали и продолжаете защищать нас даже в этом ужасном нынешнем положении. Вы приказали накормить и согреть всех, кто в этом нуждался, вы рискнули броситься ради нас под пули, когда мы убегали от драгун, потому я весьма сомневаюсь, что мои друзья правы.


— Я думаю, им надо дать немного времени, чтобы остыть, а там будет видно, — особо ни к кому не обращаясь, пробормотал Рескатор. — А вы пока успокойте женщин, достаточно с нас кровопролития.


Девушка коротко вздохнула, словно с ее плеч упала чугунная плита, и улыбнулась ему светлой, искренней улыбкой, которая неожиданно тронула его до глубины души, наполнив ее так давно позабытым теплом.


Абигаель своей искренностью напомнила ему Анжелику — такой, какой он знал ее в Тулузе, в том времени, когда жизнь еще рисовалась им радужными красками. Она так же отчаянно верила, что солнечным дням не будет конца, и готова была делиться с ним этой верой, не скупясь, отдавая всю себя без остатка.


Новому Свету не нужны были жадность и злоба. Ему нужно было честность и самопожертвование, и Абигаель, бросившаяся защищать детей и раненых, как раз и была тем лучом света, искрой надежды, что могли разогнать мрак этого насквозь прогнившего мира.


— Вы ранены, — вновь повторила девушка.


— Сущие пустяки, мадемуазель, не стоит беспокойства, — дернул он уголком рта, что могло означать и улыбку, и недовольство.


— Я не о вашей ране на затылке, — покачала головой дочь пастора, — я о том, что вы носите в сердце. Всем нам есть, в чем раскаиваться, но однажды, монсеньор, Господь вас услышит.


— Оставьте, Абигаель, — он отвернулся от нее, боясь, что его взгляд скажет ей больше, чем он готов был сейчас ей открыть. — Я давно уже перестал во что-либо верить…


— Значит, еще не время, но однажды вы вновь увидите свет, — улыбнулась Абигаель.


Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время любить, и время ненавидеть.


— Позвольте все же осмотреть вашу рану, монсеньор, — прошептала Абигаель, робко дотрагиваясь до его изуродованной шрамами щеки и осторожно стирая с нее запекшуюся неровными дорожками кровь.


Что ж, возможно, настало время сделать первый шаг…

[Светлана]

Спасибо! Задача сложная, но вы справились А что там было дальше, каждый пусть сам решает...

[Жаклин де ла Круа]

Светлана, спасибо!

[Анна]

Жаклин де ла Круа, ура, с возвращением! Отличная ответка, о движении людей друг к другу. Очень хорошо написано
:)

[Violeta]

Жаклин де ла Круа,

Ты уловила все те нюансы, которые я хотела подчеркнуть в этой паре, все предпосылки для сближения, браво .

Жаклин де ла Круа пишет:

бигаель своей искренностью напомнила ему Анжелику — такой, какой он знал ее в Тулузе, в том времени, когда жизнь еще рисовалась им радужными красками. Она так же отчаянно верила, что солнечным дням не будет конца, и готова была делиться с ним этой верой, не скупясь, отдавая всю себя без остатка.


Новому Свету не нужны были жадность и злоба. Ему нужно было честность и самопожертвование, и Абигаель, бросившаяся защищать детей и раненых, как раз и была тем лучом света, искрой надежды, что могли разогнать мрак этого насквозь прогнившего мира

В точку

Спасибо тебе огромное за этот фик, открытый финал очень в тему

[Жаклин де ла Круа]

Violeta, тебе спасибо! Анна, спасибо, всегда приятно вернуться!

[List]

Романтика, красивый слог и открытый финал! Три мои любимые вещи! Класс!
Жаклин да ла Круа, рада вас видеть!

Он давно уже не спрашивал себя, как сложилась бы их жизнь, обернись все по-другому

Не расстраивайтесь, граф, 8-ой том вам бы вряд ли понравился, да и Квебек осуждают))) Так что радуйтесь тому, что на борту - чудная девушка, преданная, хрупкая, глаза синие, сердце доброе! Все по прейскуранту!

перед нами пустынные берега Новой Шотландии, и никто не знает, что нас здесь ждет! А еще хуже, если этот проклятый северный путь приведет нас в Новую Францию…

Какая ж ты зануда, Маниголь. А ты куда хотел? На Багамы?

— Значит, еще не время, но однажды вы вновь увидите свет, — улыбнулась Абигаель.

Она мало того что красивая и стойкая, у нее еще и юмор в наличии. Или это только я думаю, что мадемуазель намекает на конец тоннеля?

Интересный крен получился - Жо уязвимый, Абигель одновременно и "девчонка, хрупкий стебелек" и "оловянный солдатик". Искорки такие,мелкие, кмк, но летают бабочками и остаются надолго. Ну и слог конечно - закачешься! Спасибо, получилось интересно и волнующе!

[Жаклин де ла Круа]

List пишет:

Она мало того что красивая и стойкая, у нее еще и юмор в наличии. Или это только я думаю, что мадемуазель намекает на конец тоннеля?

главное, чтобы не поезд, на всех парах прущий на Жофу А то он мастер влипать в неприятности.

Спасибо!

[Violeta]

Жаклин де ла Круа пишет:

List пишет:

 цитата:    Она мало того что красивая и стойкая, у нее еще и юмор в наличии. Или это только я думаю, что мадемуазель намекает на конец тоннеля?      

главное, чтобы не поезд, на всех парах прущий на Жофу А то он мастер влипать в неприятности.



Спасибо!

Анж так точно поезд. Хочу-не хочу, пофиг, пляшем

[Violeta]

List пишет:

Какая ж ты зануда, Маниголь. А ты куда хотел? На Багамы?

На Санта-Доминго

List пишет:

Не расстраивайтесь, граф, 8-ой том вам бы вряд ли понравился, да и Квебек осуждают))) Так что радуйтесь тому, что на борту - чудная девушка, преданная, хрупкая, глаза синие, сердце доброе!

Вово, хорошо, что есть такие хорошие мы

List пишет:

Интересный крен получился - Жо уязвимый, Абигель одновременно и "девчонка, хрупкий стебелек" и "оловянный солдатик". Искорки такие,мелкие, кмк, но летают бабочками и остаются надолго. Ну и слог конечно - закачешься! Спасибо, получилось интересно и волнующе!

List пишет:

Романтика, красивый слог и открытый финал! Три мои любимые вещи! Класс!

Хм, а если бы Жофу убили во время бунта?

[List]

Violeta пишет:

На Санта-Доминго

Там жарко, москиты и головняк с ценами на афроамериканцев!

Violeta пишет:

Хм, а если бы Жофу убили во время бунта?

А сейчас-то зачем?? У меня ж была цель! И цель святая (с) А тут какой смысл? Убьют, сами во Флоридском течении захлебнутся, дети потонут, Абигаль без секса... пардон, без любви! Зачем его тут топить? Это нерационально!

[Violeta]

List пишет:

Это нерационально

От ты все рационально, а хде любофф к ГГ?!