Последняя ставка

[Odelle]

Название: Последняя ставка
Автор: Odelle
Пэйринг: Анжелика/Рескатор, Анжелика/Жоффрей де Пейрак, Флоримон де Пейрак, Контор де Пейрак, Шарль-Анри дю Плесси-Бельер и все-все-все второстепенные персонажи.
NC-17.
Судя по всему, Макси.
Жанры: Романтика, Ангст, Драма, Экшн (action), Hurt/comfort, Исторические эпохи, Любовь/Ненависть, ООС возможен и даже очень вероятен.
Описание: После своей средиземноморской одиссеи, Анжелика возвращается в Плесси. Приняв условия короля, она решает отправиться в Версаль незадолго до той роковой ночи в середине осени. Тем временем Рескатор, убежденный в смерти Анжелики, вспоминает о своём осиротевшем старшем сыне. Что из этого получится, увидим...


Критика, советы и комментарии приветствуются. Я за диалог и самосовершенствование. К тому же расход тапок у меня велик.
Комментарии ——> сюда.

[Odelle]

1. И снова в Версаль

За окном еще сгущались предрассветные сумерки. Анжелика не спала. Окидывая мысленным взором свою жизнь, перелистывая, словно старый истрепанный фолиант, страницы прежних дней, сливающихся в недели, и недель, неумолимо сплетающихся в годы, она больше не узнавала среди пестрой череды образов ту женщину, которой она была теперь.

Как зной и колючие песчаные бури стирают следы одиноких странников пустыни, так и в ней, в Анжелике, стирались четкие очертания её прошлых жизней: ни отвергнутой всем миром «маркизы» парижского дна, ни предприимчивой шоколадницы, ни блистательной мадам дю Плесси-Бельер - первой дамы Версаля. За последние несколько месяцев Анжелика, уже не раз ловившая себя на этой мысли, вдруг ясно осознала, что и сама Средиземноморская одиссея, столь глубоко затронувшая все её существо, постепенно исчезает из настоящего.

О, Средиземное море! Восхитительные и страшные морские бури! То мерное и убаюкивающее покачивание, то разрывающая душу страшным древесным скрежетом агония терпящего бедствие корабля. Резкие, как удар сабли, рассекающей череп пополам, и леденящие душу взгляды рабов, приговоренных до последнего вздоха нести крест своей печальной судьбы. Жизнь и смерть - в замысловатом хитросплетении насилия, жестокости и истинной веры, преданности и любви, что сносит любые преграды и рушит даже стены гарема, будь они хотя бы тысячу раз неприступными. И все горькие и сладостные воспоминания: надежда с пленительным ароматом роз, обвивающих упругими стеблями своды Средиземноморского дворца, мудрость, прочитанная по звёздам и отражающаяся в глубине черных глаз великого евнуха Османа Фераджи, опасный и волнующий запах свободы и возрождающейся жизни, перед которой отступает и страх, и сама смерть. И Колен… И их нерождённое дитя…

Нет, Анжелика больше не узнавала себя. Этой незнакомке предстояло в очередной раз исчезнуть, как она уже много раз исчезала, выброшенная на обочину собственной жизни. Исчезнуть, чтобы возродиться и занять новое место, которое для неё определила судьба в лице короля Франции Людовика XIV. И пусть мечты оказались химерами, а обещавшие отдохновение оазисы – миражами. У неё есть сыновья, её мальчики. И ради них она раз за разом будет подниматься на ноги, вопреки сомнениям и страхам.

Анжелика подошла к зеркалу в массивной золотой раме и провела кончиками пальцев по серебристой поверхности. Да, она стала еще красивее, но что теперь значила её красота, если ей предстояло вновь очутиться в золоченой клетке Версаля - этой обители алчности и злословия в яркой обертке из серебра, парчи, шелка и мрамора. Теперь все было уже решено, и Анжелика с удивлением осознала, что приняла это как совершившийся факт. Да, она едет в Версаль, одетая во все черное, под пристальными взглядами придворных, она пройдет по Большой галерее, в конце которой будет ждать король, она преклонит колени, произнесет вассальную клятву и потом… Потом несправедливость будет повержена. Она заставит вернуть Флоримону титулы и наследство, положенное ему по праву рождения. И Шарль-Анри, пусть сейчас он еще и не понимает всей шаткости их положения, впредь не будет страдать от опалы, которой подверглась его мать. Её мальчики, никогда-никогда она не оставит их один на один бороться с жестокостью этого мира.

Анжелика до боли сжала кулак. Да, король победил, она покорится его воле, она сделает все, что в её силах, чтобы отступил мрак, опутавший всю её жизнь, жизни её сыновей и её родной Пуату.

***

Предрассветный сумрак тоже отступал. Первые бледно-розовые лучи солнца уже позолотили разноцветный убор осеннего леса, но у самой земли ещё стелился густой туман, вязкий и будто бы осязаемый.

Маркиза взяла в руки черепаховый гребень и стала расчесывать спутавшиеся после сна длинные золотистые волосы.

Еще свежи были воспоминания о той недолгой подпольной борьбе, что совсем недавно вела Анжелика, - за протестантов или против короля? Она и сама не могла в точности ответить на этот вопрос. Поначалу она сознавала лишь яростное стремление вырваться, раствориться среди деревьев её родного леса, стать свободной, снова бродить босыми ногами по мягкой и влажной от росы траве - защитить то дорогое, что она обрела на Востоке, отстоять свою женскую независимость. Лишь позже Анжелика была буквально охвачена неистовым пламенем чужой борьбы, которая подспудно тлела и в ней самой еще с самого раннего детства. Борьбы, что маленькая баронесса де Сансе впитала с молоком кормилицы, борьбы, которая разливалась по её венам вместе с кровью - кровью уроженки их родного края, фактически сердца кальвинистской Франции. Сама того не подозревая, она была проводником этой непримиримой войны, этой схватки с предрассудками, узостью мышления и тиранией сильных над слабыми. Поддавшись разрушительной силе, она, казалось, вырвалась из тяжеловесных оков горького разочарования. Анжелика сделала свою последнюю ставку. И в этом пари - ей ещё не раз предстоит признать - она потерпела полное поражение. «И вновь мы увидим — да мы их видим уже сейчас — ужасы гражданской войны, сожженные посевы, детей на солдатских пиках. На много лет Пуату останется измученной, опустошенной провинцией, вытолкнутой на задворки королевства. Тщеславная и безумная женщина, вы этого добиваетесь?» - слова Молина, сказанные маркизе дю Плесси-Бельер несколькими неделями ранее, все ещё звенели в ушах. И внутренний голос предательски вторил, что да, именно к этому она и стремилась. Ведь когда в угол загоняют женщину, оставшуюся без защиты, без сильного плеча, а вокруг неумолимо сжимается стальное кольцо из враждебных лиц и безвыходных положений, то она, лишённая опоры, вынуждена из последних сил отбиваться, кусаясь и царапаясь, словно дикая кошка.

Все было решено. Совсем скоро проснётся дремлющий Плесси, коридоры и гостиные оживут топотом и голосами прислуги, заканчивающей последние сборы своей госпожи. Во дворе послышится ржание впряжённых в экипаж лошадей, а капитан Монтадур, бравый драгун короля с обрюзгшим лицом и огромным, как у борова, брюхом, будет выкрикивать привычные ругательства, ещё не вполне придя в себя от чрезмерных возлияний накануне.

Маркиза закончила расчёсывать волосы и отложила в сторону гребень. К прическе и туалету она вернётся позже. Платье подходящего цвета и фасона она подобрала ещё неделю назад, когда, вопреки первоначальному намерению дождаться возвращения Молина с ответом от короля, она решила, что дальше ждать нельзя. Противостояние офицеров короля и протестантов становилось все кровавей, и сам Плесси - этот белый замок посреди туманных болот и постепенно чернеющих в преддверии зимы лесов - содрогался от наступающего со всех сторон предчувствия близкой катастрофы.

Обитатели замка – и главным образом прислуга - молчали, но в их взглядах маркиза читала столь безоговорочную поддержку и доверие, что и их тоже она не могла разочаровать.

Теперь, когда выбор был сделан, Анжелика уже не сомневалась, что тени отступят. Король, несомненно, успел получить её послание, в котором маркиза подробно и со страстью обличителя изложила все те бесчинства, которые творятся в Пуату именем короля, все те унизительные и жёсткие меры, применяемые к ней самой, рассказала о пьяных выходках солдафонов и их возмутительных манерах, словом - обо всех ужасах последних недель, что и побудили Анжелику, не откладывая, ехать в Версаль.

Маркиза дю Плесси-Бельер, уже успевшая убедить самое себя и явственно видевшая радостные лица своих детей, которым сторицей воздастся за её «маленькую» жертву, больше не воскрешала в мыслях преследовавшие её образы короля, склонившегося над ней в любовном призыве, и свое собственное лицо, до неузнаваемости искажённое преступной истомой - позорным свидетельством полной капитуляции. Это будет после, а пока…

А пока замок медленно пробуждался ото сна, наполнялся десятками голосов и звуками разгоравшегося дня. Во дворе уже суетились, гремели сундуками и что-то наскоро чинили. В спальню маркизы заглянула горничная и, убедившись, что мадам уже встали, закрутилась возле неё. Когда Анжелика полностью облачилась в свой траурный наряд из черного бархата, расшитого узкими кружевами, пышный и строгий, тем выгоднее подчеркивающий благородный оттенок её кожи, она в последний раз за сегодняшнее утро всмотрелась в свое отражение. Из зазеркалья на неё с нарочитым вниманием всматривалась молодая женщина. Все в её облике было волнующе: и лихорадочный блеск зеленых глаз, и ставшие пунцовыми, как мякоть земляники, губы, и легкий румянец на восковых щеках, обрамленных золотом волос, убранным в высокую неброскую прическу, которая так ей шла. Лишь под скулами осталась легкая тень – след пережитых невзгод, что придавало её чертам, все еще хранящим девичью прелесть, выражение тронутой горечью, высокомерной проницательности. «Сокровище мое, несносное дитя, незабываемая», - пронеслись в голове молодой женщины строки из королевского послания. «Нет больше фаворитки, - с горькой иронией подумала Анжелика. – Есть королева».

***

Флоримон уже ждал её в гостиной нижнего этажа и с нетерпением юности мерил шагами разноцветные плиты пола. Весь его облик выражал протест. Непослушная грива черных как смоль волос оттеняла точеный профиль и упрямыми завитками царапала чуть впалые щеки. Когда Анжелика приблизилась, вытянувшийся за год, тонкий силуэт сына в той же цветовой гамме, что и у матери, дрогнул - и юноша резко остановился, на мгновение в его глазах вспыхнуло неподдельное восхищение – ведь его мать – самая красивая женщина во всем королевстве – стояла напротив и смотрела на него с нежностью. Упрямые пухлые губы юноши тронула улыбка.

- Ну что ж, пора, - задумчиво проговорила маркиза, переводя взгляд с фигуры сына на своды потолка и обстановку залы. Тягостное чувство тоски по дому тронуло её душу, но пока лишь смутно, как бывает, когда неотвратимость отъезда, маячившая где-то далеко на горизонте, вдруг обрушивается на тебя разом со всей своей безыскусной реалистичностью.

- Пора! – вторил матери Флоримон, с отличной, чем у нее, скрытой решимостью.

Анжелика еще помнила, как с упорством пророка её сын, этот юноша, так мучительно напоминавший своего необычного отца, твердил: «Пора уезжать, матушка, пока еще не поздно! Нужно уезжать!» И позже, когда мадам дю Плесси-Бельер сообщила сыну, что решила ехать в Париж, и коль скоро о возвращении в колледж не может быть и речи, он, Флоримон, будет её сопровождать, она помнила, как странно и озадачено – с досадой и, быть может, разочарованием? - сверкнули обычно насмешливые глаза сына, и он, ничего не ответив, вышел прочь.

Мать не услышала его призыва, не поняла, и юноша со свойственной ему проницательностью предчувствовал такой поворот. «Это ничего, - размышлял он тогда. - Теперь я сам. В конце концов, она только женщина. Я сам, вот увидите. У меня есть кошелек, набитый золотом, и верная шпага».

Хотя Анжелика и видела во всей позе сына неприятие её решения и даже немое осуждение, она, тем не менее, настаивала на его обществе. Материнское сердце чувствовало, что оставь она Флоримона сейчас, она навсегда его потеряет. А он, и особенно теперь, был так нужен Анжелике. «Маленький спутник всей моей жизни».

Другое дело Шарль-Анри, который стал главным предметом многочисленных споров и сомнений. Флоримон совершенно не хотел расставаться с братом.

- Я не хочу в Париж! Но отсюда я бы предпочел уехать, – говорил юноша Анжелике в один из тех дней, что они вновь и вновь возвращались к теме отъезда. – Мне скучно здесь. И все не нравится. Я люблю только Шарля-Анри и возьму его с собой.
- Но раз ты не хочешь в Париж, то куда? Куда ты, мой милый, хочешь уехать? – молодая женщина была глубоко поражена.
- Есть множество мест, куда можно отправиться. Я все обдумал. Возможно, мне следует поехать к другому морю. В колледже я узнал, что, кроме Средиземного, есть еще море – это Западный океан, называемый Атлантическим, потому что он простирается над затонувшим континентом Атлантидой. Арабы зовут его Морем сумерек, - в задумчивости продолжал Флоримон. Уже не раз отмечавший про себя, что матушка сильно волнуется, когда он упоминает отца или Кантора, юноша благоразумно умолчал, что именно там за Атлантическим океаном он надеется разыскать их семью.
- Шарлю-Анри понравится путешествовать на корабле, - весело добавил Флоримон. - Он быстро научится вязать канаты и взбираться на мачты, - юноше и самому не терпелось стать первоклассным моряком.
- Ох, Флоримон, ты говоришь глупости! – возмутилась Анжелика. – Шарль-Анри еще так мал, к тому же, он не пират! Он наследник этого поместья и не может его покинуть! Замок, парк, леса и земли принадлежат ему и должны перейти к нему после достижения совершеннолетия.

«Шарль-Анри будет здесь в безопасности. Под защитой родового замка и титула маркиза, сына маршала Франции и крестника короля. Здесь, ему ничего не угрожает», - так Анжелика мало-помалу свыклась с мыслью оставить младшего сына в Плесси.

- Почему Вы не желаете брать с собой в Париж Шарля-Анри, матушка? Меня же заставляете ехать с Вами против воли! – неожиданно резким тоном спросил Флоримон, который никак не хотел признавать поражение.
Анжелика замешкалась, она не вполне понимала, как убедить своенравного сына, и, в конечном счете, решила сыграть на его юношеской гордости:
- Но все же очень просто, сынок! Шарлю-Анри будет лучше здесь с Барбой и другими, пока в окрестностях неспокойно, здесь он будет в безопасности. Нас же в дороге могут подстерегать тысячи опасностей – восстания это совсем не шутки, Флоримон. А есть же еще и разбойники. Неужто ты боишься опасностей, что подстерегают нас в дороге, и лишь потому не хочешь ехать? – лукаво улыбнулась молодая женщина и продолжила с неподдельной гордостью. – Ты ведь так отважно защищал нас всех от выходок капитана Монтадура, мой рыцарь. Как я справлюсь без тебя?
Итак, Флоримон смирился с неизбежностью поездки и больше ни словом, ни делом не давал понять, что собирается препятствовать.

***

После полудня экипаж в сопровождении достойного эскорта из военных и людей маркизы дю Плесси-Бельер, уже катился по дороге из Плесси в сторону Парижа. Тем не менее к вечеру того же дня им еще не удалось отъехать на достаточное расстояние от замка: им все время приходилось задерживаться то из-за странных рытвин на дороге, грозивших оборвать обода колес, то из-за бессчетных остановок и объяснений со встречными солдатами. Леса, на первый взгляд лишь казавшиеся пустынными, хранили свои тайны – крестьяне в это неспокойное время старались держаться подальше от дороги. В воздухе же терпкие ароматы пожухлой листвы и перебродивших яблок смешивались с отдаленным запахом пепелища.

Поначалу Флоримон ехал в экипаже вместе с матерью. Трогательное прощание с Шарлем-Анри вновь сблизило их, заставив позабыть взаимные упреки и обиды, и они весело болтали об уроках Флоримона в колледже и его проказах, не менее увлекательных.

«И все-таки, какой хороший мальчик Шарль-Анри. Мой ангелочек», - с нежностью думала Анжелика, вспоминая, как прижимала к себе и целовала на прощание сына, повторяя какие-то нелепые наставления:
- Ты будешь себя хорошо вести?
- Да, матушка!
- Ты будешь во всем слушаться Барбу?
- Да, матушка!
- Вот и славно, мой хороший! Я люблю тебя. Очень.

С блаженной улыбкой Шарль-Анри зачарованно смотрел на мать и совсем не плакал, когда она скрылась в экипаже. Ведь он был уже совсем взрослый мальчик, его учил Флоримон, его старший брат. И мама – мама его тоже любила. И когда они вернутся, то снова все вместе пойдут на речку ловить раков. Или еще куда-нибудь – не важно, куда. Малыш мечтал, а карета все удалялась-удалялась и, наконец, вовсе скрылась из виду.

***

К вечеру, устав от нудной тряски, Флоримон пересел на лошадь. Анжелика не возражала. Ничего удивительного, что этот непоседливый и любознательный мальчик не в силах долго терпеть монотонность дороги. Верховая езда непременно развлечет его.

Но как только Анжелика осталась одна, предоставленная самой себе, как мрачной тенью её окутало волнение. Что было тому причиной? Версаль – этот прекрасный и величественный дворец, полный прелести и радостей жизни, казался ей сейчас мрачным готическим замком из детских кошмаров. Не потому ли, что теперь она должна была ступить за его порог не триумфаторшей, а побежденной и подчинившейся? Нет, тут было что-то другое. Не страх, а…

Лес, за которым остался Плесси, все еще виднелся с холма, на который успела подняться их процессия. И в тишине пустынной дороги, нарушаемой только лязгом колес и ржанием лошадей, послышались эхом разнесшиеся по окрестностям «Э-ге-ге», «Улюлю» и гортанное уханье совы, и гулкие хлопки и противный гвалт взволнованных птиц, взметнувшихся в небо.

Анжелика похолодела. Этот трагический гул леса не предвещал ничего хорошего. Она высунулась из окна своей кареты, кучер прорычал: - Стооой!

Выбравшись из экипажа, маркиза увидела, что и её спутники взволнованно переглядываются, а лошади нетерпеливо переступают с ноги на ногу, издавая протяжное жалобное ржание. Вдалеке, там, где в сумерках еще угадывались очертания верхушек деревьев сплошного лесного массива, расплывалось густое серое марево, тонкой струйкой оно вплеталось в перья черных облаков и где-то под ним или за ним - невозможно было точно рассмотреть - сияло зарево. Пожар.

Сердце Анжелики пропустило несколько ударов.
- Флоримон! Где Флоримон?! – голос маркизы увяз в болоте стремительно надвигавшихся сумерек. Все было глухо, все было слепо и бесполезно.

Никто не видел его, никто, и даже аббат де Ледигьер, их доверенное лицо. Флоримона не было нигде. Он исчез.

[Odelle]

2. Между двух огней

Рескатор, прозванный волшебником Средиземноморья, сегодня уверенно и бесстрастно вел свое судно к Геркулесовым столбам [1], в узкий пролив, в котором смешивались две непримиримые стихии: высокомерный и заносчивый Европейский мир, утопающий в предрассудках незрелого христианства, и таинственный и коварный исламский Восток, раздираемый тысячами противоречий и готовый в любой момент взорваться, словно бочка с порохом. Много веков пройдет – капитан корабля был в этом убежден – прежде, чем станет возможно, посредством неведомой еще силы, усмирить противоречия этих двух столь непохожих друг на друга противников. А между тем, в них было столько общего - их будоражили одни и те же страсти, разжигаемые адским пламенем религиозного фанатизма, порождающего зверства и нетерпимость по отношению к общему врагу - человеку мыслящему и созидающему в противовес Богу. Что цивилизованная Европа, кичившаяся своим превосходством, что мусульманский мир, который в парижских салонах именовался не иначе как варварским, были обречены на нескончаемую войну, и обе эти силы были глухи к нему, к Жоффрею де Пейраку, ныне скрывающемуся под личиной Рескатора. Некогда владетельный тулузский сеньор, верноподданный французского короля, а позднее - пират и советник султанов на землях Востока сегодня понимал всю бессмысленность своих планов и идей, своей многолетней деятельности, которая при тщательном рассмотрении была, в общем-то, выгодной и успешной и, по крайней мере, - Жоффрей это понимал и учитывал - вернула ему богатство и власть, утраченные по королевской «милости». Но, кроме того, сегодня он знал и другое: здесь, на Средиземном море, у берегов Алжира, Великой Порты [2] или Марокко, как и десять лет назад на родине, во Франции, его голос не будет услышан. В шипении волн, бьющихся о стенки корабля, Рескатору чудились пророчества великого мудреца Османа Фераджи: «Мы чтим Бога Единого и кровь, пролитую во имя Его. Ты – другой и всегда будешь одинок». И именно это знание сегодня направляло его судно к новым берегам, где ему предстояло начать всё сначала – и уже, надо отметить, не в первый раз.

Что ж, этот закаленный в битвах не только с людьми, но и с силами самой природы пират не боялся ни тяжелого труда, ни опасностей, которых всегда доставало на пути любого авантюриста. Он вновь оставлял позади то, что долгое время составляло всю его жизнь: и заработанное богатство, и обжитые, почти ставшие родными земли, и привычные бури Средиземного моря, и память о той, что обрела вечный покой посреди марокканской пустыни, обдуваемой ветрами под горячими лучами африканского солнца.

В его сегодняшнем дне не было места сомнению, и Жоффрей де Пейрак, в привычной чёрной маске из искусно выделанной кожи, решительно направлял судно навстречу новым морям и новой жизни. Теперь он без ложных сожалений исполнял обещание, данное этому мерзавцу Меццо-Морте, адмиралу алжирского флота и безжалостному корсару, одержимому идеей главенства на Средиземном море. Заклятый враг Рескатора, этот ренегат, предпринимал бессчетные попытки уничтожить того, кто чинил ему тысячи препятствий, мешая грабить, убивать, жечь суда и совершать набеги на портовые города, а, самое главное, сводил на нет все его усилия на поприще работорговли, приносившей огромную прибыль. И вот, наконец, он торжествовал.

В их последнюю встречу в Алжире несколько недель назад Меццо-Морте, не скрывая удовольствия, потешался над, казалось, невозмутимым Рескатором:

- Сделка есть сделка, - ухмылялся корсар, пожимая плечами. – Моя ли вина, что женщины глупы как ослицы?

В свою очередь Пейрак, привыкший в любых ситуациях сохранять хладнокровие, по крайней мере, внешнее, в душе клял и Меццо-Морте, и всю эту зловонную клоаку Средиземного моря, и её, Анжелику, – ведь впервые в жизни мысли Жоффрея были столь согласны с мыслями этого треклятого пирата. «Ослица, настоящая ослица! Ужасная женщина! И такая глупая ненужная смерть…»

Удаляясь от берегов Алжира, Рескатор был уверен, что недолго Меццо-Морте будет праздновать победу. Бывший граф тулузский давно дал соответствующие распоряжения своим людям. И когда его корабль «Морской орел» уйдет далеко за горизонт, союзники, такие же «рескаторы», как и он сам, не успокоятся, пока не изничтожат алжирского адмирала и не сведут на нет его жалкие потуги захвата власти. Четко, до мельчайших подробностей, рассчитав действия одних и других, составив несколько схем, вплоть до движения судов на случай морского столкновения, и выписав полноценную стратегию, Жоффрей знал, что не будет разочарован.

Навсегда покинув Алжир и скомандовав лечь на дрейф у берегов Корсики, Рескатор ожидал еще одну встречу.

***

Маленькая юркая шебека, оснащённая словно полноразмерный военный корабль, шла на всех парусах, подгоняемая веселым майским ветром. Издалека это судно напоминало обычный торговый корабль малого водоизмещения, великое множество которых сновало туда-сюда по Средиземному морю. Но в минуты опасности оно преображалось: врезанные в доски люки по обеим бортам открывались, демонстрируя врагу чернеющие впадины - дула десятков пушек, а хорошо вышколенные матросы проявляли высокий уровень мастерства в ближнем бою. К тому же скорость и маневренность шебеки не давали ни малейшего шанса преследователям.

Только вернувшись из Греции и сделав небольшую остановку на Мальте, судно обогнуло остров Сицилия с запада и достигло порта Палермо. Здесь, в этом райском уголке Южной Италии, шебека приняла на борт юного пассажира - зеленоглазого, с непослушной копной золотых с упругими завитками волос, он напоминал Амура с картин итальянских художников прошлого столетия. Мальчика сопровождал чёрный как ночь мавр с длинной саблей на поясе, эфес которой был инкрустирован золотом - настоящее произведение искусства. Эти двое - ребёнок десяти-одиннадцати лет с задумчивым, несколько мечтательным лицом, и чернокожий слуга с ослепительной белоснежной улыбкой, высокий и поджарый, - представляли собой столь поразительный контраст, что новые матросы и ныряльщики, нанятые в ходе порученной капитану Язону Рескатором миссии, невольно замерли в изумлении. Все они были наслышаны о знаменитом пирате и его необычайно пёстрой команде – о нем слагали легенды – и надеялись под командованием этой мифической личности нажить состояние и избежать печальной, но слишком распространённой в то время участи - попасть в рабство к берберам или туркам или служить жестокому и жадному капитану, что, по сути, одно и то же. Кроме того, они догадывались, что трудиться под началом столь выдающегося человека не будет ни просто, ни скучно, и сегодня воочию в этом убедились. Мало ли у пирата может быть детей в каждом Средиземноморском порту? Но этот - сын Рескатора - был явно другой породы, и ещё мавр, неотступно следовавший за своим маленьким господином.

Сам мальчик, уже вошедший в пору отрочества, превосходно чувствовал себя на море, ему нравилось равномерное покачивание и соленый привкус ветра на ещё по-детски пухлых губах. Этот сын Афродиты, видимо, зачатый от морского владыки Посейдона, сочетал в себе красоту первой и таланты последнего и уже мечтал однажды стать капитаном своего собственного корабля. Не удивительно, ведь даже писать и читать он научился позже, чем впервые ступил на палубу, и ценил навыки пользования секстантом, вычисления курса по звёздам и управления судном во время шторма много выше скучной зубрежки многочисленных формул и богословских текстов, хотя был и сообразительным, и любознательным.
Кантор де Пейрак, сын Рескатора, не побоявшийся отправиться в дальнее путешествие на его поиски, провёл почти год в Палермо пансионером у отцов-иезуитов, основавших на Сицилии школу, и теперь возвращался к отцу. Куасси-Ба, верный слуга и друг, неотлучно находился рядом с ним.

***

Язон был рад, наконец, завершить свое предприятие и поспешил сняться с якоря, пока не приключилось еще что-нибудь непредвиденное. Он верил в дурные приметы, распространенные на море, но самой дурной из всех помощник Рескатора считал женщину. Все началось в Кандии, нет, раньше. Стоило капитану услышать об этой прекрасной рабыне, как он будто бы обезумел. Никогда еще на его памяти, Рескатор не действовал так импульсивно. Ни Язон, ни, тем более, простые матросы не смели и слова сказать своему хозяину, поскольку и в каменном лице, в особенности в выражении глаз, ставших угольно-чёрными, и в металлическом звоне надломленного хриплого голоса отчетливо читалось – сейчас капитан, не задумываясь, убьет любого. Тридцать пять тысяч пиастров и сожжённый корабль – просто безумие! И из-за чего?! Из-за женщины!

Язон сплюнул и поморщился, припоминая детали дальнейших событий. Они бросили все дела, нарушили все обещания, наконец, сорвали сроки, и как одержимые гонялись по всему Средиземному морю то за одним, то за другим судном. Он слишком хорошо изучил Рескатора за годы совместных плаваний, чтобы обмануться, поддавшись влиянию его напускного равнодушия. Что-то происходило с капитаном, и Язон не мог понять, что именно, ведь женщины, которых у пирата – что вполне естественно – было предостаточно, никогда не занимали много места в его жизни. Эта белокурая ведьма околдовала непобедимого Рескатора, да, видно, именно так обстояли дела. И вдруг – очередная напасть: Меццо-Морте вздумалось вмешиваться – эта рабыня взбаламутила всех! Но и тогда Язон еще верил, что все образуется. До того памятного разговора.

Тем вечером, когда их корабль вышел из порта Алжира в сопровождении и под защитой второго судна, капитан вызвал помощника к себе в каюту и объявил, что уходит со Средиземного моря. Брови Язона поползли вверх, он никак не мог предвидеть такого поворота. Впрочем, он, привыкший к разнообразным ударам судьбы и считавший любые решения капитана законом, быстро взял себя в руки:

- И что же мы будем делать?

- Мы? – Рескатор поднял глаза на своего помощника. – Вы, Язон, вольны сами выбирать свою судьбу. Я не держу невольников на своих кораблях, как Вы, наверняка, успели убедиться. Но все же я позвал Вас сегодня, потому что мне нужна – скажем – услуга.

- Монсеньор, Вы же знаете, что можете на меня рассчитывать! – он нахмурился, сдерживая раздражение, и проговорил, наконец, то, что давно его тревожило. – Но эта женщина – Ваша рабыня из Кандии – наводит на меня страх. Я только мельком видел ее на батистане, но уже тогда понял, что подобные особы впускают в человека такой яд, что ему уже вовек не излечиться. И разве Вы сами, монсеньор, вполне уверены, что можете противостоять этой напасти? Сколько глупостей Вы из-за нее уже натворили, от скольких сделок отказались. Сколько хлопот! И теперь это. Уступить Меццо-Морте!

Рескатор слегка улыбнулся, стремясь успокоить Язона:

- Но согласитесь, мой друг, что вполне естественно – попытаться вернуть рабыню, которая обошлась тебе в тридцать пять тысяч пиастров.

- И стоила сгоревшего корабля, - упрямо напомнил второй капитан. – Нет, тут дело в другом…

Язон запнулся, понимая по взгляду собеседника, что переходит всякие границы.

- Вы, верно, считает меня бестактным, монсеньор? И даете понять, что нам не следует лезть в Ваши дела? – он безотчетно кивнул пару раз, погруженный в раздумья. - Хорошо. Тогда вернемся к тому, зачем Вы меня позвали.

Ничего не ответив, Рескатор продолжил:

- Рано или поздно, следует признать, я покинул бы Средиземное море. Это давно занимает меня, но до сих пор не было случая, и вот – он представился. Язон, дорогой мой товарищ, - с чувством добавил капитан, - Вы знаете обо мне не все, и я тоже не питаю иллюзий, будто знаю все о вас. Так вот, с тех пор, как я живу на свете, моей душой владеют две страсти. Меня попеременно влекут то сокровища земли, то вечное очарование моря. – Рескатор поднял руку вверх, предвосхищая новый вопрос. - Вот уже почти десять лет я не покидаю корабельной палубы. И, надо сказать, я еще не прощаюсь с морем. Но земля уже манит меня своими прелестями. Вы спрашивали - куда? И я отвечу. В Америку. На Карибы. Туда, куда еще закинет нас судьба. Вижу, нас с Вами еще ждут увлекательнейшие приключения.

Язон всматривался в пылающее энтузиазмом лицо капитана и никак не мог понять, откуда в нем этот огонь и эта неиссякаемая жизненная сила.

- И Вы хотите, чтобы я подготовил команду?

- И да, и нет, - уклончиво ответил Рескатор. – Как я уже сказал, все мои люди сами решают, куда идти. Я направлял их, но никогда не указывал. И за океан со мной отправятся только те, кто изберет для себя этот путь. С остальными нам придется расстаться. Эриксон возьмет на себя наших матросов. У Вас же другая задача – в Греции и на Мальте необходимо набрать новых людей, моряков и ныряльщиков, не хуже Энрико. А на обратном пути Вы пройдете через Палермо и привезете Кантора.

- А Вы?

- Я? – капитан больше не смотрел на Язона, и тот понял, что разговор окончен. – Я еду в Мекнес.

***

Уже почти совсем стемнело, и вахтенные разместили фонари на мачтах. Кантор в одиночестве поднялся на верхнюю палубу с гитарой в руках и, медленно перебирая пальцами струны, стал напевать старинную итальянскую балладу, которая очень нравилась жене ремесленника, выполнявшего столярные работы для отцов-иезуитов. Её звали Лучия, у нее были крупные, правильной миндальной формы темные глаза, и нежная улыбка всегда украшала смуглый силуэт больших тонких губ на чуть полном лице. Иногда Кантор с восхищением смотрел на эту еще молодую женщину и особенно любил, когда, растроганная его пением, Лучия наскоро утирала концом фартука предательские слезинки, и, смущенная, возвращалась к работе. Тогда Кантор чувствовал себя почти счастливым - Лучия напоминала ему о чем-то забытом и пробуждала в юном сердце, чувство, отдалённо напоминавшее любовное томление. По воскресеньям и праздникам она угощала мальчика ещё тёплыми сладкими пирожками, и от ее рук и одежды исходил тонкий аромат очага и домашнего уюта.

Кантор уже давно не вспоминал Анжелику, у него было столько дел и увлечений, что постепенно образ матери перестал приходить к нему даже во снах. Он не скучал, к тому же, был рад разделить жизнь отца, которым восхищался.

В Палермо мальчик любил гулять по пристани, разглядывая всевозможные шхуны, маленькие рыбацкие лодки и торговые корабли, которые то приближались, то удалялись, перезваниваясь судовыми колоколами, бродил между бочками со свежесолёной рыбой – всюду были свалены сети, увитые водорослями и доверху заполненные мелкими и крупными ракушками. Иногда он подолгу сидел на берегу, вглядываясь в горизонт и рассматривал блестящие белые тела упитанных чаек. Кантор прикормил облезлую, слишком длинную и несуразную на вид кошку, и та сопровождала его в маленьких экспедициях по разбитым, севшим на мель кораблям или брошенным лачугам в небольшом отдалении от города. Куасси-Ба никогда не мешал, но незримо следовал за молодым господином.
Сегодня Кантор стал невольным свидетелем недовольства капитана Язона. Пробираясь мимо рубки, мальчик замер у полуоткрытой двери, привлечённый неровным трепыханием огня в лампе. Невысокого роста, широкоплечий и коренастый моряк мерил шагами небольшое помещение, заставленное всевозможными приборами. Здесь едва помещалось несколько человек. Капитан был один.

- Черт бы побрал этих женщин! - ворчал Язон, сминая в руках исписанный ровным красивым почерком лист. – Мертва… Ну, туда и дорога!

Недавно со встречного судна ему передали послание от Рескатора, в котором уточнялись координаты встречи с «Морским орлом» и, кроме всего прочего, в сухих отрывистых выражениях сообщалось, что по поводу женщины - рабыни из Кандии - на борту уже можно не беспокоиться и распоряжения на ее счёт не отдавать - она мертва.

«Мертва…»

Еще в бытность пажом в гостиных Версаля Кантор привык наблюдать разные сцены: и кровавые интриги с отравлениями, и глупый и пошлый разврат, и научился относился к этому как к обыденности. Подслушанная ненароком фраза, тем не менее, странным предчувствием врезалась в память мальчика. «Мертва, как грустно». И хотя Кантор не понимал, о ком или о чем бормотал капитан, а спрашивать не было в его характере, он все же испытал мимолетное чувство волнения, пытаясь представить себе обстоятельства этой загадочной смерти.

Ночью мальчику непременно приснится кошмар, будто бы он под ужасающий вой ветра бредет один по глухому ночному лесу. Слышится близкое и страшное уханье совы и следом треск и хруст валежника под ногами приближающихся людей. Их десятки и все они смотрятся дико и яростно. Он совсем один, но отважно сжимает шпагу – он готов драться и, если понадобится, убить. И снова приходится бежать, чтобы его не заметили в неровном свете факелов, бежать так быстро, стараясь ни единым звуком себя не выдавать, что глотку сводит от напряжения. Ему пока везет. Но долго ли он выдержит, не был ли он чересчур самонадеян? Нет! Никогда!

Впереди снова виднеются пляшущие огни. В темноте невозможно разглядеть дороги, но вдруг там есть жилища и можно напиться воды. Свою флягу он потерял, когда в темноте кубарем скатился в овраг. И он идет на свет, деревья нехотя расступаются, открывая перед ним ужасающую картину разыгравшейся трагедии - разрушения, смерть. Все поглотил огонь, едкий дым душит. И он снова бежит, не оглядываясь на распростертые на сырой и грязной земле изуродованные тела. И только у озера он падает на колени, ноги не слушаются. Он жадно пьет ледяную воду и мало-помалу успокаивается. В свете убывающей луны, он смотрит на ребристую поверхность водоема, как в зеркало. Его черный силуэт бьет мелкая дрожь, щеки изрезаны мелкими царапинками и запачканы сажей. Но даже в этом мутном отражении он узнает лицо своего отца, только моложе, значительно моложе…

- Флоримон!

С силой ударившись о волны, корабль перевалился с одного борта на другой. Этот последний удар побежденной стихии разбудил Кантора. Через несколько часов они встретятся с «Морским орлом» у Корсики и, закончив приготовления, поплывут дальше.

***

Рескатор неспешно вел свой корабль по курсу - погода благоприятствовала. По правому борту остался Джабал Тарик [3]. Двигаться приходилось медленно, нащупывая путь между двумя континентами. Меньше всего капитану сейчас хотелось встречаться с попутчиками – необходимо было незамеченными покинуть эти проклятые берега.

Здесь пролегал последний бастион, за которым начиналось бескрайнее Море Мрака. Вступая в его воды, Рескатор невольно вспоминал, как некогда в страстном стремлении выжить, он бежал из Франции. Сегодня та же исступленная, лихорадочная жажда жизни раздувала паруса «Морского орла».

С Жоффреем де Пейраком в Новый Свет отправлялись его самые преданные люди: команда отъявленных разбойников, скитальцев, не знающих родины и привязанностей, людей суровых, закаленных в бурях и битвах, и оттого самых надежных и непритязательных, двое верных слуг – мавры Абдула и Куасси-Ба, и его сын, Кантор, дитя погубленной любви далекой, казалось теперь, молодости.

***

Вновь встретившись с сыном у берегов Корсики после долгого расставания Жоффрей не сразу раскрыл ему свои объятия. Он, вопреки всем своим глубоко рассудочным решениям, безупречной выдержке и умению всецело погружаться в деятельность настоящего дня, с неожиданным раздражением – а ведь он думал, что вся его злоба прошла - увидел в глубине зеленых глаз Кантора образ давно забытой и в буквальном смысле похороненной женщины, которая столько раз его предавала, жила глупо, бессмысленно, с упрямством ишака. Образ, который она явила ему уже здесь, на Средиземном море, где он никак не мог ожидать увидеть Анжелику – знатную даму и фаворитку короля Франции. Просто немыслимо! И всего лишь для того, чтобы снова исчезнуть, проскользнуть между пальцами всего через несколько часов! Рескатор был обязан ей многим – и главным образом, жесточайшими разочарованиями и неконтролируемыми вспышками гнева. И тем не менее, послав к Дьяволу благоразумие и кляня на чем свет стоит женщин, он мчался в Марокко к ней на помощь. «Приезжай. Женщина, которую тебе предназначили звезды, в опасности», - говорилось в послании Османа Фераджи. Рескатор в очередной раз сделал ставку. И проиграл. Всё проиграл.

Так странно - он думал, что знал в жизни много поражений, он, по крайней мере дважды встречавшийся со Смертью с глазу на глаз, и уже привыкший относиться к ней как к доброй приятельнице. Казалось, Рескатору был хорошо знаком этот привкус крови и пепла во рту, сопровождавший его всю дорогу от Гревской площади и до самого Феса. Но у настоящего поражения не было вкуса, не было запаха, не было звука. Это была тишина, в которой утопал голос Мулая Исмаила: - Какая женщина, мой друг! Какая женщина!
Тогда он больше не сердился на Анжелику. Ее смерть, как и жизнь вдали от него, осталась загадкой, фантасмагорией, в которой человек без лица встречает свою мечту, но слишком поздно. Безумие! Кто, Бог или Дьявол, тому виной?

Жоффрей никак не мог забыть, что, отказав Мулаю Исмаилу, Анжелика с героизмом выдержала жестокое наказание, чтобы потом бежать из неприступного города. Всего несколько недель, – в отчаянии думал он, - отделяли их друг от друга. Ах, если бы только она осталась жива, он бы всё ей простил: предательство и измены! Только бы увидеть ее живой, дотронуться до ее пленительного, податливого тела, вновь обладать ею, забрать с собой к девственным берегам Америки. И больше не представлять, как тяжелые пески пустыни оплетают золото ее волос, как прекрасное тело иссушают жгучие ветра и безжалостное солнце, как она бьется в предсмертной агонии, едва раскрывая потрескавшиеся посеревшие родные губы. – Как я любил тебя, радость моя!

Видно, звезды ошиблись. Анжелика обрела последнее пристанище. Он отправлялся искать - свое. Но сколько еще раз, вглядываясь в черты Кантора, Рескатор будет вспоминать ту, что носила его сына под сердцем?

Жоффрей де Пейрак ничего не боялся, но он так и не смог подобрать слова, чтобы сказать мальчику, что его матери больше нет в мире живых. Анжелики больше нет.

***

Приготовления шли споро, и скоро все было готово для дальнего плавания. Но Кантор, казалось, совершенно не проявлял энтузиазма. Отец смотрел на сына и порой задавал себе вопрос: что скрывается за плотно сжатыми губами и напряженной морщинкой между золотистых бровей – как он иногда умел быть серьезен и горделив! Раньше Кантор ни за что не отказался бы от возможности отправиться в путешествие в новые земли, сегодня же складывалось ощущение, что его мысли витают где-то очень далеко и, отнюдь, не в Америке. По здравому размышлению, граф де Пейрак решил, что долг отца – попытаться рассеять сомнения сына, и, хотя он и сам не был расположен к подобного рода беседам, все же позвал к себе Кантора.

Мальчик, судя по всему, не был удивлен. Он сильно вырос за последние месяцы и казался старше своих лет. Жоффрей де Пейрак не знал, что с той ночи, когда Кантору приснился кошмар, он хуже спал и проводил долгие часы в серьезных, не по возрасту, размышлениях. Мальчик хорошо помнил брата, бок о бок с которым прошло его раннее детство, их было всегда двое – он и Флоримон. И потому Кантор никогда не сомневался, что старший брат совсем скоро тоже присоединится к ним. Найти отца и вместе бороздить моря – их общая мечта сбылась для Кантора, но где был Флоримон? Сон, всего лишь мимолетное видение, - или явь? – заронил зерно сомнения в душу мальчика.

- Тебя что-то тревожит, сын мой? – Жоффрей де Пейрак уже несколько минут внимательно рассматривал молчаливую фигуру Кантора с гитарой за спиной – он всюду носил ее за собой, совсем как юный Жоффрей когда-то.

Мальчик с удивлением посмотрел на отца и покачал головой. Тревожит? Нет, не тревожит, но…

- Нет, – неуверенно начал он и тут же бойко добавил. – Ничего такого, отец! Я просто раздумывал. Мы доберемся до островов за два месяца?

- Если повезет, - Жоффрей разложил на столе карту и указал сыну поочередно на несколько точек. – Мы пройдем южным путем к Карибскому морю. Сейчас наиболее благоприятное время года для такого плавания. Конечно, никогда нельзя недооценивать опасности, которые таит в себе открытое море, тем более, если это Море Мрака, - он лукаво улыбнулся. - Это и сложности фарватера, и множество возможностей потерять ориентировку из-за частых бурь и особенностей течения. Но при правильных расчетах и с опытным лоцманом, я думаю, нас ждет успех. Однако я предполагаю встречу с пиратами уже на подходе к Барбадосу, – Жоффрей задумчиво провел указательным пальцем по гладкой поверхности карты в том месте, где посреди бескрайнего простора океана вырисовывались группы крупных и мелких островов, опоясывающих со всех сторон Карибское море – логово легендарных пиратов.

- Отец, я думаю Флоримон не сможет приехать, - словно гром среди ясного неба прогремели слова Контора. Жоффрей, который уже мысленно вел переговоры с пиратами о возможности пройти, не вступая в бой, в сердце Южной Америки, замер.

- Что ты имеешь в виду? – граф нахмурился и долгим пронзительным взглядом посмотрел на сына.

- Что Флоримон, наверное, не сможет так далеко приехать, если у него вообще получится покинуть Францию. Мне тогда помогали. Герцог де Вивон. Но на Карибы королевские галеры не плавают.

«Ну, конечно, - думал Пейрак, - Ему нет нужды покидать Францию, где его жизнь устроена и предсказуема. Он больше не наследник графа Тулузского, но, как пасынок дю Плесси-Бельера сможет обеспечить свою жизнь». Сколько ему было сейчас? Граф наскоро подсчитал. Тринадцать лет. Он смутно помнил себя в том же возрасте – хромой и дерзкий юноша, едва научившийся самостоятельно передвигаться. Зато целеустремленности ему было не занимать – Жоффрей сам всего добился, и никогда-никогда он не жалел ни о чем. И нужен ли теперь Флоримону неудачливый отец, в который раз лишившийся всего?

- Ты скучаешь по брату, Кантор? – вопрос звучал очень просто и ровно, даже, пожалуй, слишком, и мальчик не знал, как на него ответить, он только качал головой и снова с силой сжимал свои губы.

- Мне кажется, он в беде, - наконец выдал Кантор. – Но я не знаю, почему.

---------------------------------------------------------------------------------------------

[1] Геркулесовы столбы - название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив. Северная скала (со стороны Европы) — это Гибралтарская скала, а в качестве южного столба (со стороны Северной Африки) выступает либо гора Джебель-Муса в Марокко, либо гора Абила, расположенная рядом с Сеутой.

[2] Великая Порта (также Оттоманская Порта, Блистательная Порта) - принятое в истории дипломатии и международных отношений наименование правительства (канцелярии великого визиря и дивана) Османской империи. Иначе - Турция.

[3] Джабал Тарик – арабское название Гибралтара, словосочетание, означающее «гора Тарика», названная в честь полководца Тарика ибн Зияда, который возглавлял арабское вторжение на Пиренейский полуостров.

[Odelle]

3. Пожар в Плесси

Далекие очертания пожара взбудоражили всех. Горничные мадам дю Плесси-Бельер, охая и ахая, крестились и возносили молитвы Деве Марии. Кучер, лакей и еще несколько слуг тщетно пытались успокоить лошадей. Весь другой люд из сопровождения маркизы, оставшись без дела, высыпал на дорогу и завороженно глядел туда, где среди мрачных силуэтов многовековых деревьев мерцал неровный свет и откуда ветер теперь доносил отголоски битвы. Действительно, слуги маркизы понимали, что сейчас лучше всего было не покидать безопасных стен замка – они бы вышли с вилами, если нужно, взяли бы косы и молоты, если потребуется защищать замок и свою госпожу. Всяко лучше, чем посреди ночи застрять на дороге, где ночной холод и дикие звери – меньшее из возможных зол.

По всей провинции от Тиффожа на севере и до Монконтура на востоке, то тут, то там вспыхивали очаги сопротивления гугенотов: город за городом, имение за имением, - война, а за ней разрушения и голод, не щадили никого, и католики перед этой напастью были на равных с протестантами. Бесчинства банд еретиков не уступали разгрому, чинимому драгунами короля под личиной освободительной кампании. Дела принимали серьезный оборот. Ох, недаром, совсем недаром, сам наместник Пуату де Марильяк спешно отправился в Париж за советом к министру Лувуа. И теперь всем было ясно, но никто не осмеливался озвучить эту мысль - там, в окрестностях Плесси или в самом замке разыгрывалось страшное действо, возможно, непоправимое. Хватит ли людям маркизы сил, чтобы защитить маленького наследника? И где же Флоримон?

- Флоримон, Вы видели Флоримона? – Анжелика металась между людьми, у которых сейчас было на уме другое. Они ничего не заметили. Мессир Флоримон держался рядом, а потом точно сквозь землю провалился – никто не мог наверняка сказать, когда это случилось: только что или час назад. Утомленные тяжелой дорогой, и слуги, и солдаты не обращали внимания на подростка, уверенно следовавшего за телегой, доверху уставленной багажом. Ему ничего не стоило, замешкавшись, воспользоваться очередной перепалкой на пути, чтобы увести лошадь в сторону и раствориться в густой листве придорожных кустарников, а затем скрыться в глуши. «Идиоты, - думала в сердцах маркиза. – Какие же идиоты!» Она успела пожалеть, что проверенные Мальбран и Лавьолет остались в замке, – уж они-то не упустили бы мальчика.

– Аббат де Ледигьер, скорее, седлайте лошадь! – задыхалась Анжелика. - Нужно торопиться! Нужно его найти!

Её била лихорадка, которая – на удивление – только придавала ясность уму, а телу – силы.

- Нужно спешить! Мы еще сможем разглядеть следы копыт на влажной земле.

Но Анжелика знала – материнское сердце подсказывало, куда мог отправиться её отважный сын… И она безжалостно отбросила такие навязчивые, затягивающие в вязкое болото панического страха, мысли о горящем Плесси, о беззащитном малыше, отчаянно зовущем маму. После… Ей нужна была вся её воля.

Мадам дю Плесси-Бельер уже держала под уздцы лошадь, как вдруг буквально осела под тяжестью, навалившейся ей на плечо огромной как медвежья лапа, сальной руки. Анжелика оказалась зажата между вздутым студенистым брюхом капитана Монтадура и крупом лошади.

- И далеко же Вы собрались, прелестная? – пробурчал капитан.

Он продолжал наступать:

- Вы все еще под моей охраной. И я - я не спущу с Вас глаз, пока не передам точно в руки господину де Бретею!

- Да как Вы смеете меня задерживать? – вскричала возмущенная Анжелика. Подавляя подступающую к горлу тошноту, она рывком высвободила плечо из-под его горячей липкой ладони и попыталась оттолкнуть мужчину от себя. – Пустите меня! Немедленно! Я… Я обращусь к королю! – наконец выпалила маркиза, когда её попытки высвободиться не увенчались успехом. - Король - уже осведомлён о Вашем возмутительном поведении! Помяните мое слово! Когда между собой борются знатные персоны, первыми расплачиваются их слишком ретивые исполнители.

Эта чертова шлюха выводила капитана Монтадура из себя. Подспудно он давно связывал растущее протестантское сопротивление в округе с именем мадам дю Плесси-Бельер, которая так некстати закрывалась каждую ночь в своей спальне, откуда не доносилось ни единого звука, будто – не зря ходила молва - эта ведьма обращалась в лань и за полночь уносилась в глухой лес на свой колдовской шабаш. Опытный военный, он сотни раз клялся, что непременно выведет дерзкую кокетку на чистую воду, что она будет молить его о пощаде и тогда - тогда она станет более сговорчивой и почтет за честь принимать его, капитана Монтадура, любезности. Конечно, упоминание короля вынуждало колебаться – ситуация, в которую они попали, была из ряда вон; без указаний вышестоящего руководства, капитан не был уверен, что его методы одобрят. Но король был далеко, а маркиза здесь – в его власти. И тем паче, что происходящее все больше и больше походило на ловушку, устроенную, возможно, самой мадам дю Плесси? – вокруг нее творилась дьявольщина, эта женщина сводила с ума всех и в первую очередь его самого. Какая бесовская сила заставила капитана Монтадура, разделившись с силами де Горма, оставив большую часть своих солдат позади, сопровождать мадам в Париж?

Капитан отступил на шаг и подавил жгучее желание смачно выругаться. Он бы с исступленной радостью ударил гордячку, сломил, подмял бы под себя грубой, несокрушимой силой своего грузного тела, но сцена стала привлекать внимание, а аббат де Ледигьер, бывший в двух шагах от них, посуровев, взялся за эфес. Монтадур еще помнил тот скверный эпизод, когда безродные плебеи - слуги маркизы - были готовы проткнуть его шпагой, и хотя сейчас в кругу солдат подобный поворот событий был маловероятен, капитан рассудил, что стоит слегка переменить тактику в свою пользу.

- Ну же, мадам, Вы не так меня поняли, - он оглянулся, подавая знак солдатам, и, горделиво выпятив грудь, украшенную золотым позументом, процедил. - Здесь командую я! Соизвольте пройти в карету! Добровольно. И молитесь – чтоб я не применил силу! – добавил капитан Монтадур в полголоса у самого уха маркизы, обжигая ее своим горячим зловонным дыханием.

По обеим сторонам от молодой женщины выросли два офицера, и ей ничего не оставалось, как подчиниться. В душе Анжелики клокотала буря, но время, совсем не игравшее ей на руку, вынуждало к противным ее натуре решениям. Ничего, позже маркиза еще сделает ответный ход.

- Аббат, прошу Вас, поспешите! – взмолилась она, проходя мимо молодого священника и наскоро пожимая его руку. - Отыщите Флоримона. И обязательно поезжайте в Плесси! – еле слышно, одними губами проговорила она.

Аббат де Ледигьер проводил Анжелику встревоженным взглядом, но мешкать не стал. Скоро его силуэт скрылся за деревьями - отъезду священника никто не препятствовал. Поначалу еще виднелся блуждающий огонек его походной лампы, но вскоре и этот бледный проблеск надежды растворился во тьме.

***

Капитан Монтадур был в бешенстве. Только что вернулся разведчик, отправленный вверх по дороге, и сообщил, что всюду кучками рассыпаны шайки безбожников, провинция оказалась зажата в стальных тисках неутихающих сражений под предводительством братьев Ламориньер, и двигаться дальше было бы безумием. Разрозненные группы озлобленных солдат, еще встречающиеся в этих местах, лишенные централизованного управления и поддержки столицы, отступали вглубь Пуату, оставляя за собой кровавый след ужасающих разрушений: пепелища на месте процветавших некогда деревень, изуродованные пытками трупы мужчин, тела женщин, истерзанных этим похотливым зверьем, безвинно загубленные дети. Окрестности представляли собой дикое унылое зрелище, но до сегодняшней ночи, капитан Монтадур был уверен, что удача на стороне королевских войск, на его стороне. Убежденность к тому же подкреплялась неожиданным смирением маркизы дю Плесси и предстоящей поездкой в Париж. Теперь, напротив, капитан во всем сомневался, и в первую очередь – в собственных силах, в горстке оставшихся с ним людей, в этой внушавшей непреодолимое желание женщине, которая в сгущавшихся сумерках, казалось, еще больше обретала колдовскую власть, да, теперь это настоящая ведьма. И пожар – так некстати – не давал покоя. Монтадур принял решение.

Все происходящее далее походило то ли на античную трагедию, то ли на комедии Мольера. Капитан яростно рычал, раздавая команды своим людям. Его огромный, в гротескной гримасе растянувшийся на раскрасневшемся одутловатом лице рот изрыгал скабрезные ругательства, знакомые Анжелике по парижскому дну. Драгуны в красных мундирах, обычно самодовольные, сейчас казались растерянными, как малые дети. Они с опаской поглядывали на командира, будто не желая ни на что решаться, и в глубине души надеялись, что если не выставляться и не спешить выполнять приказ, то им и вовсе не придется рисковать, - все само собой как-нибудь разрешится.

- Пошевеливайтесь, болваны! – ревел Монтадур. – Сколько можно повторять?! Так вас быстро расстреляют по одному, как жалких куропаток.

Вскоре организованная колонна галопом помчалась назад в сторону Плесси, туда, где все еще мелькало пламя пожара. Капитан Монтадур и несколько людей его личного сопровождения остались, чтобы разбить лагерь в лесу, карету решили бросить в зарослях у дороги.

***

Анжелика чувствовала, как ее душа с невыразимой тяжестью обрушивается в разверзшуюся бездну. Сгустившиеся сумерки сковали землю легкой пеленой первых заморозков, а в небе с поразительной ясностью сияли далекие огоньки звезд, и выглянула из растаявших перьев облаков пухлая луна. Стылая природа болезненной дрожью отдавалась в теле молодой женщины, она вся похолодела, и горло сдавил крик, который должен был прозвучать еще тогда, в первые мгновения, когда обнаружилась пропажа Флоримона, когда заметили пожар там, где некогда виднелся белый замок, крик, так и не сорвавшийся с губ. Сейчас Анжелика как никогда ощущала себя пленницей. И даже из гарема султана, ей чудилось, было проще вырваться, чем из этого вынужденного бездействия. Первые вспышки загоревшейся в ней решимости, стали утопать в предательской, сковывающей тело тревоге. И именно теперь, чтобы продолжать дышать, маркизе необходимо было движение.

Флипо, этот умелый воришка с Нового моста, ее верный слуга и друг, отсутствовал уже больше получаса. Во всеобщей суматохе Анжелика успела забыть о своём никогда не унывающем спутнике, как вдруг он сам неожиданно появился перед ней, тайком пробравшись к окну кареты, куда мадам дю Плесси под конвоем сопроводили двое.

- Сударыня маркиза, - послышалось из темноты, - Сударыня маркиза! Я все придумал! Доверьтесь мне!

- Но что ты за...? - начала было Анжелика, но Флипо уже исчез.

Теперь маркиза дю Плесси-Бельер, закутанная в плащ, сидела на тюфяке, любезно подготовленном для неё чуть в стороне в небольшом походном шатре, согреваясь у слабого пламени разведённого костра. Лагерь разбили в овраге у пещеры, образованной сплетениями массивных корней столетних дубов - здесь их будет нелегко обнаружить. Немного отогревшись, они загасят пламя, а поутру смогут присоединиться к войску де Горма. К тому времени сопротивление будет надломлено - капитан Монтадур дал четкие указания на этот счёт: не щадить никого, жечь без разбору!

Лагерь погрузился в сонную тишину. В низине пожухлые листья уже совсем отсырели и источали терпкий горький аромат, который обволакивал, словно маревом, и от которого мутилось в голове. Насмешливые тени выплясывали первобытный танец под неровное похрустывание костра, порождая неясные видения: очертания тонких пышных тканей, оплетавших фигуру сверху донизу, протяжный рокочущий гул минаретов, призывающих к утренней молитве, покой и нега под сводами розового дворца - тайное пристанище всех её чаяний, и снова томительная горечь на губах - животный запах двух сливающихся в порыве живительной страсти тел на остывающем песке, и голос утоленного желания - безжизненная тень, которой не суждено было явиться в этом мире.

Сладостный сон грубо оборвали волосатые мужские руки, словно горячими тисками сдавившие стан Анжелики, вновь опрокидывая ее в реальность и на убогое ложе. Реальность обдала оглушительным холодом её бесстыдно обнаженные плечи и грудь в лоскутах неловко разодранного корсажа. Кожа запомнила возмутительные, беспорядочные прикосновения потных, черных - в порохе, пальцев, мучительно возмущавших всю её чувственность. Тяжёлое, в винных парах, дыхание, одичавшего от животной страсти военного, обжигало неприкрытую плоть. Тщетно Анжелика силилась вырваться - те пленительные видения из её полусна были гнусно растоптаны этим мужланом, заменившим их грубой пошлостью нежеланных ласк с послевкусием боли и унижения. И никто не услышит, никто не придёт. А их яростная схватка все продолжалась, приближая неотвратимое…

Как вдруг - безмолвный прежде лес ожил, вмиг окрасившись сотнями звуков: мушкетными залпами, звоном бьющейся стали, криками разбуженных женщин, взрывами дьявольского хохота и хриплым сдавленным стоном, вырванным из стремительно наливающейся кровью глотки капитана Монтадура, пораженного сзади ударом верного клинка в руках друга - неожиданная помощь. Это был Флипо и пришедшая по его зову шайка отъявленных разбойников.


***

Флоримон уже несколько часов продирался сквозь густые заросли. Каждое движение отдавалось пронзительной болью в лодыжке, изрезанные мелкими царапинами руки саднило, тем сильнее, что он не выпускал эфес шпаги. Приключение начиналось совсем не так, как он ожидал. Конечно, юноша знал, что дорога будет долгой и, вероятно, не лишенной опасностей, - к этому он был готов и даже предвкушал. Как и любой мальчишка, он жаждал испытать себя, покорить собственные вершины и совершить подвиги. Юный граф де Пейрак, как Флоримон мысленно называл себя, больше не тревожился за мать, еще вспоминая утренний разговор в карете. Тогда он слукавил, но никакие муки совести не трогали его сердце.

- Так Вам ничего не угрожает? – с затаенной радостью спрашивал юноша.

- Уверяю тебя, нет, мой дорогой! – улыбалась Анжелика. – Король меня прощает, и совсем скоро все будет, как прежде.

Флоримон совсем не хотел, чтобы было, как прежде, но уточнять не стал.

- Мы приедем в Париж - как давно я там не была, - продолжала маркиза мечтательно, стараясь ни чувством, ни мыслью не разбередить тягостные сомнения. - Снова увидим прекрасный Версаль и его парки!

- Я очень рад, - вторил ей юноша, не разделявший энтузиазма.

Успокоенный, он мог отправляться собственной дорогой на поиски мечты, которую долгие годы вынашивал в своем пылком сердце. Однако столь беспрепятственно начавшемуся пути не суждено было выйти точно к цели.

Темно-зеленую палитру леса возмутили красно-оранжевые огни факелов, показавшиеся между деревьями, послышались истошные крики, женские и мужские, и - в ответ - раскатистый хохот хора десятков жутких голосов, эхом разлетавшихся по округе. Испуганная лошадь понесла, не разбирая дороги, и на всем скаку сбросив маленького всадника, умчалась прочь. Долгие минуты Флоримон, скатившись в сырую канаву, пролежал без сознания, с головой укрытый шапкой прелой листвы. И только это одно спасло его от неминуемой гибели.

Безумная вакханалия закончилась, и красные мундиры двинулись дальше – резать, жечь, насиловать, грабить, как саранча, истреблять все на своем пути.

Наконец очнувшись, юноша заметил, что мир погрузился во тьму. Теперь Флоримон был более осторожен, передвигался так тихо, чтобы не единым шорохом не выдать себя. Изодранная одежда липла к потному, утомленному телу, но он продолжал, почти на ощупь, идти вперед, цепляясь за скользкие, покрытые мхом стволы. То тут, то там ему попадались кровавые следы столкновений протестантов и королевских войск, пепелища на месте хижин и висельницы, устроенные на массивных ветвях величественных дубов. Над брошенными без причастия телами уже собиралось воронье. И юноша, сперва пораженный увиденным и цепеневший от ужаса, вскоре перестал замечать все новые и новые кошмары этой роковой ночи.

Так, шаг за шагом Флоримон достиг окрестностей Плесси, сама судьба направляла его туда, куда он уже не собирался возвращаться. Еще издалека он заметил, как замок окружает сплошное марево едкого дыма, и в этом удушливом тумане – мелькающие вдалеке языки пламени, и гомон отрывистых голосов. Он бросился туда, в самую гущу, пытаясь расслышать среди них хотя бы один знакомый - звонкий колокольчик детских криков. Но эта ночь должна была оборвать еще одну надежду.

***

Анжелика отрешенно следила за тем, как разбойники продолжали вскрывать и опустошать сундуки и шкатулки, счищать позолоту с немногочисленной мебели и деревянных деталей кареты, которую по частям приволокли с дороги, рвать на куски драгоценные ткани дорогих туалетов. Все это воскрешало в памяти те почти забытые дни ее пребывания в Нельской башне. Флипо не подвел. Возвращаясь из Парижа к своей хозяйке, он успел свести дружбу со многими головорезами, да и между разбойниками на всех дорогах Франции всегда существовал негласный кодекс. Кому как не отверженным сговориться между собой, особенно если в награду выпадет отменный улов из драгоценных камней, золота, серебра и красотки? Оставалось только определить, кому достанется маркиза.

Флипо виновато поглядывал на мадам, и хотя цель была достигнута – безжизненные тела драгунов свалили неподалеку, его госпоже все еще грозила опасность.

Анжелика вздрогнула, будто пробудившись ото сна, и яростно сжала виски ледяными пальцами. Уму непостижимо… Сегодня все ужасное, что могло случиться, случилось, как будто звезды сошлись в той странной, несчастливой последовательности, когда за любым поворотом неминуемо поджидает враг, как будто судьба вновь испытывает её на прочность. А ведь она уже неоднократно доказала, на что способна, будто бы мало ей приходилось бывать на краю пропасти и тонуть, каждый раз, выходя лишь обновленной из вод Стикса. Хватит. Она больше не позволит делить себя, как пирог на Богоявление.

В Анжелике, уже готовой принять любую судьбу, смирившейся и смирённой, вновь пробуждалась сила. Недавний мрачный эпизод – распростертое на ней тело насильника, окропившего своей поганой кровью её губы, заставил женщину возродиться к борьбе. Ещё не все кончено, думала она. Маркизе казалось, что она всего лишилась, что надежды нет, но вот она - свежим цветком распускалась в ее омертвевшей душе посреди прекрасного осеннего леса.

Маркиза дю Плесси-Бельер порывисто встала, плотнее запахнула плащ поверх красноречиво потрепанного платья и, горделиво выпрямившись, с достоинством королевы, преодолела то небольшое расстояние, что отделяло её от разбойничьего сброда. Перепуганные, растерявшиеся в конец слуги провожали госпожу внимательным взглядом. Только сейчас Анжелика заметила, что некоторые из них были ранены, другие навсегда смежили веки - события этой ночи и для них не прошли бесследно.

- Ты здесь главный? - маркиза уверенно обратилась к долговязому с подбитым глазом на рябом лице. Он был уже не совсем молод, но нарочитая худоба придавала его облику мальчишеские черты, а единственный здоровый глаз смотрел лукаво, в нем читалась многоопытность и смекалка.

- Смотря, что ты хочешь, красотка, - рот разбойника растянулся в улыбке, выставляя напоказ желтые гнилые зубы.

- То, что ты сможешь мне предложить, - с вызовом ответила Анжелика.

Другие бандиты, стоявшие чуть в стороне и наблюдавшие эту занимательную картину, взорвались диким хохотом.

- Эка, крошка! Не промах! - присвистнул коренастый коротышка с веснушчатым лицом.

- Да заткнись ты, дурень! - гаркнул первый и вновь обратился к маркизе. - Ну? Что надо? Никак, самой не терпится поразвлечься? - с издевкой добавил он. - Я знавал таких - бабы хоть куда - ух, огонь! Только и знай, искры летят!

Анжелика не дрогнула и с прежней невозмутимостью смотрела на разбойника. Этот безродный бродяга нисколько не пугал её, совсем недавно на море ей встречались отморозки похуже. Долговязый был бледной тенью пирата Д’Эскренвиля. Да и среди драгун короля бывали экземпляры опаснее и безжалостнее.

- Нет, - просто, с почти детской улыбкой ответила Анжелика. - Вы сопроводите меня домой.

Новый взрыв хохота сотряс воздух.

- Нашла рыцарей! Вы только послушайте! - искренне удивлялся разбойник. - Мы. Сопроводим. Даму. Домой! Соизволите подать свою ручку, мадам?

Бандит изобразил изящный поклон, действительно довольно галантный в данных обстоятельствах.

- Ну как? Хорош кавалер, мадам?

- Вполне, - без тени смущения, бойко ответила маркиза. - И среди придворных не часто встречаются такие таланты.

И под вызывающие свистки разбойников и бледные лица прислуги, Анжелика смело подала руку долговязому, который, не растерявшись, сжал её в своей немытой руке.

- И что же мы получим, если доставим тебя, крошка, домой? - с интересом прищурился разбойник.

- Все, что захотите забрать ценного в моем замке, - все ваше! Здесь, - объяснила мадам дю Плесси, - Лишь малая часть того, что ждёт вас там. И, конечно же, моя искренняя благодарность, господа! - с чувством добавила она.

- А не соврёшь? - задумчиво потёр подбородок долговязый. - Кругом люди короля, а мы не дураки, чтоб лезть в самое пекло. Нам бы по-тихому добраться к морю, да и дело с концом.

- Не совру! - обещала Анжелика. - Слово маркизы!

И ко всеобщему удивлению, знатная дама повторила привычный жест всех оборванцев Парижа, уже не раз спасавший ее жизнь, и сплюнула наземь.

- Слово маркизы... - одними губами повторила она для себя.

***

Тяжёлое солнце уже взошло над Плесси, когда Анжелика ступила за ворота своего замка в сопровождении таких же, как и она, измученных и потрепанных людей. Земля медленно остывала. Кое-где ещё догорали последние костры. Белый замок уныло смотрел темными глазницами пустых окон на почерневшем фасаде. Землю обагрила кровь. Потянувшиеся сюда с рассветом крестьяне помогали немногим выжившим убирать тела и тушить пожар. Со всех сторон звучали стоны боли, отчаяния и страха. Но ужас ночи отступал, освобождая место опустошающей тишине и монотонности однообразного, вечного как сама жизнь, труда: собрать по крупицам вещи, вырыть свежие могилы, предать тела земле.

В смятении Анжелика всматривалась в знакомые и незнакомые лица мертвецов. Красные мундиры перекликались с простой одеждой прислуги и крестьян. Бумазейные юбки замученных женщин слиплись от пролитой крови, всюду валялся скарб, бесполезное, отброшенное в сторону оружие и потерянная обувь без пары.

Маркиза много раз видела смерть и считала, что новых открытий уже не сделает, что, как это бывает со многими, она тоже очерствела, пережитые страдания сделали её безучастной к чужому горю. Но, напротив, душа Анжелики обрела небывалую глубину – словно открывались все новые грани, и самое страшное она еще не познала.

Со смесью боли и изумления женщина увидела среди убитых баронессу де Рамбур, чуть дальше - нескольких её детей. Так значит, в эту ночь соседи - дворяне-протестанты искали убежище в замке, оставленном без хозяйки. Лавьолет тоже был здесь - верный слуга Филиппа последовал за своим господином.

Анжелика прошла дальше, и крик ужаса разорвал скорбную тишину. Она не узнала свой собственный голос. Отдельно от всех, подбитой птицей на полу гостиной раскинулось безжизненное тело добродушной, суеверной Барбы. Милой, доброй Барбы.

Шарля-Анри нигде не было видно.

Оставив все дела, не замечая усталости, они поспешили обыскать весь замок, прочесали внутренний двор, спустились в погреба и подвалы, пробрались по подземному ходу. Кричали, звали, но тщетно. Малыша так и не нашли.

Во дворе послышался стук копыт - домой вернулась лошадь Флоримона без всадника.

[Odelle]

4. В Карибском котле

«Морской Орел» уже несколько месяцев курсировал по Карибскому морю. Путь через океан прошел в полной мере удовлетворительно, и даже бури будто бы обходили стороной. И с первыми сложностями Рескатор и его люди столкнулись лишь с приближением суши. Эта часть Атлантики напоминала муравейник, по которому сновали туда-сюда большие и малые суда, вооруженные до зубов. В этом многообразии флагов различного подданства самыми многочисленными были пиратские, что придавало путешествию вполне определенный антураж близкой опасности, и потому все члены команды были постоянно настороже, а марсовые не отрывали взгляда от горизонта.

Воды вблизи Барбадоса, вопреки ожиданиям, преодолели без происшествий и даже смогли сойти на берег и пополнить запасы пресной воды на одном из необитаемых островов. Однако дальнейший путь к Каракасу им преградило сразу несколько корсарских кораблей – английских каперов [1]. Удача и на этот раз не оставила Рескатора: приведя в действие все свое красноречие и несколько весомых аргументов в виде золота, серебра, бочек с порохом и обещания передать в пользу берегового братства Тортуги процент от захваченного в ходе планируемой кампании богатства, ему удалось договориться о свободном проходе, не вступая в бой.

Жоффрей де Пейрак, которому еще в юности довелось побывать в здешних широтах, теперь, вернувшись к карибским берегам зрелым мужчиной, испившим до дна и горести, и радости своей многогранной жизни, вновь убедился, что даже и сам воздух островов был другим. Многие лье и целая пропасть дней отделяли их судно от восточных сералей, окутанных ароматами сандала, мускуса и жасмина, белоснежных дворцов, где за резными ставнями гаремов скрывались пленительные одалиски в легких, как облако, одеждах, от берегов пустынных, степных, кипарисовых, изрезанных горами, увитых виноградными лозами. Воды же Карибского моря, усеянного островами и заливами, приобретали чистейший лазурный оттенок на фоне фантастических белоснежных песков, бурной тропической растительности и пышной мясистой зелени кокосовых пальм. Большая часть земли была не заселена, и лишь изредка между скал и кустарников в укромных бухтах виднелись треугольные соломенные верхушки хижин, выстроенных на длинных деревянных ножках-сваях, уходящих в шельф, - жилища местных индейских племен.

Здесь, под защитой труднодоступных ущелий и изрезанных каменистых берегов, бывший средиземноморский пират вновь превратился в увлечённого исследователя: при помощи команды мальтийских ныряльщиков он начал изучать морское дно и поднимать драгоценные грузы с затонувших кораблей, информацию о расположении которых собирал ещё в Старом Свете. Дни напролёт, а нередко и ночи, граф проводил в уединении за записями и чертежами. Временами к отцу присоединялся Кантор, и тогда они вместе коротали вечерние часы за картами местности и планами. Скоро на столе капитана стали появляться золотые и серебряные монеты, в том числе и незнакомые, целые слитки, медная, позолоченная и глиняная посуда, оружие, инкрустированное драгоценными камнями, и украшения: колье, серьги, перстни - тени из прошлой жизни тулузского дворянина.

Далеко была родная Франция, где Жоффрей де Пейрак оставил сына, своего первенца, чье детское личико в облаке черных волос он смутно припоминал и совершенно не мог представить сейчас в образе тринадцатилетнего сироты. Флоримон, маленький тулузский принц, который, едва поднявшись в своей колыбели, тянулся к изумрудам, рубинам и сапфирам, путался в длинные нити редчайшего жемчуга и с радостным смехом кувыркался в шелковых блестящих отрезах тканей из сундуков своей феи-матери.

Видения из прошлого с поразительной четкостью деталей вырисовывались перед мысленным взором графа. Он мог вспомнить многое: искусность выделки тканей, фасоны платьев, которые предпочитал на знатных француженках, яркий блеск изысканных драгоценностей, превосходнейшей огранки камни, произведения искусства, собранные со всех уголков мира, редчайшие экземпляры книг, и более всего – инструменты и аппараты, астрономические, физические, гидравлические устройства и модели. Все это Рескатор в той или иной степени вновь обрел на Средиземном море. И только лицо сына, беззаботная улыбка юной супруги и он сам в отражении большого зеркала в золотой оправе, перед которым она, Анжелика, крутилась, примеряя очередной роскошный наряд, казались ему теперь совершенно неправдоподобными. Невольные, давно похороненные воспоминания о юной графине де Пейрак сплелись с восхитительными чертами обнаженной Афродиты – такой Анжелика предстала перед ним в Кандии – и смутное чувство тупого бессилия вновь вонзило свои ядовитые зубы в сердце, в то время как разум и вся его натура яростно восставали против.

Может быть, именно потому граф де Пейрак, несмотря на предчувствия Кантора, решил, что менять планы в данной ситуации недопустимо. С его стороны это было бы ребячеством, за которое Рескатору – капитану и хозяину корабля – пришлось бы в очередной раз расплатиться. Ответственность перед людьми, которых он вел за собой, была велика, а море не прощало необдуманных поступков. То же касалось и другого ребенка Анжелики, о котором Жоффрей подспудно помнил. Но учитывая возраст и положение крестника короля, а также возмутительная нелепость вдруг возникшей идеи о долге, заставили графа окончательно отбросить любые мысли на этот счет.

Рассудив, что лучшего варианта не представится, Жоффрей перед отплытием в Новый Свет сделал остановку близ Марселя и дал указания одному из своих французских наемников разузнать о судьбе Флоримона де Морана и, если понадобится, привезти юношу к нему. У мальчика будет выбор. Сам же граф де Пейрак не мог позволить себе роскоши предаваться сантиментам и терзаниям. За горизонтом его, непобедимого Рескатора в непроницаемой маске, ждала новая жизнь и дело, которое он наметил.

***

Каракас - одинокий островок цивилизации, раскинувшийся ровными квадратами улочек у подножия гор, встретил капитана Жоффрея де Пейрака и его команду весёлым оживлением. Этот город, не боявшийся набегов пиратов, которые редко показывались у здешних берегов из-за особенностей ландшафта, а также хорошо вооружённых конкистадоров, ещё хранил в себе память о землетрясении [2], принесшем страшные разрушения несколько десятилетий назад. Лишь частично восстановленные улочки местами все еще покрывала известковая пыль и древесные опилки, и всюду сновали плотники, ремесленники, рыбаки, торговцы. Жизнь в Каракасе бурлила, переливаясь через край, и гудела непрерывным жужжанием быстрой и выразительной испанской речи.

Кантор во все глаза смотрел по сторонам. Он уже успел соскучиться по пестрому гвалту портовых городов и с радостью сопровождал отца.

Граф де Пейрак прибыл в таверну у рыночной площади на встречу с испанским скупщиком редкостей, уже успевшим прославиться как в Европе, так и в Новой Испании. И хотя заслуги его были несколько преувеличены, те и другие сходились в одном – дон Аурелио Перес человек поистине универсальный и едва ли было что-то на островах, чего бы он не знал.

Двое мужчин, раскланявшись, уселись в дальнем углу таверны, в то время как Кантор в сопровождении Абдуллы остался снаружи разглядывать разнообразные товары, которые были разложены тут же на каменных плитах, бочках, деревянных коробах и лавочках.

Дождавшись, когда миловидная черноокая испанка в простом крестьянском платье и пожелтевшем от времени переднике поставит перед посетителями вино, граф де Пейрак тут же перешёл к делу, в то время как дон Перес – мужчина лет пятидесяти с седыми прядями, тянувшимися от висков, – окинул красавицу весьма красноречивым взглядом.

- Вот, посмотрите, - изящным и вместе с тем небрежным жестом граф достал из темного бархатного мешочка, висевшего у него на поясе, несколько монет с необычной гравировкой и бросил на стол перед собой, привлекая внимание собеседника. Монеты с характерным звоном ударились о твёрдый деревянный массив. - Я принёс несколько экземпляров, чтобы Вы могли лично оценить.

Дон Аурелио подхватил одну монету кончиками пальцев и несколько мгновений внимательно разглядывал, вертел, проводил по ребристым бокам, царапал ногтем, сжимал, и, в конце концов, поднёс ко рту и попробовал на зуб.

Жоффрей де Пейрак, с учтивой внимательностью наблюдавший за действиями испанца, рассмеялся.

- Чистое золото, дон Перес, и притом, наивысшего качества. Я, признаюсь, и сам ожидал увидеть примеси, по крайней мере, серебра. Однако, как я уже сказал, это чистейший образец. А я владею достаточными познаниями в данной области, чтобы ручаться за свои слова. И можете не трудиться с магнитом, - небрежно добавил граф, заметив непроизвольный жест испанца. - Все физические и, кроме того, химические свойства соответствуют. Это не пирит. И других железистых примесей нет.

- Вижу, - мужчина пристально посмотрел на Пейрака. - Золото не здешнее. Наши рудники приносят хорошую, стабильную прибыль, но тут не знают столь чистой породы.

«Или достаточно хорошего способа ее извлечения», - отметил про себя граф.

- Я наслышан о Вас, как о знатоке индейского золота и, поскольку по всем признакам перед нами превосходный образец именно этого редчайшего творения, я предложил встретиться. - Жоффрей де Пейрак откинулся на спинку стула, его расслабленная поза, тем не менее, выражала уверенность. - Разумеется, я продам Вам значительную часть того, что мне удалось отыскать, - добавил граф. - Но, главным образом, меня интересует информация. И, конечно, Ваша добрая дружба, дон Перес.

- Чем же я могу быть полезен Вам, мой друг? - испанец сдержанно улыбнулся, скрывая любопытство под маской иронии.

- Уверен, что Вам уже приходилось встречать монеты или другие изделия из золота того же происхождения, - Жоффрей вёл беседу в спокойном дружелюбном тоне, и его хриплый голос, казалось, стал глуше на фоне характерного шума таверны. - Я организую экспедицию в глубь континента и рассчитываю попутно отыскать следы старых поселений инков, где, по легендам, сокрыто их наследие. У меня есть некоторые соображения и даже вполне убедительные данные на этот счёт.

- Должен заметить Вам, монсеньор, это безумие, - ровным голосом отметил скупщик. Он нисколько не был удивлён. Дону Аурелио часто приходилось слышать подобные смелые идеи от праздных мечтателей и азартных искателей сокровищ - пиратов разных мастей. Но сидевший напротив мужчина с отмеченным шрамами лицом не был ни тем, ни другим, и испанец, вопреки своим привычкам, доверился чувству непоколебимой уверенности, исходившей от этой личности.

Жоффрей де Пейрак кивнул:

- Да, все говорили, что Панама неприступна. И что же мы видим? Капитан Морган, как я слышал, осуществил невозможное. Я не поддерживаю его методы, по праву считая их сомнительными, но его дерзость мне по душе.

- И знаем, чем закончилась эта безумная авантюра, - парировал собеседник.

- Полагаю, он служил не тем повелителям. А они, в свою очередь, с легкостью жертвуют ферзями, если на кону корона [3]. И все же цели он достиг.

- А кому служите Вы? - наконец спросил дон Аурелио.

- Своим убеждениям, - ответил граф, возвращаясь к теме разговора. - И я убеждён, что перспективы, которые перед нами открываются, поистине безграничны.

Испанец взял монеты и, взвесив на ладони, поместил во внутренний карман камзола. Жоффрей не возражал.

- Упрямства Вам не занимать - мне это по вкусу, - мужчина усмехнулся. – Верно. Мне приходилось видеть так называемые «сокровища инков». И если Вы и правда окажетесь удачливым, то мне это только на руку.

- Рад, что мы друг друга поняли, - граф собирался было подробнее рассказать о предполагаемом маршруте, который разработал в ходе долгих разговоров с индейцами-проводниками, но его прервали. С улицы послышались крики, ругань и характерные звуки завязавшейся потасовки. Жоффрей выхватил саблю и поспешил туда, дон Аурелио - следом.

Открывшаяся картина, впрочем, оказалась не вполне ожидаемой: чуть в стороне от таверны, где была устроена каменная жаровня для копчения целых туш ягнятины и дикого кабана, разворачивалась драма. Печка представляла собой унылое зрелище: медная заслонка висела на единственной погнутой петле и из темного зева жаровни выглядывала одинокая нога опрокинутой с вертела баранины. Всюду валялись угли, разрозненные деревяшки и хворост для растопки. Среди этого беспорядка стояла ошарашенная девушка, что прислуживала в таверне, вся с ног до головы в печной золе, а перед ней звонким колокольчиком заливалась торжествующим смехом маленькая метиска в ярко-красной юбке. Ее несколько смуглое лицо будто излучало внутреннее сияние, а большие, с длинными ресницами глаза блестели озорными огоньками. Прибежавший на шум хозяин таверны разразился ругательствами и уже собирался побить негодяйку, разворотившую жаровню.

- Что ты тут устроила, девка?! – гудел он. – Совсем сдурела? Ну я тебе сейчас покажу!

- Эй, старик, держи свои жирные руки подальше от нашей подружки! - на помощь метиске подоспели двое – оба с саблями, оба на вид самые настоящие разбойники. Третий из их компании, воспользовавшись суматохой, сгреб подчистую все серебряные изделия, выставленные на продажу в одной из лавок, но был застигнут врасплох лавочником, и между ними завязалась драка. Зеваки разрывались между двумя сценами.

Хозяин таверны тем временем не сдавался, он схватил мушкет и направил на пиратов, но отсыревший порох никак не хотел разжигаться.

- Папаша, ты это брось, - расхохотался один и двинулся на него. - Пока ты тут возишься, я тебя мигом саблей изрублю в капусту.

Сопровождаемое непрерывным, гортанным лаем хозяйского пса действо быстро развивалось. Окончательно взбешённая собака сорвалась с цепи и на лету вцепилась в руку пирата своей огромной пастью, стремясь защитить хозяина. Мужчина взревел и оттолкнул животное, но мощная челюсть с диким рычанием лишь сильнее сминала ткани, глубоко вонзаясь в окровавленную плоть. Тогда второй пират в попытке спасти друга зарядил свой пистолет, но достичь цели так и не смог. Из толпы вдруг выскочил светловолосый мальчишка - это был Кантор - и резко дернул руку стрелявшего, отчего пуля вонзилась точно в левую ногу первому пирату. Собака была спасена, и, от страха разомкнув пасть, бросилась наутёк. Израненный разбойник свалился наземь, стараясь здоровой рукой зажать рану, и, расточая яростные ругательства, припомнил всех демонов преисподней. Второй пират, пунцовый от злости, схватил мальчишку за плечо и с силой тряхнул:

- Черт подери! Ух, ты у меня попляшешь, паршивец!

Но не успел он привести в исполнение свои угрозы, как перед ним выросла чёрная, как ночь, фигура Абдуллы с сияющей в лучах полуденного солнца саблей, с другой стороны размеренной ровной поступью приблизился Жоффрей де Пейрак в маске Рескатора и жестом приказал темнокожему слуге не двигаться.

- Монсеньор, - с безукоризненной любезностью обратился к пирату граф. - Мне кажется, еще не настало подходящее время для танцев. Впрочем, коль скоро Вы настаиваете, я мог бы лично преподать Вам несколько уроков, - его темные глаза в прорезях маски блеснули недобрым огоньком.

Прекрасная метиска больше не смеялась, как нашкодившая девчушка, она спряталась за спину приятеля, но, нисколько не сожалея о своем поведении, все еще с любопытством поглядывала на новых участников сцены и в особенности на высокого мужчину в черном, от которого волнами исходила непоколебимая сила. Сразу было видно, что с ним шутки плохи, и девушка инстинктивно сделала шаг назад, чем тут же обратила на себя внимание.

- А ты, далеко ли собрались, красавица? – мимоходом бросил Пейрак, не отрывая пристального взгляда от противника, который уже выпустил Кантора из своих цепких пальцев и судорожно соображал, как выступит в одиночку с двумя сильными противниками. – Не хочешь полюбоваться финалом столько искусно разыгранной тобой комедии? Да и приятель твой, судя по всему, не отказался бы от целебного прикосновения нежных ручек, – он небрежно кивнул в сторону корчащегося от боли пирата, которому, однако, удалось перетянуть конечности выше ран и кое-как замедлить кровопотерю.

На другом конце улицы шум не прекращался, хотя схватка между лавочником и третьим пиратом уже закончилась, подавленная подоспевшими военными-наемниками. Теперь незадачливый воришка, связанный по рукам и ногам под бдительной охраной двух значительного вида испанцев в железных латах, предстал перед разгневанной толпой, норовившей совершить над пиратом собственный суд. И лишь когда капитан дон Хуан Фернандес, прорезая холодным металлическим взглядом все окружающее пространство, направился в сторону таверны, люди, повинуясь порыву, расступились.

- Дон Хуан Фернандес, а вот и Вы, – поприветствовал дон Аурелио. – А я как раз вспоминал о Вас, когда мы с моим любезным другом - мессиром Пейраком - обсуждали дела.

Дон Перес прекрасно знал, что в этот час пиратские стычки в обычно спокойном Каракасе – ни к чему, он воспользовался давним знакомством с капитаном Фернандесом, чтобы успешно замять ситуацию, пока слухи не дошли до губернатора и его постоянной гвардии.

Жоффрей, здраво оценив положение и убедившись, что Абдулла с Кантором скрылись под козырьком соседнего здания, вернул оружие в ножны и направился к испанцу-скупщику.

- Приветствую, - обратился он к капитану Фернандесу.

- Возвращаясь к нашему делу, - авторитетно заметил дон Перес, увлекая за собой собеседников. – Вероятно, я мог бы посоветовать Вам надежных, проверенных людей для Вашей экспедиции, - он со значением посмотрел на капитана.

- Эй, а как же…? – хозяин таверны рассеянно озирался по сторонам. Он вновь было намеревался накинуться на метиску, но граф де Пейрак остановил его, положив руку на плечо.

- Вам за хлопоты, - пропустив своих собеседников в двери таверны, Жоффрей задержался и кинул целый мешочек монет старику и в добавок - крупное кольцо с рубином для девушки, которая по-прежнему с досадой оттирала щеки от золы. – И оставьте ее, - граф окинул взглядом маленькую проказницу. - Это прелестное, но глупое создание не ведает, что творит.

Постепенно улица начала возвращаться к привычной жизни. Зеваки разошлись. Отмщённый лавочник собирал свои пожитки и кое-как чинил поломанную лавку. Чудом избежавший незавидной участи пират помогал своему раненному товарищу подняться.

В этот момент на площади показался еще один персонаж – чуть полноватый приземистый мужчина средних лет. Его лицо сияло довольством и оптимизмом: ему только что удалось заключить выгодную сделку с видным местным купцом – теперь не придется всякий раз отбиваться от встречных испанских кораблей, ведь он – капитан «Бесстрашного» - потерял уже значительную часть своих людей и боеприпасов в этих сражениях, особенно теперь, когда флотилия Моргана распалась после сражения в Панаме и вооруженные одиночки буквально заполонили Карибское море в поисках легкой добычи. Флибустьер Жиль Ван Рейк – француз, выходец из Дюнкерка – уже представлял, как выпьет рому в обществе красотки-испанки из местной таверны, как вдруг ему в глаза, словно быку на корриде, бросилась ярко-красная тень юбки его собственной любовницы.

- Инес?! – со смесью удивления и досады воскликнул Ван Рейк. – А ты тут как оказалась? Вы же должны были ждать на острове!

Инес – так звали проказницу-метиску - недовольно вскинула голову, разметав пышную копну иссиня-чёрных волос по плечам, и упрямо надула губы, делая вид, что ничего не замечает. От веселого настроения, вызванного недавним триумфом над соперницей, ничего не осталось. Злоба и раздражение заполнили все ее существо, и в диком, необузданном желании отомстить она кинулась на шею загадочному и волнующему мужчине в маске, который одновременно и подтрунивал над ней, и был так любезен и снисходителен к ее женским шалостям. Она прильнула к его губам в неожиданном, страстном поцелуе, и Жоффрей де Пейрак привычным движением умелых рук обхватил девушку за тонкую талию.

---------------
[1] Каперы - частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства использовали вооруженное судно (также называемое капером, приватиром или корсаром) с целью захвата торговых кораблей неприятеля (а иногда и судов нейтральных держав).

[2] В 1641 году Каракас потрясло сильное землетрясение, фактически разрушившее город. Реконструкция была медленной и трудоемкой, многие из крупных зданий были восстановлены лишь через несколько десятилетий.

[3] После того, как в феврале 1671 года (тот же год, когда Жоффрей де Пейрак попадает на Карибы) капитан Генри Морган - пират на службе короля Англии - покидает побеждённую Панаму и возвращается на Ямайку, где его заключают под стражу и переправляют в Англию на королевский суд. На момент взятия Панамы между Англией и Испанией заключён мир, и некогда верноподданный, становиться изменником, которого, по мнению современников, ждёт виселица.

[Odelle]

5. Из огня да в полымя

Шарль-Анри сжался в клубочек и, поежившись под теплым шерстяным одеялом, медленно приоткрыл еще затуманенные дремой глаза и, тут же сощурившись – свет от свечи ударил прямо в лицо, вновь смежил припухшие веки и будто бы опять провалился в сон.

- Пора просыпаться, малыш! - встревоженно шептала Барба, продолжая тормошить мальчика. – Нужно вставать, мой воробышек! Скорее-скорее!

Служанка уже откинула в сторону одеяло и наскоро натягивала на него костюмчик поверх ночной сорочки. Было совсем холодно от цепкого осеннего ветра, завывавшего в щелях оконной рамы, и ледяных, дрожащих рук Барбы, скользивших по пухлой поверхности чувствительной детской кожи.

- Уже утро, Барба? – лепетал сонный Шарль-Анри. – Мы идем гулять?

Но женщина его не слышала, она, как заклинание, повторяла:

- Скорее-скорее, мой птенчик! Скорее-скорее!

И хотя маленькое тельце еще не слушалось, и, силясь проснуться, Шарль-Анри сжимал и разжимал белые кулачки, упрямо морщил нос и хмурил золотистые брови, он, однако, дал себя одеть и обуть и через несколько минут, спотыкаясь и запутываясь в собственных ботиночках, ступил вместе с Барбой за порог комнаты.

В коридорах стоял непривычный шум и оживление, и малыш было обрадовался, решив, что вернулся Флоримон, - ведь только, когда они играли вместе, все гудело и взрывалось, и взрослые смеялись, позабыв о своей обычной угрюмости. Но вскоре он понял, что никто не радовался, и суета была неправильная и пугающая. Тогда и сам мальчик в нерешительности замер и попятился назад в детскую, дрожа от страшных криков, звона бьющейся посуды и треска раздираемой мебели, доносившихся снизу.

Слуги проносились мимо с выражением тупого ужаса на лицах, скользили по маленькому господину невидящим взглядом и исчезали где-то на лестницах.

Спрятаться. Забиться в темный, тёплый угол, будто зверёк, где его никто и никогда не найдёт. И ждать, пока придёт мама.

- Мама, - жалобно позвал Шарль-Анри и уже бросился бежать со всех ног, как сильные, полные руки Барбы подхватили его, с исступленной нежностью прижали к пышной груди, так, что малышу нечем было дышать, и понесли вниз, по чёрным лестницам, мимо пёстрого хоровода тел и дымных залпов мушкетов.

- В погреб, Барба, быстро! - перед ними вырос Лавьолет со шпагой наперевес. – К тайному ходу, а я их задержу.

Они снова бежали. Весь замок сотрясался и плыл перед глазами, а упрямый, едкий дым резал нос и горло, не давая вдохнуть. Из груди Барбы рвались тяжелые хрипы, а Шарль-Анри все выскальзывал из ее влажных от пота объятий, и она вновь и вновь притягивала его к себе непослушными, одеревеневшими от чрезмерных усилий руками.

«Только бы успеть, только бы спасти малыша». Сознание женщины всецело охватила одна лихорадочная мысль, не оставлявшая ее с тех пор, как драгуны во главе с капитаном де Гормом прорвались в замок, разыскивая проклятых гугенотов - де Рамбуров, тех из них, что остались в живых после осады их собственного замка и пришли просить защиты у маркизы дю Плесси-Бельер. Слуги мадам не могли прогнать беспомощную беременную женщину с целым выводком детей, тем более, зная о той поддержке, что оказывала знатным соседям их госпожа. Люди маркизы никак не предвидели, что драгуны короля станут осаждать замок и искать предателей здесь. Им было неизвестно, что капитан де Горм получил от пойманных и замученных гугенотов некоторые сведения об участии мадам дю Плесси в судьбе еретиков.

Барба лично хлопотала вокруг замерзших детей баронессы де Рамбур: укутывала шалями и накидками и подносила теплое питье. Тем не менее, теперь она вовсе позабыла о несчастных, оставленных в гостиной на растерзание солдатам, и, превозмогая собственный страх, спешила к единственной двери, за которой их ожидало спасение.

Но когда заветная цель была уже за поворотом, дорогу обезумевшей от ужаса женщине преградили двое свирепого вида военных. Их раскрасневшиеся, озверевшие от неутолимой жажды крови лица показались Шарлю-Анри гримасами демонов и лесных монстров, и он зажмурился, едва сдерживая бессильные слезы, предательски катившиеся по щекам, и лишь потому ничего не видел, но почувствовал, как его придавило опрокинутым наземь, массивным телом Барбы, которая на последнем издыхании твердила:

- Спасены, спасены…

Когда же Шарль-Анри распахнул глаза и дернулся, стараясь выбраться из своей западни, подоспевший Лавьолет, проткнув шпагой одного из драгун, застигнутого врасплох, и ранив другого в бок, уже склонился над бездыханной Барбой и освободил из-под нее малыша, ушибленного, с неловко вывернутой ножкой.

С ребенком на руках Лавьолет ворвался в погреб, но успел лишь втиснуть мальчика в нишу в стене, наполовину прикрытую бочками и пыльной мешковиной. За ними, пошатываясь и тяжело дыша, ввалился разъяренный солдат, зажимавший рану свободной от кинжала рукой.

- Беги, не оглядываясь, - шепнул Лавьолет бледному, перепуганному мальчику и с криками кинулся на противника, вытолкнув его за собой в коридор.

И Шарль-Анри бежал по длинному и узкому проходу, неуклюже переставляя больную ножку по скользкому каменистому полу, и не видел, как, пораженный кинжалом в самое сердце, упал Лавьолет и как торжественно блеснули глаза драгуна прежде, чем силы оставили его, и сам он рухнул следом.

Казалось, тоннелю не будет конца. Его своды то становились уже, то расширялись до размеров небольших галерей, при этом, в отсутствие источников света, темнота все сгущалась, и малыш то спотыкался, то натыкался на стены, передвигаясь все больше наощупь, а потом и вовсе ползком – первое оцепенение прошло, и распухшая нога сильно болела и перестала слушаться.

- Мама? - несмело спросил Шарль-Анри, которому послышались чьи-то шаги. Но никого не было, и только эхо многократно повторило: «Мама-мама-мааа… Ааа…». И эти страшные раскатистые завывания заставили мальчика, несмотря на боль, идти вперед из этого мрака.

Еще не рассвело, когда малыш Шарль-Анри выбрался из потайного хода посреди леса. Никем не замеченный, он крошечной тенью прополз между большими валунами и, найдя укромную пещерку – брошенное логово какого-то зверя, плотно зажатую массивными стволами срастающихся у основания дубов, забился в нее, инстинктивно зарывшись в сухие листья. Мальчик неуклюже поджал под себя больную ножку и, больше не сдерживая слезы и попеременно всхлипывая от страха и усталости, уснул изнеможенный.

***

- Эй, Лысая Башка, погляди-ка, что за подарочек нас тут дожидается! - дородный мужчина с редкими сальными волосами, перетянутыми платком на пиратский манер, склонился к земле и что-то разглядывал среди грязи и пожухлой листвы.

- Ну? Что у тебя там? - недовольно проворчал уставший и голодный коротышка, который, впрочем, совсем не был лысым, а даже, напротив, обладал вполне внушительной гривой немытых волос и такими же пышными усами и бородой.

Пират - так звали первого разбойника - расплылся в довольной ухмылке и ловко вытащил из укрытия босого, перепачканного Шарля-Анри в промокшей, потертой одежде. Разбуженный малыш начал вырываться из рук и яростно бить мужчину маленькими кулачками, звонко завывая:

- Пустите, пустите меня! Пу-у-сти-ите-е!

- Тише, пацан, замолчи! Мы тебя к мамаше отведем, - кинул Пират и плотнее перехватил извивающегося ребёнка, пережав вывернутую ножку. От резкой боли мальчик снова вскрикнул, но упоминание матери возымело эффект, и, наконец, он затих и перестал вертеться, но все ещё обиженно всхлипывал. - Вот так-то лучше!

- Ага, и к отцу, - хохотнул второй. - Ты чего это удумал, папаша? Черт нас живьём проглотит, если не принесём награбленное, а из черепушки сделает ночной горшок. Из твоей, - добавил он. - Уж я ему так и скажу, что у тебя дырка вместо башки - запрятал золото в канаву и забыл, в какую, болван.

- Ничего я не забыл, - огрызнулся Пират. - Точно говорю - оно где-то здесь!

- Да мы уже с час тут крутимся, всю землю вспахали, как чертовы землеройки, а твоего «клада» все нет, корсар недоделанный!

«Вот напасть! - думал Лысая Башка, - А ведь все так удачно начиналось». Сначала появился этот проныра Флипо с целыми горами добра, потом - его маркиза с ещё более заманчивым предложением. И вот они уже тащатся ночью через лес в самое пекло, чудом избегают новых нежелательных встреч с солдатами. Будто бы не они едва спаслись от тюрьмы, виселицы и собачьей смерти на галерах. И что ж? Попадают на бойню, где и взять-то толком нечего: все и без них выгребли да разнесли. А ведь он говорил Черту: «Нечего ей верить. Решила избавиться от надоевшего любовника - вот сказки и рассказывает. Такие врут, как дышат». Хорошо еще, что самим удалось сделать ноги.

- Что у вас здесь за вой? – к двум приятелям приближался тот самый Черт – главный в их шайке – с подбитым глазом и худым, серым лицом, а следом - все остальные, и, наконец, колонну замыкал совсем еще молодой рыжеволосый парень, горделиво ведя под уздцы
приземистую кобылу, впряженную в небольшую телегу. Из владений маркизы они все же возвращались не с пустыми руками.

- С паршивой овцы хоть шерсти клок, - пробубнил Лысая Башка, косясь на лошадь с повозкой, где под грязной, изодранной тряпкой угадывались съестные припасы и часть награбленной добычи.

- Да вот, мальчугана нашли, - начал объяснять Пират заплетающимся от волнения языком. – Смотрю, лежит. Ну, я и подумал…

- Ты чего несешь, малохольный? - перебил стоявший ближе всего к Черту головорез, потрясая дубиной. – А что за тобой должок, не подумал? Где все добро? Куда подевал? Ну, держись, скотина!

И не дожидаясь ответа, он кинулся на Пирата, который, несмотря на внушительные размеры, был значительно слабее противника, и стал яростно трясти его и колотить.

Шарль-Анри, едва не зажатый между двумя дерущимися, все же выскользнул из расцепленных рук разбойника и, увернувшись из-под плеча нападавшего, шустро отполз в сторону, вжался в выпуклые корни соседнего дерева, спрятался за массивным стволом и затаился, словно испуганная мышка.

- Эй, полегче, - наконец, вмешался Черт, вдоволь насладившись схваткой. Предпочитая вершить суд чужими руками, он иногда мог так посмотреть и вложить в свои слова такую силу, что любой понимал - с ним лучше не связываться. При этом по натуре, он был человеком вовсе не разговорчивым и создавал обманчивое впечатление тщедушности, и именно природной смекалкой и изощренностью ума заработал свое прозвище.

- Хватит! – примирительно добавил он. – Выпустили пар - и будет. Мне до вашей добычи дела нет, - одноглазый внимательно окинул всех троих взглядом и рассмеялся. – То была Ваша доля? Ваша. Не уследили – на Черта не пеняйте. А мальчишку тащите сюда - в Ля Рошели всяко можно сбыть по хорошей цене. Там братец мой подсобит - гугеноты свое дело знают.

Пират, кряхтя и стирая рукавом кровь, струящуюся из носа, сплюнул на землю выбитые зубы и поплелся к Шарлю-Анри, который все еще испуганно цеплялся за ствол дуба. Лысая Башка, бормоча под нос ругательства, двинулся следом, и вскоре они бросили на дно телеги ловко обвитого веревками малыша с заткнутым тряпкой ртом.

- Братец? – с интересом спросил парнишка с кобылой. – Черт, так ты, что ль, еретик?

- Тьфу ты, - сплюнул долговязый и двинулся с места. - Да хоть сам рогатый - тебе-то что?

- Рогатый - это точно… - хохотнул самый беззаботный из всех коротышка, и разбойники поспешили подальше из этих проклятых мест.

Они не знали, что в этот час за ними наблюдал, забравшись на дерево, Флоримон де Пейрак.

***

Во всем теле молодой женщины чувствовалась легкость, будто на нее снизошла небесная благодать. Пространство вокруг, бесконечно отражаясь в десятках зеркал, излучало ослепительный свет. А в золоченых сводах потолка резвились на вольном просторе масштабных фресок голенькие ангелочки и шаловливые нимфы в воздушных одеждах. Анжелика была в Версале. И о, как он был прекрасен!

Эта легкость живительной силой наполнила маркизу дю Плесси-Бельер, когда, медленно и горделиво пройдя по знакомой галерее под пристальными взглядами придворных, смутно напоминавшими ей о невольничьих рынках Кандии, она остановилась и смогла рассмотреть строгое, величественное лицо монарха и его вытянутый силуэт в кроваво-красном бархатном камзоле, отороченном белоснежными кружевами тончайшей работы.

И хотя от венценосной фигуры мужчины веяло холодной недосягаемостью, от которой маркизу бросало в дрожь, она невольно улыбнулась от радости нахлынувших воспоминаний, и от обезоруживающей красоты дворца, и, главным образом, от того ореола определенности и защищенности, которым окутывал ее, словно мягким одеялом, образ короля, пусть все еще сердитого и требующего отмщения, но уже готового раскрыть перед Анжеликой свои объятия и даровать прощение. И эта минутная вспышка, озарившая весь зал сиянием ее совершенной, обретшей новые краски красоты, придала женщине решимости и отрезала пути к отступлению. Она была опьянена этим разительным контрастом между мрачной безысходностью долгих месяцев, прожитых в осознании поражения, и величием жизни, которая даже здесь, среди искусственных, гротескных лиц придворных, всюду разбрасывала свои ростки. И сама Анжелика была подобна этому ростку.

Потому любые, даже самые тягостные и унизительные процедуры, предписанные маркизе протоколом, не оставили ни малейшего следа в ее облике. Напротив, она была так невозмутимо прекрасна, когда склонялась перед королем и повторяла фразы вассальной клятвы, что и самому монарху, и всем собравшимся казалось, будто не ей благоволит солнце, а она сама освещает его путь своим редким, мистическим сиянием.

- Вы ее видели? Какая осанка! – заинтересованно шептались одни.

- Ничего особенного! – парировали другие, но, тем не менее, отмечали, что женщина, имевшая столь поразительно влияние на настроение короля, заслуживала должного внимания и, потому с любопытством следили за тем, как маркиза дю Плесси, с позволения монарха, вновь делала первые шаги при версальском дворе.

- А цвет кожи? – с жаром продолжала начатый ранее разговор мадам де Суассон. - Будто метиска! И никакими белилами не скрыть подобный конфуз. Что подумает король?

- Совершенно верно, моя дорогая, - соглашалась Атенаис де Монтеспан. В ее нарочитой небрежности скрывалось раздражение, и она едва сдерживалась, чтобы не сломать веер, который нещадно сжимала в руках. - Но стоит ли удивляться? Маркиза дю Плесси никогда не отличалась утонченностью манер. Впрочем, я уверена, что на Средиземном море и такая красота пользовалась популярностью у варваров.

- Ммм... - мечтательная улыбка графини скрылась за тонкой вуалью раскрытого веера. - Однако, Атенаис, заметьте, некоторые «варварские» обычаи уже проникли и в стены Версаля. Не ровен час, как все мы будем подставлять лица солнцу с тем же усердием.

- Это не продлится долго, будьте уверены, - отрезала маркиза, одарив собеседницу ослепительной улыбкой. И та в ответ понимающе кивнула.

- И все же это занимательно, - Олимпия де Суассон поискала глазами господина де Бретея и, распрощавшись с подругой, которая как раз отвлеклась на бледную герцогиню де Лавальер, натянула обольстительнейшую из улыбок и примкнула к кружку маркиза, надеясь услышать новые пикантные подробности о мадам дю Плесси, которая сегодня прямо или косвенно фигурировала в каждом разговоре.

Анжелика, угадывавшая на устах придворных своё имя и отвечавшая на взгляды то легким кивком головы, то обезоруживающей полуулыбкой, держалась в стороне. Чтобы скрасить тревожное ожидание, она предпочла компанию месье Кольбера и месье де Лувуа. Мужчины спорили о предстоящих военных кампаниях, связанных с ними затратах и проблемах картографии, давно занимавших министра финансов. И хотя сейчас политика меньше всего интересовала молодую женщину, она привычно поддерживала беседу, но несколько рассеяно - мадам дю Плесси преследовало навязчивое ощущение, будто она забыла что-то важное…

Первое беззаботное восприятие Версаля постепенно померкло, сменившись сомнением в реальности происходящего. Знакомые и незнакомые лица проносились перед маркизой пёстрым хороводом: мадам де Савинье, Луиза де Лавальер, де Бретей, де Солиньяк, де Лаваль, великая мадемуазель де Монпансье... От многократно повторявшихся приветствий и светских любезностей у Анжелики начиналась мигрень, и она нетерпеливо теребила кружева на подоле платья, рассчитывая во время королевского ужина незаметно покинуть двор.

Но вскоре ее и без того слабая надежда вернуться в Париж растаяла - на одной из боковых лестниц маркизу дю Плесси догнал Бонтан, камердинер Людовика XIV, и сообщил, что ей не надлежит уезжать до особого распоряжения Его Величества. Хрустальная мышеловка защелкнулась, не давая своей добыче ни единого шанса вырваться.

Зародившаяся тревога лишь усилилась, когда роскошные галереи, и салон Дианы, где еще совсем недавно отчетливо различались звуки игры на бильярде и рукоплескания дам, стали погружаться в сонную полутьму. И хотя в отдельных концах дворца все еще бурлила своя тайная жизнь, «парадный» Версаль, окутанный ночным мраком, пробуждал неясное чувство опасности.

Вернувшись в свои апартаменты, Анжелика с изумлением признала, что этот бесконечный день отнял у нее все силы. В тонком серебре зеркал ей виделись зыбучие пески Марокко и каменистые обрывы гор Риф, и представлялось, что яд от укуса змеи все еще бежит по венам – или, может, ее снова пытались отравить? Разве теперь она смогла бы распознать интригу или стать ее соучастницей? Как далека она была от этого привычного придворного досуга.

Маркизе вдруг вспомнился короткий, брошенный вскользь взгляд короля Франции в конце церемонии - выжидающий взгляд тигра, готового броситься на свою жертву. Анжелика уже видела, как огромные, когтистые лапы дикого зверя яростно вонзаются в ее плоть, и от этого образа тошнота подступила к горлу. На этот раз ей уже не спастись…

Молодая женщина потеряла всякую последовательность событий, все они казались отрывистыми эпизодами, беспорядочно сменявшими друг друга. Время будто ускорило свой бег.

Вот ее одинокую, темную гостиную вдруг пронзил яркий пламень свечи, и в проеме показался силуэт Бонтана. Словно во сне, она покорно проследовала за ним в малый кабинет короля. Властный голос его едва контролируемой страсти так мучительно контрастировал с иступленной нежностью, лишавшей Анжелику воли. В череде каких-то незапоминающихся слов она слышала только:

- Красавица моя, мое возлюбленное дитя! Вот и Вы. Вы пришли.

- Да, сир, но… - едва шептала она и больше не находила аргументов. Нечто похожее маркиза дю Плесси не раз испытывала на Востоке, когда после иссушающей дневной жары на Мекнес спускался вечер и тяжелые ароматы благовоний, разлитые в воздухе, вместе с терпкими травяными настойками расслабляли разум и тело.

Тщетно маркиза пыталась вырваться из оцепенения - подобно искусному заклинателю змей, король уверенными движениями поочередно освободил ее от всех деталей одежды и, страстно прильнув губами к пульсирующей венке на соблазнительной шее, стал покрывать плечи и грудь Анжелики жадными поцелуями. Руки изучали ее податливое тело, сжимали желанные формы и то умоляли, то требовали повиновения. И не способная больше сопротивляться этой необузданной силе желания, разрушающей на своем пути все препятствия, молодая женщина все яростнее отвечала на умелые ласки. И когда предательский стон распаленного сладострастия сорвался с ее потрескавшихся от жарких поцелуев губ, она с восторгом и ужасом осознала, что оказалась распростертой на белоснежных простынях и что сильное, гибкое мужское тело, удерживая и направляя, проникает в ее податливую плоть.

Анжелика резко дернулась - волнующее наваждение прошло. И как утопающий в последнем порыве спастись хватается за соломинку, она сжала в слабой ладони холодную и твердую рукоятку кинжала, намереваясь уже в следующее мгновение вонзить его в спину августейшему любовнику…

***

Молодая женщина, разбуженная шумом со двора, подскочила в своей постели. Тонкая батистовая сорочка липла к влажному, еще дрожащему, будто в лихорадке, телу, в то время как разум любезно твердил: «Это был сон, только сон». Но интуиция подсказывала, что подобная трагедия была вполне в духе ее жизни. Сердце бешено колотилось, никак не желая восстанавливать привычный ритм.

Анжелика, которую сон сморил только к рассвету, медленно приходила в себя. Окидывая взглядом комнату своего покойного мужа Филиппа, единственную, что смогли быстро привести в порядок, и где она провела эту и все предыдущие ночи, маркиза постепенно вспоминала события последней недели и свою неизлечимую боль – пропавших детей.

Прошло уже семь дней. Шарля-Анри так и не нашли, и женщина все отчаяннее отбрасывала навязчивые образы малыша, всеми покинутого в непролазной болотистой глуши, безжизненно склонившего свою белокурую головку. И поиски не прекращались ни на день, и она сама часами бродила по отсыревшему лесу и звала сына. От Флоримона тоже не было вестей, и хотя возвращение его лошади стало очередным ударом, Анжелика в душе верила, что он, всегда удачливый, и теперь непременно достигнет своей цели.

- Он отправился в Америку, - с напускной уверенностью сказала маркиза Мальбрану, когда тот успокаивал истощенную, испуганную лошадь. – Дайте-ка вспомнить, о чем мы говорили… Море Мрака, Атлантический океан. О, Мальбран, он совсем как Жослен! – маркиза вспомнила брата и покачала головой.

«Совсем как Жоффрей», - память услужливо подкинула любимое имя.

Надежда не покидала мадам дю Плесси. Однако время шло, а аббат де Ледигьер также не появлялся. И страшнее всего среди развалин замка и опустошения еще агонизирующей провинции было бездействие, вынужденная покорность судьбе. И деятельная Анжелика бросила все силы на восстановление того немногого, что еще было ей подвластно.

Вспомнив уроки, полученные во Дворе Чудес и в пещере Мелюзины, она сама лечила раненых и делала перевязки, руководила оставшимися в живых людьми, чтобы привести в порядок уцелевшую мебель и еще пригодные для жизни покои замка, который принял часть обездоленных крестьян-католиков, лишенных крова наравне с гугенотами. Самой же тяжелой оказалась ситуация с провизией - разграбленные погреба и опустошенные сельскохозяйственные угодья на фоне приближающейся зимы грозили всем голодом и болезнями. После того, как разбойники получили обещанную долю вместе с телегой и лошадью и, наконец, покинули замок, маркизе дю Плесси пришлось серьезно подумать над тем, как обеспечить себя и своих людей на случай, если блокада провинции затянется. На первое время еды хватало, но вопрос все же оставался открытым.

Несмотря на то, что войска де Горма и Монтадура потеряли обоих командиров, а оставшиеся драгуны ушли из окрестностей, где, по их мнению, не было больше очагов сопротивления, нужно было позаботиться об обороне на случай повторного вторжения.

Эти многочисленные заботы, а также поиски Шарля-Анри занимали все мысли Анжелики, вытеснив и короля с его притязаниями, и бессильную злобу вместе с безумной идеей мятежа. В эти недолгие семь дней, вопреки мукам истерзанного сердца, Анжелика вновь научилась созидать.

***

На восьмой день вернулся аббат де Ледигьер - суматохе, вызванной его появлением, мадам дю Плесси была обязана сегодняшним пробуждением от кошмара. Впрочем, грядущее не предвещало ничего хорошего.

Взмыленная лошадь едва держалась на ногах, всадник тоже представлял собой унылое зрелище. Он был бледен, заметно исхудал, и многочисленные ушибы, ссадины и свисавшие по бокам лоскуты порванной, грязной одежды говорили о том, что молодому человеку пришлось много прятаться и убегать. Аббат был настолько истощён, что, когда ему помогли слезть с лошади и усадили на грубо сколоченную скамейку, он уже не мог самостоятельно держаться прямо, а когда, наконец, увидел перед собой Анжелику с широко раскрытыми в немом вопросе, темными, как болотная тина, глазами, он лишь хрипло выдавил: «Рескатор» - и отключился.

[Odelle]

6. С попутным ветром

Если добыча сама идет в руки – грех от нее отказываться. Этот вполне закономерный для пиратов всех морей принцип подходил и для Рескатора, в особенности, в отношении женщин. Он бы и не вспомнил, когда последний раз ему приходилось завоевывать понравившуюся красотку, а все те незамысловатые любовные игры, что мужчина время от времени поддерживал, скорее, по привычке, нежели из интереса, все меньше забавляли, хотя и вносили очаровательное разнообразие. И в четком соответствии с формулой пиратской галантности, чем меньше в этом суровом мужском мире было места женщине, тем значительнее была совокупная величина побед.

Вот и теперь, после месяцев, посвящённых другим занятиям, близость гибкого стройного тела в кольце его рук пробуждала извечный первобытный голод, впрочем, совершенно неуместный в окружающей обстановке. Потому вызвавший отклик естества, но не разума поцелуй был с небрежной легкостью прерван самим графом де Пейраком.

- Чем еще могу быть полезен, мадемуазель? – с иронией спросил Жоффрей, продолжая одной рукой удерживать девушку в полушаге от себя. От мужчины не укрылись быстрый взмах длинных ресниц и украдкой брошенный поверх его плеча взгляд – Инес любовалась произведенным эффектом. - Если соизволите пройти со мной, - инстинктивно почувствовав движение за спиной, а вскоре заметив мелькнувшую расплывчатую тень под ногами, Рескатор с нажимом продолжал - тон его приобрёл насмешливые нотки, а правая рука привычно легла на эфес, - мы найдём более подобающее место для такой красавицы.

В это мгновение всего в нескольких дюймах от плеча де Пейрака, успевшего вовремя увернуться, просвистело острие направленной против него сабли капитана Ван Рейка.

- Не слишком торопитесь, сеньор, уводить чужих женщин! - прогремел флибустьер.

- Сожалею, сеньор, - в тон повторил граф, - но, похоже, мадемуазель сама предпочитает мое общество.

- Да-да, Жиль, - Инес, оказавшаяся за спиной де Пейрака во время первой атаки, упрямо поджав губы, лишь подливала масла в огонь. - Я ухожу с ним!

Девушка горделиво выпрямилась и тряхнула пышной копной блестящих чёрных волос. Инес уже собиралась высказать ему все накопившиеся обиды, но обычно добродушный Ван Рейк с такой злостью глянул на любовницу, что она прикусила язык, хотя ей и не было свойственно такое благоразумие.

- Ну, это мы еще посмотрим! - решительно заявил пират, приглашая противника к бою.

Жоффрей де Пейрак невозмутимо принял вызов, и мужчины скрестили сабли. Ван Рейк, грузный после обеда, хорошо сдобренного бренди, тем не менее, атаковал бойко и, будучи отличным фехтовальщиком, мог победить любого даже с закрытыми глазами. Но на этот раз противник оказался достойным. Он предвидел каждый прием и умело отбивал ловкие удары, притом превосходно чувствовал не только оружие, но и собственное тело.

Атаки резко сменяли одна другую, охватывая все большее пространство, уводя их все дальше от окон таверны в боковую улицу с глухой стеной. И поскольку в узком переулке уже не было никакой возможности дополнительного маневра, теперь целью сражения стало не столько перехитрить, сколько довести соперника до изнеможения, чтобы, потеряв концентрацию, он допустил промах. Впрочем, граф не собирался наносить смертельную рану ревнивому флибустьеру и, потому, избегая вражеской сабли, сам не спешил атаковать, попеременно перехватывая клинок противника серией искусных батманов [1], чем только раззадоривал его, и сражение могло сильно затянуться, если бы не подозрительный шум со стороны моря, пушечные залпы и крики:

- Корабль горит! Корабль горит!

К двум сцепившимся в схватке пиратам через всю площадь уже бежал человек Ван Рейка, а из двери таверны стали выглядывать любопытные. Бой оборвался.

- Монсеньор! - с опаской поглядывая на угрожающий блеск оголенной сабли капитана, мужчина объявил: - Это «Бесстрашный», монсеньор!

- Что? - в недоумении откликнулся флибустьер.

- «Бесстрашный» горит!

В воздухе повисла страшная пауза. Инес, которая до этого с нескрываемым восхищением и гордостью следила за дуэлью в свою честь, наконец, осознала, что сулила ее проделка, и кинулась к своему капитану. Очевидно, все обиды были позабыты, и взгляд девушки приобрёл выражение по-детски невинное и оттого ещё более обольстительное.

- Похоже, сейчас у Вас есть дела поважнее, - заметил Жоффрей. – Потому предлагаю отложить разрешение наших противоречий на другой раз.

Ван Рейк выругался, кинул на противника в маске яростный взгляд, оценивающе посмотрел на Инес, наконец, решившись, наспех кинул: «В другой раз!» и поспешил выручать своё судно.

***

Весь город столпился на берегу. Местные мальчишки забрались на крыши домов и сараев, облепили валуны и бочки, чтобы лучше разглядеть, что творилось там, где на расстоянии нескольких кабельтовых, сгрудились корабли. Кантор тоже был здесь, но, в отличие от других, держал в руках собственную подзорную трубу, подаренную отцом.

Картина морского боя разворачивалась во всей красе. Три полноразмерные шебеки сошлись в замысловатую фигуру. Одна из них уже лишилась грот-мачты, сильно накренилась и постепенно уходила под воду, другая – чуть вдалеке – казалась призрачной из-за мерцания охватившего ее паруса пламени и густого дыма, опоясывавшего борт, и лишь третья, почти в два раза превышающая их по размеру, стояла на рейде рядом, совершенно нетронутая. От этих кораблей тянулись едва различимые в солнечном свете шлюпы с успевшими спастись моряками. Пока вода медленно заполняла трюмы подбитого судна, захваченных в плен вместе с ценным грузом переправляли на борт победителя.

Тем временем, на корме «Бесстрашного» все еще суетились люди, пытавшиеся остановить распространение огня. Лишь благодаря спокойной безветренной погоде, шебека не вспыхнула, как факел, и все еще сохранялась слабая надежда унять пламя, хотя фок-мачта уже занялась и, обломившись посередине, повисла на тросах такелажа, а большой моток обгоревших парусов плавал неподалеку.

Капитан Ван Рейк спешил подняться на борт своей шебеки. Ещё с берега он узнал один из кораблей флотилии капитана Олоне [2], с которым не раз имел неприятные стычки: тот пытался переманить команду «Бесстрашного» к себе на службу, к тому же, пользуясь особым расположением губернатора Тортуги и возомнив себя фактически адмиралом королевского флота, всячески препятствовал обогащению вольных мореплавателей - таких, как Ван Рейк.

- Олоне зашел слишком далеко, - в сердцах бубнил капитан горящего судна. Он непременно сообщит обо всем губернатору д’Ожерону [3], потребует возмещения убытков. Впрочем, с досады Ван Рейк предпочел забыть, что находится на испанских землях, с которыми предполагалось воевать, а не заключать торговые контракты, и что именно капитан Олоне был широко известен как жестокий и непримиримый «убийца испанцев».

- Эта-эта... - сотрясался флибустьер, силясь подобрать подходящее определение для Инес, которая легко и грациозно, как пантера, следовала за ним. - Слишком дорого мне обходится! Ну и где шлюпка, я вас спрашиваю?! Кто должен был сторожить? Всех вздерну на реях! - Ван Рейк круто повернулся к своим матросам, боявшимся прервать гневный монолог капитана, и вновь заметил в нескольких шагах от себя фигуру недавнего противника в маске. Он стоял, широко расставив ноги, будто по-прежнему находился на раскачивающейся взад и вперёд палубе, и в глубоком раздумье смотрел на горизонт.

Судя по распределению сил, снявшись с якоря, «Бесстрашный» попал в свальное течение [4], и, не сумев вовремя вернуться на курс и отойти от встречных кораблей на достаточное расстояние, встал под неудачным углом, тем самым подставившись под удар. И поскольку основные разрушения пришлись на нос, а не на кормовую часть, можно было предположить, что судно подверглось случайной атаке. А столь стремительное распространение пламени, с трудом поддававшегося тушению и продолжавшего гореть даже на воде, объяснялось использованием редкого, но эффективного оружия, о котором Рескатор знал не понаслышке и теперь с горькой иронией вспоминал, – греческого огня.

Когда-то граф де Пейрак точно так же наблюдал, как пламя охватывало его собственный корабль. Тогда судно удалось спасти, но сам он потерял нечто значительно более ценное...

Решение было принято молниеносно.

- Кажется, сама проказница-судьба свела нас сегодня, сеньор, - усмехнулся Жоффрей, покинув свой наблюдательный пост и приблизившись к Ван Рейку. – Ранее я не имел удовольствия представиться Вам. Жоффрей де Пейрак, более известный как Рескатор, и, несмотря на возникшее между нами недопонимание, я могу оказать Вам помощь, в которой Вы, очевидно, нуждаетесь.

- Капитан Жиль Ван Рейк, - отозвался флибустьер, теперь с явным интересом разглядывавший Рескатора, чьё имя ему, конечно, приходилось слышать. - Какого рода помощь предлагает мне волшебник Средиземноморья? И какую плату потребует взамен?

Флибустьер вновь гневно глянул на Инес, значительно оживившуюся при упоминании «волшебника».

- Видите там, в стороне, шлюпку? – он указал на лодку, незаметно отошедшую от берега из-за укрытия прибрежных скал. – Я дал распоряжение своим людям. Им уже приходилось справляться с греческим огнем, которым, по моим предположениям, и подожгли Ваше судно. Обычными средствами такое пламя не загасить, оно продолжает гореть, как мы видим, даже соприкоснувшись с водой. Однако будучи, как Вы выразились, волшебником, - Рескатор мельком бросил взгляд на метиску, которая незаметно приблизилась, чтобы лучше расслышать рассказ, - я смогу его погасить. Первичный ремонт, конечно, потребует времени… А дальше мой корабль доведёт Вас до базы. Это как раз согласуется с моими планами.

Наблюдая, за тем, как доставив людей на борт горящей шебеки, шлюпка утонула в густой серой дымке, окутавшей судно, а по прошествии четверти часа, когда языки пламени, побледнев, растворились в воздухе, снова вынырнула из рассеявшегося марева и двинулась в обратный путь, Жиль Ван Рейк и Рескатор обсуждали детали предстоящего плавания. Предполагалось, что сопровождая «Бесстрашный» к базе на острове Тортуга, «Морской орёл», заручившись поддержкой бывалого в здешних водах капитана, беспрепятственно пройдёт ту часть Карибского моря, которая давно поделена между английскими и французскими корсарами, войдёт в порт, что позволит Рескатору в дальнейшем высаживаться на берег в знаменитой пиратской столице, и, пополнив запасы, отправится в сторону Новой Гранады, согласно намеченному ранее плану. Был также и еще один формальный повод задержаться на Тортуге – пришло время вспомнить о долге перед береговым братством и, возможно, тем самым, избежать ежечасных сборов дани при встрече с пиратами.

- Но не думайте, монсеньор, что теперь я забуду о нашей дуэли, - наконец, добавил Ван Рейк. – Я не из тех, кто легко забывает нанесенные оскорбления и отступает от того, что принадлежит мне.

- Всегда к Вашим услугам, капитан Ван Рейк, - Рескатор картинно поклонился сопернику. – Хороший бой не терпит спешки.

***

Следующие дни были посвящены подготовке к плаванию. Часть команды графа де Пейрака регулярно работала на борту «Бесстрашного», который для этих целей отвели в укрытие одной из многочисленных бухт. На удачу, капитан корабля из флотилии Олоне не стал выдвигать претензии на шебеку Ван Рейка и, опасаясь, преследований со стороны испанцев, защищавших Каракас, поспешил скрыться. По слухам, все силы Олоне были стянуты к выходу из Венесуэльского залива, где они несколькими годами ранее завоевали Маракайбо, и теперь собирались двинуться дальше вдоль побережья.

Сборы отнимали все силы. И, хотя многое было продумано заранее, оставалось рассчитать потребности в питьевой воде и пайках, в том числе, при условии роста численности команды, и на случай задержек на маршруте.

После нескольких встреч с доном Аурелио Пересом графу все же удалось договориться о цене на индейское золото и разработать план дальнейшего сотрудничества. Небольшая часть команды «Морского орла» должна была остаться у берегов Венесуэлы и продолжать подводные погружения на специально выкупленном для этих целей небольшом каботажном судне, время от времени зарабатывая мелкой торговлей под покровительством предприимчивого испанца-скупщика.

Также Жоффрей нанял на службу капитана Фернандеса и его молчаливых подчиненных. Дон Аурелио был прав, эти военные оказались настоящей находкой. В первом же разговоре стало понятно, что они много повидали: стойко сносили тяготы морских и наземных экспедициях, не понаслышке знали варварства местных индейских племен и, несмотря на пережитые пытки и лишения, были готовы вновь устремиться в глубь непролазных джунглей, где их ждали новые опасности, поскольку в этом одном видели смысл своей жизни и истинное призвание. Рескатор быстро нашел с бывшими конкистадорами общий язык и, проникнувшись к ним глубоким уважением, всячески поддерживал их порывы.

Вплоть до самого отплытия на Тортугу два капитана больше не встречались, что, впрочем, было к лучшему. Ван Рейк, хотя и признавал, что без помощи де Пейрака ему было не справиться в столь короткие сроки и без значительных потерь, однако испытывал все большее нетерпение и раздражение, замечая, как предусмотрителен противник, с какой ловкостью он завоевывает расположение команды «Бесстрашного» и как он сам постепенно попадает под обаяние пирата.

Флибустьер также не мог игнорировать изменения в поведении Инес. Конечно, ссора между любовниками была забыта в ту же ночь. Но маленькая метиска, привыкшая пользоваться полной свободой и умело выпутывавшаяся из любых, самых щекотливых ситуаций, и на этот раз не могла сдержать свое любопытство. То тут, то там граф де Пейрак замечал на себе пристальный взгляд ее кофейно-черных глаз, тень проскользнувшей за поворотом алой юбки и топот резвых ножек. И хотя мужчина никак не выдавал свое внимание к продолжавшейся слежке, она начинала его забавляла и навевала какие-то смутные воспоминания.

- Маленькая дикарка, - рассмеялся он, когда в очередной раз натолкнулся на Инес, выходя из таверны в сопровождении дона Фернандеса.

Где-то на задворках сознания Жоффрей прикидывал, что вполне бы мог одержать верх над Ван Рейком, а девушка с легкостью утешилась бы в его объятиях, но все-таки не находил для нее, равно как и для любой другой женщины, места в череде своих идей и планов. Однако продолжал вести с Инес свою молчаливую игру, для которой Рескатору даже и не требовалось отвлекаться от повседневных задач.

***

День, когда «Морской орел» под руководством опытного лоцмана с «Бесстрашного» успешно причалил к берегу в гавани Бастер [5] на Тортуге, совпал с ярким событием в жизни острова. На городской площади уже собрались все местные обитатели - их приветствовал губернатор д’Ожерон с наскоро сколоченных подмостков, где теснились десятка два молодых женщин небогато, но аккуратно одетых по французской моде, остальные ожидали своей очереди в стороне.

По случаю прибытия из Франции корабля с новой партией «жен для колонистов» все дела были остановлены, даже рабов освободили от обычных повинностей. В воздухе царила особая атмосфера веселья, и появление шебеки Рескатора осталось без внимания, поскольку в эти дни многие корабли вернулись в порт, чтобы пираты могли побороться за понравившуюся женщину.

Сцена напоминала торги на невольничьих рынках Средиземноморья, за одним лишь исключением - здесь преобладала праздничная легкость и всеобщее воодушевление, передававшееся всем, включая людей Пейрака и Ван Рейка. Они были обрадованы столь радушным приемом и предвкушали разгульный вечер на Тортуге.

К ликованию пиратов присоединилась и Инес, исполнившая страстный, необузданный танец босыми ногами на песке, едва ступив на берег. Выстукивая себе ритм кастаньетами, она двигалась изящно и легко. Словно огненный ураган метались ее юбки и длинные чёрные кудри, и невозможно было отвести глаз от гибкого тела, которым метиска со всей своей женской хитростью пленяла взгляды окружающих мужчин и делала это столь естественно, что никто не смог бы упрекнуть ее в намеренном кокетстве.

Торги продолжались до самого вечера. Мужчины спорили, перебивали цену и, наконец, счастливцы, заполучив даму, удалялись, окрыленные победой, с легким сердцем и пустым кошельком.
В этот день самые отъявленные разбойники не уступали в галантности первым аристократам Парижа.

- Без Бахуса и Цереры - Венера холодна! [6] - из таверн доносился раскатистый смех, веселые крики и нестройное пение хора голосов. - Что скажешь, моя красавица?

Мужскому басу вторило нескромное сопрано. А с наступлением темноты праздничная разнузданность и вовсе достигла апогея. На берегу разожгли костры, вокруг которых разместились хмельные компании. Женщины с небрежно распущенными на груди корсажами плясали под одобрительные свистки и улюлюканье. Из-за скал смутно доносились томные вздохи и звон поцелуев.

- И Рок Бразилец [7] совсем сгинул. Давно его здесь не видно. А бывало, ни один праздник без его сабли не проходил, - начал один из пиратов.

- А ты, значит, жалеешь, что не отведал его сабли? - хохотнул второй.

- Да, лучше послушай, что говорят, - отмахнулся рассказчик. - Его будто бы пустил на дно один корсар, могучий как Геракл, и забрал все богатство себе!

- А я слышал, что Бразилец зарыл своё золото на Исла-де-Пинос. Мой приятель клянётся, что видел карту.

- Может, часть и зарыл, давным-давно. Но последнюю добычу точно присвоил этот великан Золотая Борода. Сам морской Дьявол ему товарищ. И с Морганом был на короткой ноге - сражались бок о бок в Панаме. А потом вдруг исчез, как раз когда у того начались беды. И вот теперь вновь объявился. Я его видел своими глазами недалеко от Эспаньолы несколько недель назад. На новехоньком корабле. Теперь он сам по себе, а тех, кто переходит ему дорогу, без разбору пускает на корм рыбе. Вот такие дела.

- Скажешь тоже! Как же ты сам-то от него ушёл? - не переставал веселиться второй и, подмигнув красотке, разносившей ром, добавил. - Этому больше не наливать!

***

Тортугу по праву можно было считать столицей морского разбоя. Первая ночь на берегу, а за ней и все последующие дни отчетливо демонстрировали, что, несмотря на весьма строгое управление со стороны губернатора, четко сформулированный кодекс поведения и своевременные и крайне жестокие наказания за нарушение закона, обуздать столь неустрашимых и отчаянных мужчин было непросто. К тому же состав и количество постоянных обитателей острова регулярно менялись, что не способствовало усмирению нравов и сокращению числа преступлений.

Рескатор в этой привычной для себя среде сориентировался довольно быстро, его верные наемники-испанцы всюду следовали за капитаном и стали его личной и основной охраной. Но хотя граф сполна рассчитался с береговыми братьями, которым еще в начале пути обещал приличную плату за проход в этих водах, а также встретился с Бертраном д’Ожероном и договорился о регулярных налоговых взносах взамен беспрепятственной деятельности на подвластных губернатору территориях и близлежащих морских путях, ему все же пришлось несколько раз вступить в сражение, удвоить охрану корабля днем и утроить - в ночное время.

Капитан Ван Рейк и даже Инес, напротив, больше не напоминали о себе. И Жоффрей, справедливо рассудив, что вся команда «Бесстрашного» занята ремонтом и восстановлением боевого духа, вновь отложил решение деликатного вопроса, тем более что подготовка к экспедиции шла полным ходом.

На Тортуге было все необходимое, чтобы снарядить любого рода миссию, а также всегда хватало добровольцев, готовых за разумную плату наняться на корабль. В связи с этим, ранее намеченные сроки были сокращены вдвое, и, так и не встретившись с Ван Рейком, ровно неделей раньше задуманного, капитан вывел «Морской орел» из прибрежных вод.

С попутным ветром они быстро миновали ту часть маршрута, где им все время попадались уже знакомые корабли, которым оказывал покровительство губернатор д’Ожерон, и, оказавшись в открытом море, практически весь вечер продвигались в полном одиночестве.

Кантор сидел на баке и лениво бренчал на гитаре. Вместе с ним устроился юнга. И в закатном солнце их тени отражались в глубокой синеве слабых волн. В час сумерек корабль захватывала сонная тишина, лишь изредка прерываемая отрывистыми приказами помощника капитана и коротким ответами членов команды. Ничто не нарушало слаженности действий экипажа.

Лишь с приходом темноты атмосфера резко переменилась. Когда уже близилось время смены вахтенных, а Кантор собирался отправляться ко сну, выпрямившись во весь рост и потянувшись, он внезапно заметил на горизонте слабое мерцание, явственно обозначавшее движение встречного корабля. Некоторое время мальчик с интересом наблюдал за перемещением блуждающего огонька, как вдруг свет моргнул, и горизонт вновь погрузился во мрак.

Маневр приближавшегося судна не остался незамеченным и для марсового:

- Корабль по левому борту! Потушил сигнальные огни! – прогремело тревожное предупреждение.

- Приготовиться к бою! – мгновенно подхватил капитан Язон.

————————————

[1] Батман - удар оружием по клинку противника с целью его поколебать или вывести за пределы поражаемой поверхности.

[2] Франсуа Олоне - настоящее имя Франсуа Но, получил прозвище по названию портового города Ле-Сабль-д’Олонн. На период повествования служил действовавшему губернатору острова Тортуга - Бертрану д’Ожерону. Также известен как «убийца испанцев». Прославился захватом Маракайбо и Гибралтара (Венесуэла) в 1666 году. Погиб в Никарагуа в 1671 году во время своего последнего военного похода, был съеден людоедами-караибами.

[3] Бертран д’Ожерон - французский офицер и губернатор Тортуги с 1665 по 1675 годы, он заложил основы гражданского и религиозного общества среди флибустьеров и буканьеров островов Черепахи и Сен-Доминика.

[4] Свальное течение – течение, проходящие под углом к основному потоку, вызывающее резкое смещение судна с избранного курса.

[5] Гавань Бастер – гавань в южной части острова Тортуга, защищенная крепостью, а также имеющая поселение на берегу. С северной части острова высадиться на берег было практически невозможно из-за гористого ландшафта.

[6] «Без Бахуса и Цереры - Венера холодна» - Sine Baccho et Cerere friget Venus — лат. Высказывание древнеримского комедиографа Теренция, означающее, что любовь остывает без вина и застолья (по другой версии - без вина и желания).

[7] Рок Бразилец - знаменитый пират Тортуги, слыл очень свирепым и часто в пьяном гневе шёл по улицам, зарубая каждого встречного. По слухам, закопал клад на Исла-де-Пинос.

[Odelle]

7. Все дороги ведут в Ла-Рошель

Уже перевалило за полдень, когда Флоримон наконец добрался до Ла-Рошели. На рассвете юноша задержался у кромки леса, чтобы дождаться, пока разбойничий караван пересечет ланды и скроется в границах города, прежде чем самому двинуться по открытой местности, и надеялся, что вскоре сможет вновь напасть на их след. В том, что ему удастся с легкостью отыскать разбойников, а вместе с ними и малыша Шарля-Анри, Флоримон не сомневался. Однако, оказавшись за полуразрушенной стеной, некогда окружавшей Ла-Рошель со всех сторон, юный де Пейрак невольно растерялся. Он не предполагал, что публика в этом отнюдь не маленьком портовом городке окажется настолько разношерстной, что группе путников с телегой, якобы нагруженной товарами, будет легко затеряться, слившись с местным колоритом. Торговцы, моряки, купцы, бродяги из разных уголков мира давно приучили ларошельцев к постоянной смене лиц.

Впрочем, Флоримону это тоже было на руку: потрепанная одежда, и стоптанная обувь, и даже его изнеможённый долгой и тяжелой дорогой облик не вызвали подозрения у городских обитателей. В их глазах он был таким же, как и другие молодые люди, что прибывали сюда в большом количестве со всей Франции в надежде наняться на рыболовное судно или, что еще лучше, юнгой на большой торговый корабль, совершающий рейсы через Атлантику. В других обстоятельствах Флоримон, не раздумывая, поступил бы именно так, но теперь без Шарля-Анри он не мог уехать на поиски отца и Кантора.

При одном воспоминании о пережитых опасностях, юноша испытывал гордость и воодушевление. Запертый в ловушке пожара в детской замка Плесси, он едва не задохнулся дымом и чудом выбрался из западни, когда дверной проем, в которой он сунулся в поисках брата, обвалился. После - скрылся узкими лабиринтами коридоров от разъяренного драгуна, на которого налетел, спасаясь от огня, и, несмотря на ужас и отчаяние при виде безжизненных лиц Барбы и Лавьолета среди множества тел убитых, все-таки продолжил свой путь.

Были еще долгие часы, что он отчаянно цеплялся за скользкий ствол дерева онемевшими от холода и многочисленных ссадин пальцами, стараясь не сорваться и не выдать своего укрытия. И, наконец, его терпение было вознаграждено неожиданной радостью - разбойники отправлялись в Ла-Рошель, к бескрайним и манящим просторам океана. Голова кружилась от голода, и во рту пересохло, но юный де Пейрак чувствовал, что сама судьба ведет его в нужном направлении. За эту страшную, кровавую ночь Флоримон очень повзрослел и только теперь вновь обретал свойственный ему оптимизм.

Шлепая по гладким, скользким булыжникам мощеной улицы, озираясь по сторонам, одновременно надеясь и опасаясь увидеть недавних своих попутчиков, Флоримон предвкушал, как вместе с братом на большом трёхмачтовом корабле отправится к неизведанным берегам Америки. Так, не разбирая дороги, юноша дошел до пристани и оказался среди снующих туда-сюда рыбаков.

- Эй, парень, чего стоишь столбом, бери мешок - тащи сюда.

Только сейчас Флоримон заметил, что очутился в самом центре погрузки. В стороне у складов стояла телега, запряженная мулом и доверху заполненная мешками, как юноша позже узнал, с солью и зерном. Также здесь были ящики с вином – когда их поднимали и переставляли с места на место, бутылки глухо ударялись о дно и весело позвякивали.

- Уже бегу, месье, - бодро отозвался Флоримон, взвалил на плечи нелегкий груз и потащил на небольшое судно, стоявшее у причала.

Позже, закончив переносить мешки на борт, он вместе с другими рабочими получил свои несколько су дневного заработка и, усевшись на берегу, разделил с новыми приятелями незамысловатый ужин - краюху хлеба и немного дешёвого вина, которое сразу ударило в голову. Кто-то принёс свежевыловленную рыбу, чтобы сварить похлебку – кажется, юный де Пейрак никогда не пробовал ничего вкуснее. За эти несколько дней пути, он не брал в рот ничего, кроме сухарей и тонких кусков жесткой солонины.

- Чей это склад? – спросил Флоримон у худощавого паренька всего на пару лет старше.

- Как? Ты не знаешь, на кого работаешь? – удивился тот. – Наш хозяин - мэтр Берн. Важный человек. И честно платит за работу.

Когда люди стали расходиться по домам, а причал опустел, Флоримон улучил момент, чтобы спрятаться в старой лачуге со снастями, и с наступлением темноты пробрался в одно из помещений склада, где и уснул, завалившись соломой и подложив под голову мешок с зерном, – поистине королевское ложе. Завтра он непременно отправится на поиски Шарля-Анри и его похитителей.

***

Наутро управляющий мэтра Берна был немало удивлен, обнаружив на вверенной ему территории маленького оборванца.

- Что за безобразие! – прорычал он, грубо растолкав Флоримона, схватил его за ухо и выволок на свет. – А ну, как я позову гвардейцев!

- Ай-яй-яй, - простонал юный граф. Едва придя в себя, он насилу пытался вырваться из хватки крепкого мужчины в безупречно чистой одежде, а вокруг уже собиралась толпа: женщины-прачки и кухарки в накрахмаленных белых чепчиках, рабочие с телегами, недавние приятели-грузчики с пристани.

- Попался, воришка! Я тебя отучу пробираться в чужие амбары!

- Я не воришка, - возмутился Флоримон, высвободившись из цепких рук управляющего, оправил одежду, вытащил из растрепанных волос перья соломы и, горделиво выпрямившись, процедил сквозь зубы. – Я дворянин. Старший сын графа де Пейрака.

Шум привлек не только людей, нанятых на работы мэтром Берном, но и совершенно посторонних. По толпе прошлись сдавленные смешки. По большей части никто ничего не понял. У мальчишки явно разыгралась фантазия. И только один среди них без доли юмора разглядывал юного графа. Это был мужчина средних лет с густой, с проседью бородой и смуглой кожей, по воле случая оказавшийся здесь в этот час, чтобы внести вторую половину платы за зерно, соль и несколько ящиков лучших шарантских вин, купленных им накануне, и лично убедиться, что все будет погружено на корабль в срок и с необходимыми предосторожностями. На хитром лице бывалого путешественника и торговца не было ни тени иронии. Мелькнувшее во взгляде удивление быстро сменилось удовлетворенностью. Мужчина кивнул сам себе, на что-то решившись, но не сдвинулся с места.

- Еще и обманщик! – не унимался управляющий, намеревавшийся сполна наказать юного преступника. – Знаешь ли ты, что ложь – это тяжкий грех перед Господом нашим?

Бедный Флоримон совсем опешил. Он вовсе не ожидал проповеди в сложившихся обстоятельствах. Теперь от его смекалки зависело, насколько скоро он сможет отправиться на поиски брата, но, как назло, ничего путного в голову не приходило. Тогда юноша принял вид неподдельного смирения и раскаяния и отчеканил, не задумываясь, заученную еще в колледже фразу:

- Знаю, святой отец.

- Какое неслыханное святотатство! – возмущению управляющего не было предела, и если бы он сам так не боялся гвардейцев, которые их, протестантов, последнее время совсем не жаловали, то уже непременно позвал бы стражу.

В этот момент толпа как-то по-особенному расступилась, пропустив вперед нового участника сцены – самого мэтра Берна. Из-за спины внушительных размеров мужчины выглядывала маленькая, аккуратно одетая девочка лет семи, в таком же чепце, как и другие женщины, и с особенным, очень правильным и упрямым лицом.

- Какая толпа у моих складов! Что тут делается? – пробурчал мэтр Берн, переводя строгий взгляд с Флоримона на своего управляющего и назад.

- Я нашел воришку, мэтр Габриэль, - отозвался мужчина.

- Доброго дня, мэтр Берн! Похоже, здесь вышло недоразумение, - наконец вмешался смуглый незнакомец. – Этот юноша – новый юнга на моем корабле, похоже, заблудился. Я ручаюсь, что он ничего не хотел у Вас украсть.

- Господин Обер! – купец поклонился своему самому щедрому покупателю и невозмутимо продолжил. - Охотно Вам верю. Однако позвольте разобраться. Мой управляющий еще никогда не ошибался.

- Я заблудился, месье, - поспешил вставить Флоримон. - И... и уснул.

- Вот видите, мой друг, - подхватил господин Обер. - Нельзя винить молодого человека в том, что он устал. Но будьте уверены, его ждёт дополнительная вахта, когда мы выйдем в плавание, с мытьем гальюна [1], если потребуется. А теперь предлагаю закончить наши дела.

Как только двое мужчин скрылись в конторе, Флоримон решил, что пришло время исчезнуть, пока никто не видит. К счастью, ему удалось отыскать шпагу, спрятанную накануне среди старых канатов. Никем незамеченный, юноша скрылся среди улочек, и только маленькая девочка Северина повторяла в недоумении:

- Но так ведь нельзя, отец. Он ведь залез. Залез.

А Флоримон был уже далеко, перебравшись через невысокий забор, он направлялся в оживленную часть города. За ним незримо следовали двое матросов, посланных Этьеном

***

На рыночной площади царило тревожное оживление. Вдоль берегов Ла-Рошели прошли голландские торговые корабли, так и не бросив якорь, - ходили слухи о начале новой войны с Нидерландами [2]. Сезон штормов в Море Мрака [3] близился к завершению, и торговые суда готовились к скорому отплытию за океан. Большинство из них торопились покинуть прибрежные воды еще до официального объявления войны. Никто не знал, когда это случится, но по непрерывному росту пошлин на ввозимые грузы и сложностям в торговле с голландскими купцами все понимали, что ситуация изо дня в день только накаляется, и никому не хотелось пасть жертвой шального ядра, поэтому спекуляции, как и градус волнения, были нешуточные.

Подобные тревоги занимали и одного из самых крупных судовладельцев Ла-Рошели – господина Маниго. Его хмурый вид и беспрестанно шевелящиеся в беззвучных подсчетах губы резко контрастировали с исключительно ярким бархатным костюмом в сливовых тонах, черными шелковыми чулками и туфлями с серебряными пряжками.

Килевание [4] одного из его кораблей откладывалось, и ремонт затягивался на неопределенный срок. Летом он потерял почти новое судно с грузом у берегов Ямайки. И вдобавок, только что нанятый капитан, подававший большие надежды на поприще торговли живым грузом, совсем не внушал доверия в ведении дел на берегу Франции. Необходимо было как можно скорее отправить корабль в путь, а его партнеры в Санто-Доминго обязательно присмотрят за новым капитаном.

Тем временем Флоримон, задумчивый и расстроенный тем, что многочасовые поиски брата ни к чему не привели, сидел на доке и, чтобы занять руки, связывал подобие морских узлов из найденной тут же, на верфи, веревки. Тщетно он прочесывал улицу за улицей, склад за складом. Расспросы также не дали результата – Флоримон давно уже понял, что был слишком самонадеян, позволив себе потерять из виду разбойников. Возможно, ему сразу следовало просить помощи у того господина, что вызволил его из затруднительной ситуации этим утром?

Но прежде чем юноша успел что-то предпринять, его внимание привлекла яркая фигура купца и, в особенности, чернокожий слуга, всюду следовавший за хозяином.

Заинтересованный Флоримон покинул свой пост и двинулся за судовладельцем, но когда они поравнялись, юноша краем глаза заметил, что господина Маниго уже ждут в порту. Новый капитан корабля, отправляющегося в сторону Санто-Доминго, о чем-то беседовал со своим братом, в котором Флоримон сразу же узнал главаря разбойников – Черта. Неподалеку крутился, проверяя снасти и канаты, воодушевленный Пират. Все они – «висельники», бежавшие из Парижа, - с сегодняшнего дня были приняты в команду «Святой Марии».

***

В интерьерах замка Плесси, разрушенного пожаром, едва ли произошли значительные перемены. С тех пор, как вернулся аббат де Ледигьер с новостями из Ла-Рошели, Анжелика совершенно не могла сосредоточиться, предоставив свободу действия прислуге и подоспевшим крестьянам.

Все ее мысли были устремлены к ненавистному человеку в маске. Рескатор. Долгие месяцы этот жестокий пират, повинный в смерти ее сына, был кошмаром мадам дю Плесси. Тогда, в Кандии, будто насмехаясь над ее горем, он отдал немыслимые деньги, чтобы выкупить Анжелику на невольничьем рынке. На короткий миг загнанная в угол молодая женщина вообразила, что он действительно волшебник, и чуть не поддалась его чарам; о нем она, бывало, мечтала в эти летние месяцы, ожидая приговора от короля, и тем сильнее теперь в ней кипело возмущение. Маркиза окончательно прозрела. Нет, не драгуны, разоряющие родной Пуату, не властолюбивый монарх, не голод и смерть - ее враги. Он – Рескатор, безжалостный ренегат, преступник и убийца, который уже отнял у нее Кантора, вернулся снова, чтобы забрать последний смысл ее жизни – оставшихся в живых сыновей.

- Я прибыл слишком поздно, - сокрушался аббат, едва пришедший в себя после трехдневной лихорадки, последовавшей за его возвращением.

– Простите меня, госпожа маркиза, я Вас подвел! Я только успел увидеть, как на горизонте блеснули паруса. Судовладелец, мэтр Маниго, сказал, что этот купец хорошо заплатил ему, чтобы забрать малыша Шарля-Анри. Неслыханное варварство - торговать людьми! Торговать детьми! И Флоримон... Флоримон, судя по описанию, тоже был с ним.

Анжелика невидящим взглядом смотрела на верного друга и не могла поверить. Перед глазами проносились картины торгов в батистане, обнаженные, изможденные мужчины, женщины, дети, Флоримон и Шарль-Анри, ее мальчики, – вместе, но навсегда потерянные. И черная фигура, возвышающаяся над ними, металлическая поступь Рескатора, надтреснутый смех, внушающий ужас:

«У меня дома … Вы уснете. Вы будете спать так долго, как пожелаете».

- Он пришел за мной. Он пришел, чтобы отомстить, - прошептала бледная маркиза. – Но я ему не позволю!

Аббат де Ледигьер видел, как переменилось лицо Анжелики, и не решился нарушить воцарившееся молчание. Он пытался подняться, но был еще так слаб.

«Рескатор ушел со Средиземного моря», - рассказал ему один бывалый моряк. – «Говорят, из-за женщины - самой красивой женщины, что видели в этих краях, которая стоила ему двух кораблей с экипажем. Женщины, которая обвела его вокруг пальца. Но Рескатор никогда не сдается и никому не уступает свою добычу».

«Месье Обер?» - говорили другие. - «Да, я о нем слышал. Бывает здесь раза два в год, все крупные торговцы с ним знакомы. Ходят слухи, будто бы он водит дружбу со многими пиратами, и что время от времени поставляет товары и информацию самому Рескатору. Но это все болтовня, я скажу».

***

И вот они снова собирались в дорогу - на этот раз поспешно, взяв только самое необходимое.

Возможно, им удастся скрыться до того, как дополнительные силы, стянутые к Пуату, подавят сопротивление гугенотов, а короля известят о том, что мадам дю Плесси ослушалась его приказа.

А ведь совсем недавно, обдумывая план действий, Анжелика всерьез помышляла обратиться за помощью к монарху. Она знала, она чувствовала, что могла бы рукой короля направить целый французский флот против дерзкого пирата, будь у нее только время убедить Людовика, что она раскаивается, что она верна, будь у нее только время... Но времени не было, как и не было сил ждать, уповать на монаршую милость и согревать августейшую постель.

Всякий раз, представляя себя в роли королевской любовницы, Анжелика вспоминала, как такой реальный, осязаемый сон обратился в кошмар, а томительный яд сладострастия – в острие кинжала. Она вспоминала слова Османа Ферраджи: «Знак этого человека пересекает твой путь. Почему ты от него убежала?»

Что ж, больше маркиза дю Плесси-Бельер не будет бежать от судьбы. Она отправляется к Рескатору. И это будет их последняя ставка друг против друга.

***

Братья де Ламориньер сложили головы в поднятом ими восстании, но с их смертью сопротивление не угасло. Лихорадка бунта переметнулась на соседние провинции, где при поддержке местных дворян сражение разгорелось с новой силой.

Кольцо блокады вокруг разоренного Пуату наконец было прорвано драгунами короля. Их красные мундиры свежей кровью хлынули на его болотистые просторы, подминая под себя и усмиряя последние тлеющие очаги борьбы.

Известие о том, что скоро королевские войска будут в Плесси, долетело до маркизы и ее людей ранним утром в день планируемого отъезда в Ла-Рошель.

В спешке Анжелика в сопровождении Флипо и аббата де Ледигьера покинула замок и со всеми предосторожностями двинулась в путь. Тщетно трое всадников пытались держаться узких лесных тропинок. Вскоре дорогу им перекрыл человек верхом на вороном коне, он на много часов обогнал полк драгун и первым прибыл во владения маркизы.

- Мадам, Вы арестованы именем короля! - раздался насмешливый голос в лесной глуши.

Мужчина приблизился, и Анжелика с удивлением узнала знакомые черты «человека из прошлого». Это был Франсуа Дегре.

——————


[1] Гальюн – отхожее место, уборная для экипажа в носовой части судна.

[2] Голландская война (1672 – 1678 гг.) – война между Францией и Нидерландами, фактически официально началась с нападения Англии (союзника Франции) на Голландский торговый караван 22 марта 1672 г. События, описываемые в фанфике, приходятся на конец ноября - начало декабря 1671 г., когда страна уже находилась в ожидании новой войны.

[3] Сезон ураганов в северной части Атлантического океане длится с июня по ноябрь, пик приходится на середину сентября.

[4] Килевание – наклон судна с целью осмотра и ремонта его подводной части. Разновидностью килевания (с выходом киля из воды) является кренгование – наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для очистки днища корабля от обрастаний ракушками, водорослями и т.д.

[Odelle]

8. Разбитые корабли или курс на Бостон

Тремя неделями ранее, Тортуга.

Капитан Ван Рейк был в бешенстве. Ему давно уже осточертело вариться в этой тропической клоаке, а ту еще лишние две недели простоя в порту, тяжелейший ремонт и бездельники-матросы, чей интерес к работе терялся где-то между дрянной дешевой выпивкой и портовыми девками. И хотя последние занимали их лишь отчасти, общее настроение разнузданной веселости никак не способствовало усердному труду.

Еще одной красной тряпкой для разъяренного быка, был неразрешенный вопрос чести. Сделка с Рескатором и, как результат, незавершённая дуэль, сама по себе не являлась слабостью. Ван Рейк всегда отдавал должное дипломатии: хорошо слыть сущим дьяволом в бою, но не лезть в бутылку, в которой еще остается ром, - это настоящее искусство. К тому же, Ван Рейк вполне признавал, прекрасно осознавая ветреность Инес, что сам он выиграл значительно больше, и потому был в душе рад, что так некстати подвернувшийся бой удалось отложить до лучших времен. Впрочем, дальше тянуть было нельзя. Свой авторитет он подкрепит победой над Рескатором, вот только починит свой корабль и…

Планам капитана снова помешали. Началось все с того,
что Ван Рейк, убедившись в успешном кренговании [1] «Бесстрашного», прошел по нижним палубам своего судна, чтобы проверить качество заделки дыр в обшивке. Удовлетворенный осмотром внутренней части, он поднялся на верхнюю палубу полюбоваться восстановленным рангоутом [2]. Новая мачта, взамен обгоревшей и обломившейся, уже возвышалась на своем пьедестале. Возле нее суетились матросы, прилаживая старенькие, все в заплатках паруса к снастям такелажа [3].

Именно с этой позиции Ван Рейк приметил на баке [4] стройную фигурку Инес, которой не следовало быть здесь и отвлекать моряков от работы. Рядом маячил один - из постоянной свиты роковой красавицы. Его приятель с простреленной ногой уже несколько недель жаловался на боли в незаживающей ране.

Незадачливый донжуан обещал, что сделает для друга подходящую деревянную замену из старой мачты, коль скоро сам повинен в его увечье, однако совсем не спешил, и, ослепленный очарованием маленькой женщины, даже не заметил, как сзади к ним приблизился капитан.

- Что ж еще тебе надо, Инес? Побрякушки, новые туфли? Бусы ты кинула в море, дрянная девчонка, вишь жемчуг не больно круглый. А туфли… Отдала девке из таверны. И знай дальше слезы лить - «изранила все ноги».

Инес только хлопала длинными ресницами, напоминавшими крылья бабочки, готовой вспорхнуть в любую минуту, и беззаботно хохотала.

- Ну, чертовка, а ведь я знаю! – злился мужчина. – Это все из-за того меченого. Я видел, как ты за ним ходила, как на привязи. Но теперь все – тю-тю. Пошел на дно вместе с этим сопляком и своей морской каракатицей. Капитан-то, поди, совсем размяк, но я-то уж свое не упущу.

Флибустьер с гордостью рассказывал, подначивавшей его красавице, как уговорил приятеля наняться на корабль Рескатора, посулив «золотые горы» и легкую добычу. Настроить экипаж против капитана – обычное дело и самый верный способ заполучить готовый корабль со снаряжением и командой. А если удастся передать послание с просьбой о помощи Золотой Бороде, с которым тот был знаком по флотилии Моргана, то расправиться с чужаком наверняка не составит труда. Если слухи о Золотой Бороде верны, – прикидывал мужчина, - дружба такого влиятельного капитана будет полезна, когда удастся завладеть «Бесстрашным». И Инес непременно пойдет с ним.

Флибустьер говорил, долго, с чувством, не замечая, как вытянулось и побледнело лицо Инес, как, закусив губу, она стала медленно отходить к краю, как уцепилась пальцами за трос, перекинутый через борт у себя за спиной. Она, хорошо знавшая Ван Рейка, его перемену настроений и, главное, на что он способен в гневе, интуитивно понимала, когда действительно стоит прикусить язык и не делать резких движений. Это был как раз такой случай.

Вокруг капитана стали собираться матросы. Сам Ван Рейк молчал, но каким зловещим было это молчание. Хозяин «Бесстрашного» давно чувствовал неладное. Ему, впитавшему с кровью убитых врагов нравы и порядки флибустьерского быта, были знакомы предпосылки близкого бунта. Последней каплей в череде неудач и разорения оказалась почти неминуемая потеря корабля. И теперь Ван Рейк пожинал плоды промедления и бездействия – следовало значительно раньше напомнить о своей власти.

Капитан сделал знак морякам, и горе-бунтовщика схватили, привязали к бушприту, заломив и стянув руки просмолённым канатом, и оставили висеть под палящим солнцем. Недавние его единомышленники, не ожидавшие столь быстрого и глупого разоблачения, предпочли подчиниться. «Верно, что баба на корабле – не к добру. Особенно, если это баба капитана».

- Ну? Я жду! – проревел Ван Рейк. – Кто еще из Вас - продажные крысы - забыл вкус соленой водицы? Слава морскому Дьяволу, здесь хватит рей на всех!
Никто не осмелился вызваться, и после длительной паузы, сковавшей и самый воздух вокруг, капитан, наконец, обыденным тоном приказал:
- Все за работу! Снимаемся немедленно!

***

Двумя неделями ранее (ночь, неделя пути от о. Тортуга).

- Подготовиться к бою! – Жоффрей услышал привычную команду второго капитана, сидя за столом в своей каюте, где он заканчивал чертежи для нового корабля.

Это детище Рескатор вынашивал годами, еще до того злополучного дня, когда прошлое в обличие обнаженной зеленоглазой нимфы настигло его под палящим солнцем Кандии. Лишь много позже бывший граф тулузский смог вернуться к работе – любовь, вновь пробужденная Анжеликой, разделила все его планы на «до» и «после», вытеснив прочие страсти и увлечения, и, растворившись, подобно мифической русалке, в морской пене, оставила после себя лишь новую незаживающую рану и ворох незаконченных чертежей.

Рескатор встал и, аккуратно свернув бумаги в трубочку, поместил их в кожаный футляр. Он уже знал, что когда доберется до Новой Гренады, то направит человека дальше на север – в Бостон, где на верфях все готово к началу строительства. Будущей весной он и сам собирался посетить Новую Англию и этот примечательный город колонии Массачусетского залива. А пока очередная буря требовала его присутствия.

На палубе кипела деятельность: раздавался топот десятка ног, звуки перекатывающихся снарядов, скрежет затворов на мушкетах, отрывистые команды Язона и приглушенные разговоры матросов, сопровождавшие работу.

Сигнальные огни загасили, и в сгущавшейся тьме, едва нарушаемой слабым, мистическим светом луны в пелене облаков и нарождавшегося тумана, мелькали посеребренные силуэты экипажа.

Все стихло. И в этой почти осязаемой тишине марсовые неотрывно вглядывались в темную вязкую, рябь вокруг «Морского орла». Матросы выжидали. Ничего. Встречный корабль исчез, будто и не было.

- Ложная тревога! – наконец послышалось с марса через четверть часа бесплодного наблюдения.

- Это корабль-призрак, - разнесся по палубе нервный шепот наемников.

- Недобрый знак для нашего капитана, - многозначительно заметил один из них, протолкнув подальше за пазуху огниво, еще теплое от недавно высеченной искры, - ответного сигнала. Он кинул беглый взгляд на лоцмана и едва заметно кивнул.
За неимением осязаемого врага, второму капитану пришлось вступить в бой с разыгравшимся воображением бывалых матросов. И сам склонный к суевериям, Язон, тонко подмечавший малейшие изменения в своем капитане, в этот раз был глубоко убежден, что если какой-то призрак и угрожает «Морскому орлу», то только тот, что поселился на борту, а не за его пределами. Призрак погибшей рабыни. Живая или мертвая, она был источником всех бед, свалившихся на их головы. Да, верно, теперь они пожинали плоды того безумия, что овладело капитаном в Кандии.

Однако Язон не спорил, ни словом, ни действием не нарушал устоявшийся порядок, что эти перемены в их капитане временны. И если бы у них было время…

- Не расслабляться! – командовал второй капитан, следуя указаниям Рескатора. - Все за работу, если не хотите накликать беду.

Все-таки Рескатор слишком поспешил выдвинуться в экспедицию, практически полностью обновив экипаж, а он, Язон, несмотря на известное влияние и авторитет капитана, слишком долго прожил на свете, чтобы доверять чужакам. Чужакам никогда нельзя верить…

Внезапный удар о дно и последовавший за ним треск дерева, проломившегося под напором воды и тяжестью груженого борта, вывел Язона из мрачных раздумий и откинул на полметра назад, к самому борту, едва не скину в воду. Судя по звукам – топоту ног, крикам и характерным всплескам, - некоторые были менее удачливы.

Рескатор же, напротив, будто предвидел надвигающуюся опасность и за долю секунды до столкновения с коварными подводными скалами резко вывернул штурвал до предела и так же резко отпустил – судно с жутким скрежетом прошлось по макушке океанического хребта и опасно накренившись, соскользнуло вниз. Зачерпнув правым бортом и окатив верхнюю палубу со всеми, кто был на ней в ту минуту, ледяной водой, «Морской орел» кое-как выровнялся, чтобы вновь накрениться под тяжестью невидимого потока, хлынувшего через пробоину в трюмы.

Неустанно озвучивая команды Рескатора, Язон, скорее, почувствовал, чем увидел, как слева из тумана показались черные выступы мачт и силуэты спущенных парусов.

Следить за происходящим далее было невозможно. В каждом конце «Морского орла» разворачивалась своя битва.

По левому флангу на борт хлынул поток пиратов с вражеского корабля, соединившись с отчаянными бунтовщиками из новой команды Рескатора. Только и слышны были редкие выстрелы да характерный стук сабель друг о друга. Крики, ругань и стоны раненых.
Другое сражение велось на нижних палубах и в трюме. Обитатели «нижнего мира» корабля, вычерпывали наступающую воду и старались наскоро заделать пробоину.

Стихия поглотила само время. Казалось, будто сражение длится целую вечность, хотя не прошло и часа, когда туман отступил и вскрыл печальную картину разрушений на отдельно взятом дрейфующем островке жизни посреди Карибского моря.

«Морской орел», верно, родился под счастливой звездой. В предрассветном полумраке догорали верхушки мачт вражеской шебеки, пираты, недавно вынашивавшие захватнические планы, выстроились шеренгой перед Рескатором в ожидании своей участи, созерцая, как тела их товарищей, среди которых был и предатель-лоцман, раскачиваются на единственной уцелевшей мачте на фоне зардевшегося рассвета.

А на горизонте первые уверенные лучи утреннего солнца вскрыли новую опасность – паруса стремительно приближающегося корабля. Это был «Бесстрашный».

***

- Золотая Борода? - Рескатор и Ван Рейк сидели друг напротив друга в капитанской каюте «Бесстрашного». Две кружки и полупустая бутылка с мутноватой полупрозрачной жидкостью свидетельствовали о вполне дружеском характере беседы. Прошлые разногласия были забыты в перспективе новой сделки и освещены восстановленным авторитетом капитана Ван Рейка: не каждый день удается взять на буксир корабль Рескатора и довести его до ближайшей бухты.

- Среди пленных нет ни одного, кто соответствовал бы имени или описанию, - заметил Пейрак. – А действующий капитан шебеки был так любезен, что пошел на дно вместе со своим кораблем.

- Действительно, крайне любезно с его стороны, - добродушно рассмеялся Ван Рейк. Возвращенный долг чести и примерное поведение Инес в последние несколько часов существенно поправили его настроение. – Но мне интересно, что за корабль достал этот негодяй, если так щедро разбрасывается добротным судном, да еще и с командой.

- Уверен, мы очень скоро узнаем, - равнодушно отозвался Рескатор и добавил с иронией. - Разве можно долго хранить секреты на столь густо заселенном клочке земли? Тем более, если речь идет о новом воплощении Генри Моргана.

- Так выпьем же за это, мой друг, - рассмеялся Ван Рейк. – И пусть победит сильнейший!

- И красивейший! - добавил Пейрак, скосив взгляд на проскользнувшую мимо окна гибкую фигурку Инес, подслушивавшую у дверей.

- По рукам, - согласился Ван Рейк. – Она стоит того.

- Несомненно, - в тон отозвался Жоффрей.

***

Настоящее (начало 1672 года, неизвестный остров в Карибском море).

«Морской орел», подобно киту, выброшенному на берег, полулежал на посеревшем от пороха боку в отсыревшем песке необитаемого - или почти необитаемого - острова посреди Карибского моря. Вокруг суетились матросы в потрепанной, просоленной насквозь одежде. Картину дополняла плотная сеть канатов, оплетавшая борт с покосившимися и обломленными мачтами. Необходимо было успеть проделать колоссальную работу, прежде чем очередной прилив ограничит доступ к днищу потерпевшего бедствие судна.

Неподвижной черной тенью, капитан держался чуть вдалеке. Широко расставив ноги и будто бы опершись спиной о невидимую опору, он неотрывно смотрел на безупречно-синий горизонт. Могло показаться, что Жоффрей наблюдает за ходом работ, его строгое сосредоточенное лицо, словно высеченное из грубого мрамора, не выдавало ни малейшей эмоции. Только взгляд оставался живым и тягучим, как смола, которой теперь промазывали и промасливали новые корабельные доски.

Мысли Пейрака были очень далеки от вереницы снующих туда-сюда матросов и разбитого в зарослях лагеря – их скромного пристанища на время ремонта.
Не так-то легко сбить с курса самого Рескатора, но кое-что способно было существенно скорректировать его планы. Накануне вместе с Ван-Рейком и очередной партией инструментов и продовольствия прибыли известия от месье Обера: Флоримон и младший маркиз дю Плесси-Бельер благополучно ступили на борт и теперь находились на полпути к Бостону.

Больше ничто не связывало Жоффрея с Францией. Любовь, предательство, ревность, как ему представлялось, утратили свое значение в песках Марокко. Все оставшееся теперь лежало по эту сторону океана. И золоту Эльдорадо придется подождать своего часа. Ему предстояло встретить своего сына. И ее сына.

С горькой иронией Пейрак подумал, что в очередной раз умер и испытал неожиданное облегчение. Облегчение человека, потерявшего все, и понимавшего, что, в целом, ему больше нечего терять…

Заметив промелькнувшую по песку тень, Жоффрей обернулся. Это был Кантор со своей неизменной гитарой и верным спутником – то ли кошкой, то ли лисой – прибившейся к мальчику в первые несколько дней на острове. Неразлучная пара скрылась в зарослях. А вскоре за ними поспешила маленькая метиска.

Инес очень приглянулся миловидный и сладкоголосый Кантор. Похоже, это окончательно поставило точку в споре двух капитанов - полным поражением для обоих.

- Курс на Бостон, - ответил Пейрак на немой вопрос подошедшего Язона. – Нам нужен новый корабль.

——————————————

[1] Кренгование — наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для чистки подводной части от обрастаний: ракушек и т. д., и для мелкого ремонта обшивки корпуса. Пираты часто прибегали именно к этой процедуре, поскольку для полноценного килевания у них зачастую не было оборудования и доков.

[2] Рангоут - общее название устройств для постановки парусов (их подъёма, растягивания и удержания в штатном /рабочем/ положении), выполнения грузовых работ, подъёма сигналов и т. д. Главные части рангоута - мачты, бушприт, реи и т.д.

[3] Такелаж - общее название всех снастей на судне или вооружение отдельной мачты или рангоутного дерева, употребляемое для крепления рангоута и управления им и парусами. Такелаж разделяется на стоячий и бегучий. Стоячий такелаж служит для удержания рангоутных частей в надлежащем положении, бегучий — для постановки, уборки парусов, управления ими, изменения направления отдельных частей рангоута.

[4] Бак - передняя часть палубы (от носа до фок-мачты) или палубы носовой надстройки.

[Odelle]

9. Море страха

Январь 1672 г. Торговый корабль, направляющийся в Бостон, где-то в водах Атлантики.

Шарль-Анри снова был один. Естественное любопытство наконец взяло верх над страхом, и он все чаще отходил от старшего брата, чтобы исследовать их временное пристанище – большой корабль, полный удивительных вещей, чьи названия мальчик не знал, и даже представить не мог, как и для чего их используют. Флоримон, конечно, учил его, выделяя редкие свободные минуты среди долгих часов нового для себя и очень увлекательного морского дела, но под конец вахты юноша, бывало, так выматывался, что тут же засыпал, едва оказавшись в горизонтальном положении. Тут уж было не до уроков с малышом, который, как морская губка, с жадностью впитывал новую информацию и требовал еще и еще в своей ненавязчивой, но очень убедительной манере.

Тогда Флоримон рассказывал ему истории о моряках и дальних странах, об Америках, куда они направлялись, о дикарях с разрисованными лицами и перьями в голове, вместо шляп. Шарль-Анри помнил, у мамы тоже были такие перья – яркие и пушистые. Но Барба никогда не пускала его в мамину спальню, потому малыш мог только смутно представить, как эти разноцветные перья парят высоко над маминой головой, - без возможности прикоснуться или попробовать на вкус – мальчику всегда казалось, что они, должно быть, сладкие, медовые. По крайней мере, выглядели очень аппетитно…

В животе Шарля-Анри заурчало, и он снова, пошатываясь от качки и немного прихрамывая на никак не заживающей ноге, двинулся на поиски возможного завтрака. С тех пор, как мальчику пришлось покинуть Плесси, его все время мучили то холод, то голод. Это было в новинку и совсем ему не нравилось, но малыш надеялся, что если будет вести себя, как взрослый, то вскоре он тоже станет настоящим моряком и, его, как Флоримона, который сейчас крепко спал, тоже возьмут «стоять на вахте всю ночь».

Воодушевленный такой заманчивой перспективой, Шарль-Анри кое-как взобрался по лестнице, высоко задирая маленькие ножки, и вышел на верхнюю палубу. Иногда ему приходилось вставать на четвереньки, чтобы преодолеть особенно крутые ступени. На палубе ему тут же открылась невероятная картина – матросы вязали и тянули веревки, таскали тяжелые мешки и бочки, спешили выполнить приказ, отдаваемый густым, раскатистым басом помощника капитана.

Голубоглазого и светловолосого ангелочка никто не замечал. А он, в свою очередь, не спешил привлекать чье-либо внимание. С одной стороны, у него было серьезное, взрослое дело – он должен был найти «кам-пуз» [1], – и непростое на таком громадном корабле. С другой – хотя Шарль-Анри и уверял Флоримона, что ничего не боится, все-таки незнакомые моряки очень напоминали ему недавних разбойников, которые похитили его и увезли далеко-далеко от дома. Тогда Шарль-Анри очень испугался и первое время, после того, как Флоримон вместе с седовласым господином – метром Обером - появились и освободили его, даже боялся засыпать, думая, что снова проснется связанный в темной коморке, пропахшей тухлой рыбой, и совсем-совсем один.

Он даже болел целую неделю. Сначала было очень холодно, а потом нестерпимо жарко и жгло больную ногу, будто Барба принесла раскаленный камень, чтобы согреть его, но забыла подостлать одеяла. И комната вся качалась и кружилась – это они вышли в море, как потом объяснил Флоримон.

Во сне он видел маму в красивом, пышном платье – хороший сон. Но были и плохие: с огнем, хохотом разбойников и страшно неподвижным телом Барбы на сыром полу и совсем не добрым лицом.

По правде говоря, он теперь уже почти не помнил страшных событий тех нескольких дней. Знал только, что он молодец – так сказал Флоримон – и что мама его очень любит, но уехала поговорить с королем, потому что королю положено служить. Он знал, что когда вырастет, тоже будет служить королю.

Появление корабля с командой матросов и пиратов - а Шарль-Анри не очень понимал, в чем разница, - воспринималось как веселое, хотя и немного страшное, приключение. С ним был Флоримон - и это все меняло.

Вот только был еще один момент. Рассказывая об Америках, старший брат говорил и об отце, которого намеревается отыскать там, и о брате Канторе, которого Шарль-Анри уже совсем не помнил. Флоримон утверждал, что граф де Пейрак - великий ученый и мореплаватель, а маленькому маркизу представлялся таинственный и суровый пират, такой же незнакомец, как и его собственный отец, и, ко всему прочему, чародей и заклинатель с горящими, как у демона, глазами, – так, он слышал, шептались слуги. Этого человека он боялся больше всего.

Но ничего, когда придет время, он поклонится, как положено, скажет ему, что он «маркиз дю Плесси-Бельер и крестник короля Франции Людовика XIV, и что он к услугам графа, и готов служить под его началом, и прочее и прочее». Малыш несколько раз проговорил про себя услышанные и не вполне дословно заученные обороты, будто роковая встреча с легендарным де Пейраком должна была вот-вот произойти, как вдруг поток его лихорадочного воображения был прерван.

- Не известно еще, когда мы получим ответ от Рескатора, - голос месье Обера лился из-за закрытых дверей капитанской каюты. – Когда он получит наше послание, мы, вероятно, уже будем вблизи Провинстауна [2].

- С попутным ветром, да, - согласился капитан. – И если нас никто не задержит.

- Ничто не должно нас задержать, - отозвался собеседник.

- Старшего я бы оставил в команде, он парень толковый, - капитан продолжал ранее начатую мысль. - Пристроить нужно младшего. Только под ногами путается.

Слышно было, как капитан встал из-за стола и сделал несколько шагов по скрипучему полу каюты.

– Рескатору был нужен один, а ты тащишь второго, - продолжал он. – Не понимаю. Еще и с такими расходами. Сколько ты отдал за него? В Бостоне и тысячной доли не выручишь.

- Не ворчи, дружище, - рассмеялся метр Обер. – Рескатор разберется.

- Э-нее, старый лис. Ты вот что скажи, с каких это пор Рескатор разбирается с младенцами? – парировал капитан.

Но Шарль-Анри уже не слушал. Он со всех ног спешил убраться поскорее от капитанской каюты и страшного имени Рескатор. Слышал ли он его ранее? Ему казалось, что да.

Тихие, молчаливые дети всегда знают больше, чем предполагают взрослые. Так и Шарль-Анри кое-что знал, а точнее имел вполне определенное впечатление, словно передавшееся ему от матери, что этого человека следует опасаться. Особенно, если Рескатор должен с ним разобраться.

Вид бегущего по палубе малыша с выражением застывшего ужаса на лице, разумеется, не мог не привлечь внимание матросов. Некоторые откровенно хохотали – такое это было презабавное зрелище. Верно, увидел толстую крысу в трюмах или принял мешок с зерном за морского дьявола. Такое случалось и с лучшими из них с перепоя.
На счастье, Флоримон уже искал брата. Проснувшись, и не найдя Шарля-Анри возле себя, он не на шутку испугался.

- Что случилось? – удивился юноша, пытаясь привести в чувство и развеселить малыша. – Вы ведете себя недостойно, месье! Мадемуазель Крыса непременно Вас укусит, если будете ее бояться.

При виде брата, мальчик немного успокоился, но так и не решался заговорить. Флоримон ни за что ему не поверит.

И только много позже, оставшись вдвоем за скудной, но теплой похлебкой, он все-таки выпалил, уткнувшись взглядом в миску:

- За нами придет Рескатор. Так сказал капитан.

***

Декабрь 1671 г. Леса близ замка Плесси, по дороге в Ла-Рошель.

Дегре. Как удивительно было видеть его здесь, на узкой тропинке посреди отсыревшей громады леса, истерзанной и обездоленной, омытой кровью его гонимых жителей. Анжелику так поразил этот контраст между опустошенной и неприветливой чащей и изысканным нарядом всадника, чьё лицо с волевым квадратным подбородком и прямым, проницательным взглядом, пробуждало столько страшных и странно-приятных воспоминаний, что она позволила себе легкомыслие не понять – по крайней мере, не сразу, - что могло означать появление этого пришельца из ее прошлого.

Установят, что она – маркиза дю Плесси-Бельер - помогала бунтовщикам и укрывала их в своем доме, что она отказалась повиноваться своему суверену, выказала оскорбительное презрение к его милости, отринула великодушие… Что ждет ее? Новый приговор, изгнание или суд и заключение по обвинению в предательстве? Доставил ли Молин ее письмо? И сможет ли она вновь заслужить прощение короля и какие еще большие унижения ей предстоит претерпеть, чтобы добиться благосклонности теперь, чтобы много позже, возможно, рассчитывать на дружеское расположение и помощь? Да, она сможет, она испробует все… Но Рескатор, тем временем, будет далеко, затеряется в бесконечности океана, сгинет среди безмолвия незнакомых берегов. И она никогда больше не увидит своих детей – Флоримона и Шарля-Анри. Их отнимут, как когда-то отняли ее Кантора…

От этой мысли ей сделалось дурно, на лбу выступили предательские капельки пота, несмотря на ледяной холод, сковавший тело. Она непроизвольно прижала онемевшие пальцы к животу - опустевшему сосуду, еще хранившему память недавней утраты. Нет, этого маркиза вынести не могла.

Аббат де Ледигьер, напряженный и готовый в любой момент броситься на защиту маркизы, выступил вперед, стремясь прикрыть ее своим телом. Флипо же, напротив, отстал и незаметно оглядывался, пытаясь угадать, сколько еще солдат скрывается за деревьями, и уличить момент, чтобы опрометью бежать за подмогой.

Но Анжелика отрицательным покачиванием головы пресекла всякие дальнейшее действия с их стороны.

- Возвращайтесь. Предупредите всех, - шепнула она, а сама последовала за Дегре вглубь леса.

Аббат хотел было возразить, но Флипо потянул его за рукав и, заговорщицки подмигнув, увлек за собой. «Маркиза Ангелов знает, что делать», - думал он.

Вместе Анжелика и Дегре углубились в чащу. Все здесь еще свидетельствовало о прошедших месяцах сопротивления. И оба они молчали, будто скованные священным ужасом перед этими унылыми картинами отчаянии и смерти.

Наконец Дегре спешился и теперь стоял перед Анжеликой, ожидая с лукавой почтительностью, когда мадам придет в себя и заговорит. Впрочем, он просто разглядывал ее, черту за чертой, поворот головы, движение воздуха в золотистых прядях волос, сверял впечатления: похожа ли она на женщину, что сбежала от него в Марселе, что стало с той роковой красавицей – украшением двора его Величества, и что за дикая амазонка с горящим взором предстала теперь перед ним?

- И все же приветствую Вас, мадам! – Дегре встретил немой протест во взгляде Анжелики дружелюбных оскалом своих хищных зубов. - Видно, дорогая Маркиза Ангелов, небесами нам было предначертано снова встретиться, несмотря на то, что Вы бежали от меня с такой поспешностью, когда мы вделись в последний раз. Как давно это было? Год-два? Как же бежит время! И только за Вами, мадам, оно не поспевает. У Вас особенный талант жить стремительно. Впрочем, это никак не отражается на Вашем лице. Уверяю Вас, Вы стали только прекраснее. Что до меня? Моя жизнь проходит гораздо спокойнее, пока в неё не вмешиваетесь Вы. Словом, до сегодняшнего момента я занимался текущими делами и вполне преуспевал. Не без Вашей помощи, моя дорогая. Информация в наше время – все! Да-да, именно так! Без Ваших маленьких секретов, которые мне-таки удалось у Вас выведать, было бы куда тяжелее делать мою работу, и особенно в Версале. И конечно, куда менее приятно. Но вижу, Вам это не интересно. Оставим же пустую болтовню.

Полицейский смерил молодую женщину внимательным взглядом, ожидая, что в любой момент огонь в ее глазах разгорится в безудержное пламя, и она вцепится ему в лицо своими маленькими острыми коготками, как и положено разъяренной фурии. Никогда прежде Анжелика не была с ним такой, но сейчас этот образ шел к ней как нельзя лучше.

- Мне поручено задержать Вас и сопроводить к королю. Мне всегда достаются самые неприятные поручения. Сколько неудобств – таскаться по провинции, еще и в такое неспокойное время. И за кем? За женщиной, на охрану которой потребовалась целая армия. В то время как меня вполне успешно могли бы занимать мои прекрасные отравительницы. И что же я вижу, прибыв в эту забытую богом, безжизненную провинцию? Сплошное непроницаемое кольцо из озлобленных, отчаявшихся людей, причем те, что в красных мундирах королевских войск Его Величества, ничем не уступают простым обездоленным крестьянам – и те, и другие словно жалкие, оскорбленные дети. Дикое зрелище. И любые попытки узнать о мадам дю Плесси-Бельер оборачиваются суеверными слухами и невнятными обвинениями, где главное место отведено опасному и такому популярному нынче явлению как «бунт». Не уж-то и Вы поддались этому бесплодному искушению, моя драгоценная? Вам следовало самой и намного раньше предстать перед королем. Признаться, я уже отчаялся застать Вас в Ваших владениях. Но я был настороже, и как только услышал о том, что гугеноты Пуату, которых Вы по слухам пригрели на своей груди, вероятно, отправятся за океан из ближайшего удобного порта, я знал, что найду Вас именно там или на пути туда, как и случилось. Не смотрите же так, моя милая. Если я и ошибся в деталях, то общие выводы на Ваш счет верные. Я положился на случай и интуицию и нашел Вас. Правда, мне пришлось задержаться, прорываясь в Ваше заколдованное королевство и я был сбит с толка останками Вашей разоренной кареты на дороге – Вы обладаете удивительным свойством оставлять после себя ужасающие разрушения. Но теперь я здесь и поручение мое выполнено.

Дегре замолчал, разглядывая свою пленницу. Да, несмотря на заметную бледность, Анжелика была красива. Он помнил в тяжелых шелковых платьях, в золоте и драгоценных камнях, переливающихся на ее тонкой шее, с тенью пресыщенной надменности и светского высокомерия – тогда она была живым воплощением Версаля. Теперь перед ним стояла совершенно иная женщина. Может, родные леса Пуату придавали ей силы? Или строгий дорожный костюм подчеркивал молодость и свежесть? Нет, красота ее была другой природы, и оттого восхищала еще больше.

Первая настороженность, вызванная неожиданным появлением Дегре, сгладилась в ходе его монолога, Анжелика смотрела мягче, что-то мелькнуло в ее глазах – надежда, нетерпение и отчаянная мольба о помощи – но губы ее были по-прежнему сомкнуты упрямой розовой нитью.

- Вы молчите, - прервал молчание Дегре, его шутливый тон сменился серьезностью человека, привыкшего к большой ответственности. – Мадам, я могу Вам помочь?
Эти слова пришлись к месту, как ключик, отпирающий потайную дверь, и привели в движение все вокруг: затихший лес ожил сотнями звуков и голосов, снова подул ветер, Анжелика, встрепенувшись вдруг заговорила:

- Помочь мне? Вы решили помочь мне, Дегре?

- Что же еще я делаю, с тех самых пор, как познакомился с Вами? Даже тогда в Марселе, когда я хотел арестовать Вас. Все это было ради Вашего блага. Я был готов заключить Вас в Бастилию, лишь бы удержать от Вашей безумной авантюры на Средиземном море, которая так дорого обошлась Вам! Я же вижу, чем все для Вас обернулось!

- Но Дегре, Вы же только что сказали: Вам приказано задержать меня, доставить к королю.

- Разумеется, и не мне одному. Насколько мне известно, по крайней мере, двое из них сложили головы на этой самой землей. У меня на сей счет, есть своим соображения.

- Но Вы рискуете карьерой!

Дегре усмехнулся и кивнул в сторону зарослей, где показались первые крестьяне во главе с Флипо, вооруженные уцелевшей домашней утварью.

- Прямо сейчас я куда больше рискую своей головой, - и добавил. - Один раз я уже убеждал Вас остаться - и Вы достигли небывалых высот. Но как я ни старался, Вы все равно сбежали. Теперь я вижу, что Вы созданы для свободы, для бескрайних полей и глубоких озер. Я не могу представить Вас в заключении, подобные фантазии не приносят мне радости. Но скажите, я не ошибся, Вы действительно спешили в Ла-Рошель, с гугенотами? Это очень похоже на Вас. Но Америка? Гугенотам теперь один путь, но Вы католичка. Для Вас, возможно, не все еще потеряно. Вы уверены, что выбрали верное направление?

***

Декабрь 1671 г., Ла-Рошель

Уже полдня, как Анжелика и два ее верных спутника прибыли в Ла-Рошель. Из портовых книг они узнали название судна, на котором уплыли Флоримон и Шарль-Анри, хотя их имена не были указаны в списках команды, и порт приписки - «Ямайка», промежуточные остановки в Бостоне, Плимуте и далее к югу вдоль побережья.
Маркиза знала, что торговля живым товаром в основном сконцентрирована на островах. Ее собственные корабли регулярно курсировали к Карибским берегам, доставляли какао и специи.

Но Дегре был прав, ей нельзя было обращаться к своему управляющему, чем быстрее и неприметнее она покинет Францию, тем лучше. Верный, добрый друг Дегре. С какой нежностью она теперь вспоминала его напутственные слова глубоким, волнующим шепотом у самого ее уха, когда он, прервав свой прощальный поцелуй – лишенный всякого сентиментального чувства – просто и основательный, еще мгновение удерживал Анжелику подле себя.

- Будьте осторожны, Маркиза Ангелов, и помните, бегите как можно скорее. Ваши враги льют яд в самые уши Его Величества. Вы еще не сделали шаг и едва заговорили с бунтовщиками, и вот Вас уже готовы окрестить «мятежницей из Пуату». Представляете, какое вознаграждение назначили бы тогда за Вашу голову?

Дегре выполнил свое обещание, он воспользовался своим влиянием, чтобы задержать драгун, направить их по ложному следу и выиграть время. Сутки, может, двое.
Аббат де Ледигьер направился на поиски корабля, который за плату смог бы доставить их в колонии. Но Флипо, который с первых минут освоился в новом городе, утверждал, что сейчас не найти уже подходящего транспорта. Большинство торговых суден снялись несколькими неделями ранее, а оставшиеся дожидаться отплытия, уже не принимали на борт пассажиров. Столь длительное путешествие требовало значительных запасов продовольствия и сопутствующих расходов. К тому же, никто не хотел рисковать, принимая на борт бесполезную женщину.

Флипо был прав, и вскоре аббат действительно вернулся ни с чем. Долгая дорога и бесплодные поиски очень вымотали Анжелику, и к вечеру они решили остановиться в первой попавшейся таверне в порту, чтобы отдохнуть. Теплый ужин и горячее питье немного приободрили путников, и маркиза решила, что на утро сама отправиться искать корабль.

Но упрямый Флипо не спешил сдаваться. Он не без гордости сообщил, что днем его звали наняться на один из кораблей – несомненно, за его ловкость в деле.

- Капитан мне понравился. Сразу видно, человек серьезный. За помощь в погрузке заплатил щедро и без лишних расспросов. Пассажиров не берет, но Вы же совсем другое дело, маркиза. Завтра еще раз попытаем с ним удачу.

- А что за корабль? – поинтересовался аббат, заканчивая трапезу. Он был уверен, что обошел всех капитанов, какие только имелись в этом порту.

- Ммм… Кажется…. Душа… Эээ… Нет! Сердце! «Сердце Марии»!


--------------
[1] Кам-пуз – искаженная, «детская» версия слова «камбуз» - корабельная кухня.
[2] Провинстаун – имеется в виду, залив Провинстаун, где в 1620 г. высадились британские поселенцы, впоследствии основавшие колонию Плимут. Вблизи Бостона.

[Наташа Дорофеева]

Одель здраствуйте можно узнать будет ли продолжение. Последняя ставка. Спасибо надеюсь на ваш ответ.

[Мелюзина]

Odelle была здесь последний раз два года назад. На фикбуке больше шансов на ответ)

[Наташа Дорофеева]

Мелюзина, спасибо за ответ. Чтобы отправить сообщение в личку, нужно регистрироваться а я не умею. Я пробывала, но не знаю получилось или нет
.