Дорога домой

[MademoiselleCouCou]

Анж без Жоффрея. Возвращение во Францию после событий в "Победа Анжелики". Интерпретация/дополнения/вариации начиная с "Анжелика в Квебеке". Здесь первая глава, цель - показать антураж и расстановку сил, задать тональность и создать настроение.

PG-13
Пейринг: Анж/Король
можно критиковать
Немного АU и совсем чуть-чуть ООС


Обсуждение фанфика https://anngolon-angelique.com/forum/thread-952.html

[MademoiselleCouCou]

Глава 1

Серое, бледное небо Онфлера почему-то показалось до боли знакомым. Похоже, графиня была единственным человеком в порту, кто не жаловался на невыносимую духоту, она ее просто не замечала. Даже для конца июля такая жара была удивительной для нормандского побережья. Все усугублялось полным отсуствием ветра и скопившиеся в порту корабли не могли выйти в море, для вновь прибывших кораблей просто не было места для причала, пришлось ждать сутки осуществления сложных маневров по разведению скопившихся военных фрегатов, всевозможных торговых судов и рыбацких лодок, хаотично, в несколько рядов привязанных спутанными канатами и перекрученными цепями. Офицеры королевского флота, сопровождающие великолепное частное торгово-военное судно "Арк-ан-сьель", а точнее его таинственных пассажиров, заметно нервничали, ведь после прибытия на французскую землю им придется отчитываться за каждый час проволочки, и к концу дня своими указаниями портовым чиновникам они создали еще большее столпотворение и неразбериху, и привлекли новые толпы зевак. Слухи на побережье распространялись быстро, а атмосфера спешки и важности происходящего подзадоривали фантазию людей, уже несколько дней пребывающих в состоянии вынужденного безделья. В штиль жизнь на море останавливается.
Обычно. Но этот штиль обещал принести совершенно новый ветер. Губернатор Онфлера месье де Бретон часами смотрел в подзорную трубу, пытаясь разглядеть тонкий женский силуэт на палубе нового корабля. Его сопровождали два военных фрегата королевского флота, и губернатор пытался понять, дама на собственном корабле, она арестантка или ценный гость? С утра капитан королевского флота в статусе специального посланника Его Величества велел отправить уже две депеши прямо в Версаль, но не ответил ни на один вопрос губернатора. Посланный разузнать подробности секретарь вернулся с противоречивыми ответами: это вернулась спасательная экспедиция, в начале марта отплыли три корабля из Дюнкерка, и неделей позже еще два из Кале, куда-то в Америку. И первые три с миссией разыскать и привезти во Францию некую опальную графиню, по словам французских моряков, очень красивую, но слабую здоровьем даму с маленькой, недавно переболевшей оспой дочкой. Также губернатор узнал, что дама очень богата, известна на американском побережье, и офицеры флота в шлюпках с конвоем несколько раз за день плавали к ее кораблю, и в последний раз их отказались поднять на борт. На всякий случай, губернатор решил сам составить рапорт о ситуации в порту и прибывших кораблях, и отравил его с курьером министру Лувуа.
Анжелика смотрела в затянутое высокими облаками небо, ее мысли остановились, но чувства были обострены до предела. Что-то похожее она уже испытывала неоднократно за последние несколько лет на опостылевшем американском побережье. Чувство потерянности и тревоги. Она долго убеждала себя, что полюбила скалистый берег Голдсборо, и что то неприятное чувство, которое охватывало ее при виде пляжей Акадии, всего лишь результат пережитого в то лето перед поезкой в Квебек. Но правда была в том, что тогда она смотрела на все глазами Жоффрея, а Жоффрей в выборе мест руководствовался вовсе не семейным благополучием. Она его всегда плохо понимала. Как-то во время поездки в Нью-Йорк по торговым делам, они неспешно шли вечером по великолепному пляжу Лонг-Айленда, ей казалось, что она попала в сказку, от красоты вечернего песчаного пляжа, от обеда в окружении семьи Молина, которого она уже воспринимала как часть своей семьи, от общения с открытыми для всего нового людьми с широким кругозором, от той легкости, с которой ей удалось снарядить два торговых судна, от ощущения себя в ценре цивилизации. Простые и необходимые вещи для ощущения жизни и счастья. И до его рудников в Вапассу добираться было удобнее и быстрее из Нью-Йорка, вверх по реке Гудзон. Жоффрей во время прогулки молчал и часто смотрел на север. Тогда у нее еще был Жоффрей, но они уже были так далеки. Она знала, что он думает о Голдсборо. Поселок на побережье с приливами до 20 метров, населенный гугенотами и всяким сбродом с пиратских кораблей, подводные скалы и непредсказуемые течения не позволяли заходить туда чужим кораблям, что мешало торговле и притягивало в бухту бандитов со всего побережья, которые строили обманные маяки, чтобы провоцировать кораблекрушения и мародерствовать. Все, что находилось к северу от Нью-Йорка для нее было похоже на ад. В Бостоне она никогда не была, но вот Салем... Вертеп ереси, нетерпимости и "сатанистов". Какое непривычное, ей показалось, определение дал всем этим мракобесам в своем последнем письме король: "Впредь я не позволю сатанистам нападать на вас". Она думала обо всех нападавших на нее религиозных фанатах как о случайных обезумевших от злобы и лишений священниках и их сторонниках, и, несмотря на иногда подозрительные совпадения, никак их не обобщала. Дальше была Новая Франция, в которую она не могла взять с собой своих воспитанников-протестантов, такова была религиозная нетерпимость французских колонистов, а ей самой пришлось проходить освидетельствование ополоумевшей монахиней, чтобы доказать, что она не демон. Та дружественная атмосфера в городе, которую им с мужем удалось создать во время их зимовки в Квебеке не смогла помешать формированию группы "сатанистов", которые этой зимой убили почти всех ее людей, ей с детьми удалось спастись, но только от этих врагов, впереди их поджидала медленная холодная смерть.
Она должна была выжить. Все эти месяцы она думала о том, как приедет в Версаль, как встанет перед ним на колени, поцелует руку, и он примет ее, он спасет ее. Но здесь, в Онфлере, на земле Франции, она ощутила одиночество и безысходность. А ее король казался так далеко. Может быть серое небо, влажность и духота всколыхнули воспоминания того лета, которое разрушило счастье ее первого года в американских лесах. Может, она просто устала от переживаний за Онорину, которая только неделю назад стала лучше видеть и начала улыбаться. А может, ее пошатнувшееся здоровье требовало передышки и восстановления.
В своем последнем письме, которое ей вручил королевский посланник месье де Кретей в Голдсборо, король просил ее не размышлять ни о чем, а только довериться ему. Она старалась не тревожиться о том что ждет ее впереди, но чувствовала тоску и неуверненность. Особенно после расставания с Кантором, который, когда они подошли к берегам Европы отбыл с двумя кораблями в Марокко и дальше, в Средиземное море по делам отца. Она знала, что это было необходимо, давно следовало нанести визит султану Марокко, прислать вслед за ними во Францию врача из Феса для лечения Онорины. Мысль о том, что там есть Осман Фераджи успокаивала ее, он думает о ней даже сейчас, их связь только усиливалась с каждым новым посланием после того, как от одного арабского торговца, встреченного на верфи Нью-Йорка, она узнала, что он жив. Жоффрей знал, как она сожалела о его смерти, но ничего ей не говорил, потом он объяснил, что хотел, чтобы она забыла про тот период, она же почти с ностальгией и нежностью вспоминала то время, потому что тогда был жив Осман. Теперь она понимала, что даже если бы Колен не помог ей тогда сбежать из Мекнеса, ничего плохого с ней бы не случилось, Осман бы не позволил. Он вернулся в тот вечер, чтобы воссоединить ее с мужем, а они убили его, подло, в темноте ночного сада. Ударил кинжалом Колен, но Анжелика винила себя, это ее злосчастная сила саморазрушения, о которой он ее предупреждал, забирала всех, кого она любила. Тогда она в это верила, но не теперь. Тем утром возле Онфлера, стоя на палубе своего корабля, она еще не полностью осознала, что она уже во Франции, наконец-то. Анжелика смотрела на свои руки, она любовалась подарком Османа, тяжелыми драгоценными браслетами, они сияли на фоне черных испанских кружев ее рукавов, и мысли ее были в Марокко, с ним. Предыдущей весной этот же самый корабль вернулся из Европы с заходом в Рабат, тогда она взяла только шкатулку с драгоценностями, потому что знала, что это он сам выбирал их для нее, а до свертков шелка, ковров и прочих роскошных, но таких ненужных в Америке вещей она так и не дошла, но через какое-то время заметила, что ее каюта и внутренние помещения форта превратились в комнаты волшебного восточного дворца. Среди подарков были и рабы-прислуга. Отрезвляющее напоминание о жестокости востока, где свобода эфимерна, а человеческая жизнь ничего не стоит. А она об этом совсем забыла. Хорошо, что она тогда немного огорчилась и оставила большинство новых людей в Голдсборо, это сохранило им жизнь. А ей теперь нравилось все восточное, и ей нравилось жить в окружение всей этой роскоши и никогда больше не думать о голоде и лишениях.
Еще до их возвращения на побережье из Вапассу, один из присланных кораблей потерпел крушение при входе в бухту. Новые жертвы во имя ее спасения, сколько их уже, и сколько еще будет. Ее с детьми было велено незамедлительно доставить во Францию. Офицеры заметно нервничали и не знали как им поступить, когда не смогли немедленно выполнить приказ в точности. Графиня была нездорова. Во время первой встречи, когда офицеры зашли в гостиную форта, она ровно сидела в кресле, но у нее был отсутствующий вид, и она с трудом дослушала их приветственную речь, взяла из рук посланника конверт с королевским письмом и, поднявшись на ноги, упала. Когда месье де Кретей подхватил ее и помог подняться, он заметил, какой легкой она была. В поселке говорили про пережитый графиней голод и захоронение 48 найденных после схода льда трупов. Губернатор Патюрель был очень неразговорчив и отнесся к ним крайне настороженно. Через два дня после встречи сын графини, очень красивый высокий юноша, которого один из офицеров видел раньше в Версале рядом с Его Величеством, сообщил господину де Кретею, что они дождутся пока три корабля графа де Пейрака не вернутся в порт Голдсборо из зимнего плавания, командование этими кораблями примет он, Кантор де Пейрак, после чего они отправятся в сопровождении королевских фрегатов в Европу.
Утро следующего дня в Онфлере снова было серым. Анжелика стояла на палубе в черном испанском платье из тонкого бархата и кружев. Несмотря на цвет, оно не выглядело траурным, глубокое декольте обыгрывалось белоснежной нижней рубашкой, а отсутствие французского корсажа создавало живой и волнующий силуэт. У нее было много темных испанских платьев, она не находила их мрачными, ей нравилось то, что она видела в зеркале. Темные роскошные платья создавали величественное обрамление ее золотым волосам и светло-золотистой коже. В этом контрасте ее красота была особенно волнующей, и Анжелика это знала. Чаще всего она носила более спокойных, бледных тонов платья: дорогие ткани, неглубокие декольте и никаких украшений на шее. Несколько лет назад она отказалась носить те экстравагантно-модные, иногда почти цыганские наряды, которые выбирал для нее Жоффрей. Так нравилось ему, он хотел видеть ее такой. Он решал, как она будет выглядеть, и она доверяла его вкусу, она хотела видеть восхищение в его глазах. Однажды утром она надела единственное более простое серое французское платье, с каждым годом в ее гардеробе удобных неброских платьев становилось все меньше, как будто она каждый день ходила по балам и маскарадам, а не по палубам и лесу. Она подошла тогда к зеркалу и увидела СЕБЯ. Она увидела "баронессу унылого платья", искреннюю трогальную девушку с богатым внутренним миром и с чистым нескончаемым источником жизненной силы. Наконец-то она нашла ее в себе. Тогда она нашла себя. А сегодня она возвращается домой.

[MademoiselleCouCou]

Флоримон

Отец сказал, чтобы он был готов отплыть в любой момент. Их с Кантором вещи в двух сундуках прошлой ночью Энрико отвез на "Арк-ан-сьель". Всего несколько книг, одежда для путешествия, набор рубашек и белья. У Кантора было еще несколько памятных вещей со Средиземноморья и пушистое одеяло, специально для малыша связанное в Квебеке Полькой. Кантор потребовал его тоже положить к собранным вещам и отвезти на корабль, как только стали собираться, и это несмотря на то, что день отплытия был неизвестен, а до этого он не расставался с ним ни на одну ночь, сам носил его с собой в руках из дома на корабль, с корабля в форт, и дальше, через весь поселок в свой маленький домик на берегу. Кантор выглядел спокойным, почти отрешенным от всей этой суматохи с предстоящей поездкой в Европу, он был абсолютно уверен, что совсем скоро его ждет путешествие через океан и новый мир, полный приключаний и удивительных возможностей. И это несмотря на то, что мама была категорически против, а отец еще ничего не сказал насчет участия младшего брата в предстоящей миссии нового графа де Пейрака, "молодого сиятельного", как теперь подшучивал над Флоримоном граф д'Урвиль, а вслед за ним и все остальные. Флоримон же был необычайно взволнован. Новость о том, что он через пару месяцев отправится в Версаль к королю, пришла настолько неожиданно, что он ее едва ли смог осознать. Все произошедшее этой весной было стремительным и неожиданным. Сначала нападение ирокезов на Квебек, потом прибыло послание короля о восстановление их имени и положения во Франции, и, наконец, эта новость. На этот год уже была запланирована новая исследовательская экспедиция в земли долины ирокезов, была собрана команда, выходить планировали из Квебека в ближайшее время, и ему уже так не терпелось туда отправиться; а зимой он должен был совершенствоваться в химии с отцом, а Кантор вернуться на учебу в Бостон. Он уже почти совсем забыл, что когда-то служил виночерпием короля при дворе, уже давно не вспоминал о Франции и своей прошлой жизни. Только рассказ мамы о том, что случилось в Плесси в ту первую их встречу в Голдсборо. Но после этого он и сам старался не вспоминать ни королевский двор, ни королевских драгунов, ни чистые голубые глаза своего маленького брата.

Сейчас ему было стыдно за тот первый вопрос, который он задал отцу сразу, как только услышал, что отец отказывается от всего в пользу старшего сына, Флоримона, и что ему придется теперь отправиться в Версаль и предстать перед королем, чтобы принести вассальную клятву и принять свой несвоевременно унаследованный титул. Как старший сын, он знал, что однажды станет главой рода, но родовое наследство было давно утеряно, и просто не бояться называть себя своим настоящим именем казалось подарком судьбы. Первым же его вопросом было: а не казнит ли его король. Он и сам теперь не знал, почему ему в голову пришли такие малодушные мысли. Стыдно перед отцом, который столько рисковал сам, чтобы этот момент настал в жизни его сыновей.

И мама тоже в той прошлой жизни готова была пожертвовать многим, чтобы вернуть ему его имя. С момента воссоединения в Америке они с ней не говорили о той истории с отравлениями, и как помощник главного королевского повара пытался его убить, и что с ним самим стало. И кроме их двоих об этом никто не знал. Эти воспоминания вызывали в нем чувство смутной тревоги. И теперь ему нужен ее совет, что думать обо всем этом, и как ему вести себя, когда он снова встретится со своими врагами. Они много говорили о том, какой будет эта поездка, и что ему будет нужно сразу по прибытии, но ни разу наедине. Во время ужина она сказала, что ей грустно от предстоящей разлуки, и что им надо обсудить ее имущественные дела во Франции, про которые можно было только гадать. Кроме имения и титула Плесси, в послании короля о ней не упоминалось. Было совсем уже темно, когда он подошел к форту, он нашел маму перед большим письменным столом; на столе, на стульях и даже на полу лежали какие-то бумаги, разложенные по страницам незаконченные и уже запечатаные письма. Она была в простом платье, уже распустив дневную прическу. Посмотрев на него, она улыбнулась той особенной "заговорщицкой" улыбкой. Отец и Кантор в шутливо-обиженном тоне говорили в такие моменты, что "эти заговорщики" что-то замышляют. А у них двоих действительно были свои секреты. Она часто говорила, что он ее любимый первый сын, и он в этом никогда не сомневался. Мама как-то сказала, что с каждым из ее детей у нее была особенная, непохожая на другие, духовная связь. Он тоже это чувствовал. Тогда, до отъезда, он еще не осознавал, как они были близки. Они стали семьей в ту первую зиму в Вапассу, после того как отцу пришлось взорвать форт Катарунк, тогда в глубине американского континента у них не осталось ничего: запасы еды, жилье и даже одежда сгорели . Но они были счастливы тем, что они были все вместе. Спустя два года их быт можно было назвать комфортным даже по меркам старого света. Никто из них даже не поинтересовался последними прибывшими из Европы вещами, они не хотели тратить драгоценное время, пока они еще были вместе. Родители научили их с братом своему отношению к материальному благополучию: не унывая, и надеясь на лучшее терпеть лишения, и радоваться всему, что есть хорошего в их жизни здесь и сейчас.

Во Франции вначале будет много забот. Флоримон наследовал титул и земли, Кантор в последствии унаследует все остальное имущество отца: все его золото в разных европейских банках, корабли, все предприятия на Средиземном море, имущество Рескатора в Марокко. Кантора многие знали еще ребенком, и через год-другой ему самому предстояло туда отправиться.

Отец согласился оплатить расходы на восстановление фамильного имущества и первый год жизни во Франции, и дал понять, что ожидает от первого аристократа лангедока самостоятельных достижений. Мама знала, насколько затратной будет его жизнь при дворе, и подготовила список банкиров и финансистов, у которых можно будет осведомиться о состоянии дел маркизы дю Плесси-Бельер. У нее были акции ост-индийской компании, которые корона не могла отобрать, они очень выросли в цене за эти годы и приносили доход, после ревизии имущества нужно будет идти к Его Величеству и просить разрешить этот деликатный вопрос с ее новым именем, доверенность она могла написать теперь только от имени графини де Пейрак. Флоримон снова усомнился в своих дипломатических способностях.

- Но матушка, король ведь ждет именно Вас, а не меня. Не будет ли он совсем разочарован?
- Дорогой мой сын, у тебя есть преимущество. Я уверена, что Его Величество помнит своего пажа, который "осмеливался так дерзко смотреть на короля". Но только теперь перед ним будет стоять граф де Пейрак. Невинно осужденный под пытками дворянин, и его жена с двумя маленькими детьми, выброшенные на самое дно жизни, - искупление для всех нас спустя пятнадцать лет. Король бывает очень суров, но также он по-королевски милостив и великодушен. Он тоже прошел тяжелый путь и знает, что чувствует человек, преследуемый со всех сторон, неуверенный в своем будущем.
- А Вас, Вас он помнит?
Она увидела тот же пытливый, все еще детский взгляд, те же глаза смотрели на нее всего шесть лет назад, в ее последние дни в Париже: "Матушка, так вы стали фавориткой короля?". Тогда ей было смешно, и в то же время хотелось дать ему подзатыльник.
- Да.



В их второй визит в Версаль Флоримону показалось, что придворные отнеслись к нему настороженно. Кантор сам вызвался сопровождать брата и радовался как ребенок, в тот вечер не намечалось никакого приема, но его новая белоснежная лошадь еще не ступала на мостовую города, третий день шел дождь, а еще, в прошлый раз там были торты. Флоримона вызвали для передачи очередных документов на наследные земни, о существовании которых он до этого не подозревал. Триумфальное возвращение сразу же обратилось для него стоянием в версальских приемных и бесконечной бумажной волокитой: имущественные дела оказались крайне запутанными. В первом же зале их остановил герцог де Вивон и представил нескольким окружающим его разряженным господам. Бывший адмирал тут же, в несколько театральной манере, рассказал о чудесном спасении своего музыкально одаренного пажа. Он не упоминул при этом подробностей того морского сражения, и что ему самому удалось спастись только благодаря тому, что Рескатору зачем-то понадобилось брать на абордаж судно сопровождения. Тут же все присутствующие дамы окружили Кантора, требуя подробностей героических приключений "юного Аполлона". С тех пор эта история не переставала будоражить романтически настроенные умы, а в купе с легендами об их матери сделала Кантора желанным гостем всех версальских салонов. В кабинете Флоримону удалось рассмешить короля, Кольбера и чиновников министрерства торговли. Он рассказал, какие обмены приходится совершать европейцам с индейцами в первые месяцы жизни на американском континенте. Его маленькая сестра так гордится сделкой по приобретению волшебного пера, которое она выменяла на огромный бриллиант своего отца. А во время прогулки он упоминул, что планирует в скором времени запускать новые феерверки, доставленные с последним грузом из Азии. Ему предложили помочь в подготовке праздника в честь завершения строительства южного крыла. Ночное небо будет отражением дневного великолепия дворца.

Как-то проходя через салон принцесс, Флоримон споткнулся и чуть шею не свернул, Кантор сидел за столом между герцогиней де Монпасье и принцем Конде и вовсю уплетал огромный розово-белый десерт. Флоримон вспомнил, что уже почти сутки толком ничего не ел, ему пришлось два раза в этот день съездить в предместье Парижа: там делали сейчас 300 китайских летающих фонариков, гостей ожидалось более 250 человек. Сейчас он спешил явиться в приемную короля, чтобы обсудить подготовку к празднику с главным дворецким, но даже если бы он захотел, то не мог сесть за стол без приглашения. Титул пэра Франции давал при дворе немного преимушеств.

Внешнее сходство с матерью действительно вначале привлекало к Кантору внимание, но сам он, даже будучи замкнутым, своими поступками и суждениями умел вызывать глубокую привязанность. Он и сам не понял, как оказался ближним пажом короля. Ему следовало всегда быть рядом, а в комнате перед спальней короля была ниша для сна пажа. Король закрывал глаза на его проделки и отсутствия, и только осведомлялся о его местанахождении, но никогда не упрекал. Обязанности пажа развлекали Кантора первые полгода, после чего, продемонстрировав в оружейной всем присутствующим свои таланты, он попросил капитана личной охраны принять его в свой корпус, хоть кадетом, до достижения необходимого возраста в двадцать один год. Его Величество нахмурился: "Вас вверели нам в столь юном возрасте. Не пора ли подумать о вашем образовании?" После чего Кантор решил пока оставить попытки сменить должность. Он в свое время рассмешил короля тем, что сам попросился хоть на какую-нибудь службу, не скрывая, что ищет повод не появляться в Сорбонне. Главным условием его переезда во Францию было то, что он будет обучаться в университете. Это еще больше расположило к нему и короля и его окружение. Ученых людей среди них было крайне мало, и те считались чудаками. А у "малыша" могут быть и недостатки. Красивый и гордый, он уже начал вызывать зависть у молодых аристократов. В следующий вечер он снова увидел мадам де Шольн и решил действовать.

Они не часто виделись с Кантором наедине в последние месяцы. С тех пор, как Кантор стал пропадать у мадам Шольн. За прошедшие два года братья де Пейрак так естественно и прочно влились в жизнь двора, и уже казались неотъемлемой частью версальской жизни. А они почти сразу между собой стали называть свою жизнь "миссией". Миссией, которая должна была закончится приездом их родителей. Первый год пролетел в суете бесконечных поручений из дворца и организации быта, они не всегда успевали вернуться на ночь в дом, который сняли в городе, в квартале придворной знати, спали в маленькой комнате, которую Флоримону выделили во дворце. Остроумный и общительный, Флоримон легко сходился с людьми и нравился женщинам. У него быстро появились друзья, разные по положению, но неизменно порядочные и преданные. Братья увлеклись выполнением отведенных им ролей, но время шло, а миссия затягивалась, а они оба стали часто вспоминать о нереализованных мечтах. Им многие завидовали, ведь они были в ближайшем окружении короля, но оба они чувствовали, что способны на большее, чем развлекать и прислуживать, пусть даже и королю. Особенно тяготился Флоримон: он мечтал о путешествиях, приключениях, научных достижениях. Отец ждал, что он возродит старые рудники в Аквитании, чтобы впоследствии предложить королю проект по добыче золота уже в масштабах государства. Он сам верил, что ему это по плечу, но увеселения двора не оставляли ему времени заняться собственными имущественными делами. Теперь ему казалось, что почти каждый его день проходил в тщетной суете, в окружении пустых, часто порочных людей.

Однажды ночью они с Кантором вышли поговорить в парк и сели на ступенях, ведущих к каналу. Прошедший день был приемным, и Флоримон в этом множестве людей несколько раз видел Кантора. В приемной короля его младший брат записывал посетителей из министерств, в мраморном дворе провожал принца Конде. На выходе из дворца стоял чуть позади короля. Все это заставило Флоримона задуматься о том, какое положение занимала их мать, когда сам он был одиннадцатилетним виночерпием. Флоримон надеялся, что сейчас его мама на побережье, а не путешествует от форта к форту в глубине континента, в это время года пришлось бы нанести на лицо толстый слой медвежьего жира, чтобы защитить кожу от укусов москитов. Он поделился своими мыслями с братом.

- Да, вот я тоже сегодня представил, как было бы здорово, будь она здесь! Его Величество перестал бы ходить ко всем этим женщинам. - Флоримон догадался, что Кантор нередко провожал короля в его ночных похождениях. - Но его отравили афродизиаками, и он не может остановиться. Мама бы вылечила его...
- Да что ты несешь! - в гневе, Флоримон безконтролько выхватил шпагу, если бы это он услышал это от кого другого, убил бы на месте. - Как же наш отец, его честь! Я думал, все это время, ты шутишь. С чего ты взял, что такое возможно?
- Да хватит уже, не будь таким ханжой! Тебе ли не знать, кого принимал у себя отец в Монтиньи! Ты же сам все видел. А я был с ней, видел, как она плакала! Сколько раз той зимой он был в нашем с ней доме? А сколько раз она сама ходила к нему и сразу возвращалась, не застав его в замке.
- Такое бывает между супругами спустя двадцать лет брака! Просто размолвка... Они помирятся и... - он запнулся.

Прошло уже два года, а помирились ли они? Он вспомнил обо всем, что слышал от Виль д'Аврэ и всех тех шпионах короля, которые передавали ему новости о родителях. Они путешествуют на разных кораблях. Граф де Пейрак боготворит свою супругу, о роскоши ее кают среди путешественников ходят легенды. Он даже читал подробное описание, составленное кем-то из ее гостей. Но все отмечали, что дама все чаще одна, ее супруг почти всегда в отъезде, и говорят, сам всегда находит себе приятную компанию. Недавно вернулся этот мерзкий д'Эстре и устраивал вечера рассказов о своем путешествии, все его приключения укладывались в пять минут. А потом он часами упоительно рассказывал о столь экстравагантных французах, в красках и деталях описывая их образ жизни и привычки. Наглец хвастал, что графиня устроила ужин в его честь и даже разрешила ему осмотреть внутреннее убранство кают, потому что сама очень заинтересовалась его рассказами о жизни короля Франции и красотами Версаля.

- Такая прекрасная, такая чувствительная! Очень беспокоится о здоровье Вашего Величества. В те края дошли слухи о прошлогодней простуде Вашего Величества, очень преувеличенные! Ха-ха! Но я заверил графиню, что по приезду в Версаль, она найдет Ваше Величество в полном здравии!
- И что же графиня, она вас посвятила в свои планы?
- О сир, там все оказалось не так просто. Ее супруг, граф де Пейрак, очень занят безопасностью французских поселений. Графиня, сопровождая его, страдает от разлуки с маленькими детьми. Расстояния там огромные, и не смотря на всевозможный комфорт, опасности возникают на каждом шагу, а из домашних то и дело кто-то заболевает. Но мне показалось, что графиня связывает с возвращением во Францию свои самые лучшие ожидания, в любом случае, те мрачные берега не место для столь блистательной женщины.

От этой фамильярности, Флоримон почти задохнулся. Каждый раз при веде господина д'Эстре его поочередно одолевали возмущение, гнев, жгучая неприязнь, но он никак не мог найти повод соответсвующе ответить на наглость этого шута-мореплавателя. А нахал, тем временем, быстро получил продвижение по службе.

Кантор в очередной раз удивил старшего брата. Он не только не выглядел ни смущенным, ни оскорбленным, казалось, что эти россказни его забавляют. Когда Кантор присутствовал при таких разговорах, он то дразнил рассказчика всякими сбивающими с толку вопросами, иногда незаметно уличая льстеца во лжи, то дополнял рассказ реальными подробностями, не позволяя запятнать имя своего отца. И тут такой удар:
- Мама вернется во Францию и сама будет решать. Отец сам сказал мне, что однажды он вернется на Средиземное море, там еще многое предстоит совершить. Меццо-Морте еще жив! Отец прожил там другую жизнь, там остались люди, Флоримон. С острова прокаженных пришли вести, они продолжают добывать серебро, никто из них не умер от болезни, и все благодаря отцу! Ему нужен трезвый ум, чтобы совершить все задуманнное, он мне все объяснил. Ты не думай, он любит нашу маму, и она его, но не так...
- Как не так? Как ты можешь!
- Помнишь, отец всегда говорил, что ничто не вечно, а пока ты жив, жизнь продолжается. Маме с малышами придется жить во Франции, и отец не собирается быть рядом. Он сам принял такое решение. Ты считаешь, что наша мама должна до конца жизни скитаться в одиночестве? Найдется ли кто-то, кто сможет ее защитить, когда нас не будет рядом? А нас не будет рядом!
- Отец никогда такого не позволит!

Они ужасно поссорились. Флоримон не выдержал и почти убежал в темноту парка. Обессиленный, он сел на скамейку в конце стены из высокой живой изгороди, дальше аллея поворачивала. Сердце бешенно колотилось. Нет, он не позволит разрушить их семью, он вернется в Америку, если нужно, он поговорит с обоими родителями, особенно с мамой. Если она захочет, то все будет как прежде. Как прежде... Как когда? Шаги и смех за поворотом привлекли его внимание.
- Анжелика! В этот раз не ждите пощады!
Тут же из-за поворота в сумраке аллеи возникли два силуэта, мужской и неуловимо знакомый женский. Совсем оторопев от услышанного, Флоримон вскочил на ноги и сразу же узнал короля. Его спутницей была Анжелика де Фонтанж, которая недавно была представлена ко двору. Он вспомнил слухи про юную блондинку с известным именем. Король, узнав его в свете фонаря, смутился. Флоримон с заметным опозданием поклонился, и пара в молчании поспешно скрылась в темноте аллеи.

После их ссоры Флоримон избегал встречи с братом. Тот вскоре уехал сопроваждать мадам де Шольн в ее семейные владения в Шампани, а Флоримон, воспользовавшись тем, что двор отбыл в Марли, решил устроить прием для близких друзей. Он хотел отвлечься от недавних происшествий, его друзья, де Гийон и Женмер из дворцовой охраны, предположили, что их друг печалится из-за сердечных ран и решили, что ему поможет атмомфера легкой фривольности. Самому Флоримону понравилась идея немного окунуться в пучину разврата, ему казалось, что так он кому-то отомстит за свои переживания за близких, которые о нем и не вспоминали, так ему тогда казалось. Он даже и не знал кто будет приглашен, этим занимались его друзья, но каждый из них, спроси его, сказал бы то же самое. Дружеская встреча к полуночи превратилась в безобразную оргию. Герцог де Невер привел на вечеринку дофина. Городской глава принял жалобу оскорбленных соседей, среди которых ближайший жил через 5 домов, и отправил в приемную короля. Когда Флоримона вызвали к королю, он знал, что его ожидает. Ему давно предлагали службу в армии, сам король неоднократно намекал ему о таком видении его карьеры, Флоримон отшучивался, придумывал разные поводы, а этой весной профинансировал из своих средств конный отряд из 50 человек для войны с Голандией. Теперь он сам туда отправится. Осталось только выяснить, копать окопы или коммандовать батареей. Прямо в приемной секретарь военного ведомства зачитал ему назначение. Граф де Пейрак был назначен контролером службы доставки припасов. Краска медленно заливала ему лицо, стало невыносимо жарко. Он увидел нескрываемую насмешку на лице присутствующего в зале де Невера и почти ужас на лицах окружающих. Никто из провинившихся дворян до сих пор не переживал такого унижения. На эту должность обычно выбирали бедных и безродных чиновников финансового ведомства, у которых не было связей с богатыми торговцами-поставшиками или командованием армии. Чиновничьи должности в снабжении считались уделом трусов из среды мещан. Дворянин же предпочел бы отравится на войну простым солдатом.

Флоримон гнал лошадь по ночным дорогам Фландрии. Шел мелкий дождь, и огромные деревья вдоль дороги полностью закрывали и без того скудный свет ночного неба. Пришлось остановиться, слуга зажег фонарь и дальше продвигались почти шагом. Это напомнило ему один ночной переход в американском лесу. Там нет дорог, шли пешком, так же в лесной темноте идущий впереди шел с фонарем. Интересно, что сейчас делает мама, а отец? Вместе ли они. Он ждал вестей этим летом, надеялся, что они вернутся. И все бы прояснилось. Он больше не сердился на брата. Он только беспокоился за маму.

[MademoiselleCouCou]

Флоримон. Продолжение.

Было уже за полночь когда Флоримон подъехал к постоялому двору, где временно квартировали офицеры генерала де Шамборга. Когда он впервые прибыл в штаб, молодой граф де Пейрак с облегчением заметил, что ближе к месту сражений придворные короля Франции ведут себя менее претенциозно. Его прибытию были рады не все, но все же он не заметил истинно версальского пренебрежения, которого опасался в связи со своей такой неудачной новой должностью. Камергер главнокомандующего стразу же стал проявлять к графу несколько излишнюю услужливость, а адъютант подробно расспрашивать о его жизни при дворе, но Флоримон быстро услышал акценты на его, молодого графа, финансовое положение и социальные связи. Он уже начал догадываться, почему его направили именно сюда, и что его назначение может и не было такой уж "немилостью", какой видилось вначале. Но от этого его задача казалась тем сложнее. У него было чувство, что это новое трудное испытание: хватит ли у него хитрости и терпения, чтобы расспутать этот клубок мздоимств и пропаж. Недавние неприятности при дворе теперь казались ему незначительными. От его успеха здесь зависела его репутация. Репутация графа де Пейрака.

Не успел Флоримон дойти до порога дома, как его догнал запыхавшийся привратник.

- Господин граф, мы вас весь вечер ждем, гонец был сегодня, просили вам передать как можно скорее.

Флоримон взял небольшой конверт и вбежал в гостиную. В очаге горел огонь, он узнал почерк отца. Не стесняясь адъютанта и камергера, которых он видел в гостиной почти всегда после выездов по делам ведомства, он прочитал, что отец прибыл ненадолго в Париж и ждет его. Ему нужно срочно приехать. В конверте так же было письмо из военного ведомства о разрешении временно покинуть штаб.

- Что с вами, граф? Что-то случилось? - с несколько излишним любопытством поинтересовался адъютант.

- Мне нужно срочно отбыть в Париж. Впрочем, оно и к лучшему. К моему возвращению опись за этот год будет закончена, я же могу на вас рассчитывать? - обернулся он к камергеру. - Передайте, пожалуйста, мое почтение его превосходительству, надеюсь, я скоро снова смогу приступить к моим обязанностям.

От предстоящей встречи с отцом его усталось как рукой сняло. Он приказал сонному слуге подать свежую лошадь и сопровождать его в Париж.

[MademoiselleCouCou]

Вряд ли следует последней версальской моде.

Главу полиции де Ла Рейни все чаще видели в Версале, каждый его приход сопровождался новой волной слухов, все чаще всплывало имя мадам де Монтеспан. Сама же маркиза редко бывала во дворце, предпочитая оставаться в Сен-Жермен после рождения последнего сына. Говорили, что в ней, наконец-то, проснулись материнские чувства, она в малыше души не чает. Злопыхатели шептались, что причиной тому рождение первого совсем здорового мальчика, маркиза недолюбливала людей с физическиеми дефектами. Она не часто изъявляла желала видеть старшего сына, который плохо ходил, а про второго мальчика, родившегося горбатым, и вовсе все забыли, никто не мог с уверенностью сказать, где он, и кто о нем заботится. Мадам де Ментенон бывала часто в Версале, и ее роль при дворе короля-солнца никто не мог точно определить, но она уже некоторое время совсем не занималась воспитанием королевских бастардов. Было похоже, что маркиза де Монтеспан окончательно потеряла расположение короля, ее бывшие огромные апартаменты в королевском крыле перестраивались, две центральные комнаты уже были переделаны под музыкальный салон. Никто не сомневался, что остальные займет новая фаворитка, или даже не одна. Кандидаток было много, мадемуазель де Фонтанж, хоть и была недавно объявлена таковой в связи со своей беременностью, именно по этой же причине рисковала потерять свое положение. Король не имел обыкновения воздерживаться от удовольствий, а юной фаворитке часто не здоровилось, и сама она заметно подурнела. Его величество все чаще оказывал внимание мадам де Людр, еще одной молодой красивой блондинке. Молодых красивых блондинок было много, а еще брюнеток, - многие дамы при дворе могли пользоваться вниманием короля последние годы, если верить слухам.

Совет по безопасности только что закончился, проклятая папка лежала на столе. Она была красной. Как кровавый камень на зеленом сукне стола. Король вспомнил, что все предыдущие были серыми. В первой были сведения о колдовстве и приворотах. Во второй свидетельские показания о черных мессах. Эта была третьей, последней.

В первый раз, когда он пролистал первую папку, Луи XIV взял с собой несколько страниц и медленно шел через анфиладу комнат. Подойдя к дверям, ведущим в покои мадам де Монтеспан, он даже удивился, так было непривычно тихо. Конечно, она уже знала, с чем он идет. И приготовилась. Он мог приказать явиться ей в кабинет и допросить по всем обвинениям там, но мысль о том, что она войдет туда, в его комнаты, ему была неприятна. Может поэтому у Атенаис были самые большие во дворце апартаменты. Он сам ее всегда навещал. Его комнаты только для короля, его нельзя отвлекать от работы или отдыха. В своей спальне он принимал иногда других женщин, но не ее.

Двери бесшумно открывались, пока он не увидел ее, сидящей перед зеркалом. Она была красива. Ее фигура совсем расплылась за последние годы, но контуры красивого лица остались чистыми. Атенаис расчесывала свои прекрасные волосы, мягкие как шелк, услышав шаги, она обернулась. В ее синих глазах промелькнул страх, прежде чем она надела обольстительную улыбку, которая тут же превратилась в выражение ужаса, когда взгляд ее упал на бумаги в его руках. Она попыталась привстать, но тут же упала обратно на софу. Обычно для маркизы де Монтеспан не составляло особенного труда скрывать свои эмоции, но после первых же тайных допросов у Ла Рейни она поняла, что дело пойдет дальше приворотных порошков, это король ей бы простил. А вот дальше... Или мессы, или та ее единственная оплошность, о которой она хотела забыть. Она никогда не чувствовала личной ответственности за черные мессы, ее не интересовало, чью кровь они на нее льют. В конце концов они помогали, каждый раз ей удавалось вернуть себе расположение короля, он снова желал ее. Но когда-то она пыталась избавиться от одной соперницы, и раз за разом терпела неудачи. Ах, если бы она проявила тогда терпение! Та безумная сама сбежала за каким-то любовником, и вернулась потом во Францию только за тем, чтобы стать мятежницей. Но когда спустя годы ко двору явились эти два юнца, ее сыновья, а брат блистательной фаворитки сам привез из Америки ошеломительную историю о возвращении из небытия бывшей пассии короля и ее восскресшем первом муже, во время всеобщего ажиотажа вокруг этих новостей Атенаис с ужасом вспоминала то, что некогда ее соперница грозилась предъявить королю: где-то были эти письмо и отравленная рубашка, а она все еще была жива, и в самом скором времени могла явиться ко двору, чтобы уничтожить ее, Атенаис.

- Мадам, вы знаете что у меня в руках?
- Нет, сир. - голос слегка дрожал.
- Здесь свидетельства того, что вы отрицали на допросе. Колдовство, приворотные зелья... Как? Как вы могли!
- Сир! - "Неужели это все?". Она почти испытала облегчение, но вид короля все же не обещал ничего хорошего. - Я...
- Не вздумайте и теперь отрицать! Вы пытались отравить меня!
- Нет! Из любви к вам! - Она картинно разрыдалась, как только она умела. За пеленой слез ее прекрасные большие глаза потемнели, она упала на колени, пышную грудь сотрясали рыдания. Только что пережитый страх придал искренности ее смятению, каждое слово давалось с трудом. - Я только хотела вернуть нашу любовь!

Он смотрел на нее и вспоминал подобные сцены в прошлом. За прошедшие годы их было немало. Раньше он невольно начинал любоваться ее прекрасными глазами, которым слезы придавали новый фиалковый оттенок. Расстроганный ее коленоприклоненным самоуничижением, он всегда помогал ей подняться, и она без сил падала в его руках, он относил ее на кровать и там утешал. Король не любил истерики, но примирения с ней всегда освежали их отношения, он даже чувствовал себя влюбленным потом некоторое время. В этот раз он ничего не чувствовал. Где-то в глубине души он понимал, что он никогда к ней ничего не чувствовал. Яркие мимолетные эмоции заполнить пустоту. Интерес расспаленной чувственности. Но даже это ушло безвозвратно. Он подумал, что после всего, что он только что узнал, в нем наконец-то должно возникнуть отвращение, но и его не было.

Спустя несколько месяцев на столе лежала вторая папка. Тайному советнику короля, лейтенанту полиции Дегре всегда доставалась самая грязная работа. Он молча стоял на расстоянии от стола, пока Луи читал страницу за страницей. Когда король задавал вопросы, казалось, что он охрип, так глухо звучал его голос, как будто отказывался произнести то, что было в мыслях. Прочитанное так потрясло его, он даже представить такого не мог. Мать его детей... Ему было достаточно прочесть ее ответы: она все отрицала, но свидетельства были столь убедительны, и афродизиаки в приворотных порошках не позволяли забыть, что она была способна на многое, если только не на все. Эту папку тоже надлежало держать в секрете. Мадам де Монтеспан будет жить теперь под строгим наблюдением. Она будет оставаться официальной фавориткой пока это дело не забудут, но во время ее визитов в Версаль будут соблюдаться особые предосторожности. Имя детей короля не должно быть запятнано.

Оставалось только предоставить королю последний отчет, список всех возможных отравлений, чтобы завершить следствие. Вот тогда-то и вспыло имя Дюшеса, рекомендованного маркизой де Монтеспан королевского повара, по многочисленным свидетельствам он лично пользовался услугами Вуазен. В деле не было его показаний. Король приказал выяснить, что с ним стало. Он долго не мог отделаться от мысли, что это имя он слышал когда-то в связи с какой-то нелицеприятной историей. На следующий день, стоя у бассейна Латоны, он снова вспомнил Анжелику, она любила эту скульптурную композицию. Они сидели здесь иногда, о чем они говорили? Маленький паж, ее сын, Дюшес хочет отравить короля. Флоримон де Пейрак, конечно, он был виночерпием и мог быть свидетелем преступлений.

Рассмотрев присутствующих, Флоримон расстерялся, что сразу заметили все присутствующие; перед ним за столом сидел король, по обе стороны стояли господа Дегре и Ла Рейни.

- Что же, не будем томить графа, перейдем к делу. Господин де Пейрак, что вы помните о поваре Дюшесе?

Показалось, что при этом вопросе Флоримона слегка качнуло. Он оторопело смотрел вперед, взгляд его встретился с глазами короля, тот пристально за ним наблюдал. Они застали его врасплох, он не был готов к этому разговору и совершенно не понимал, как ему отвечать. Он невольно оглянулся по сторонам и увидел еще троих неприметных людей по углам комнаты. "Вот и все, это допрос" - подумал Флоримон и стал вспоминать, что говорила об этой истории мама, но мысли путались, он уже почти запаниковал. Он подумал, что прошло уже по меньшей мере пол минуты, молчание тяжело повисло в воздухе.

- Граф, вы тогда были ребенком, правда, уже очень сознательным, как казалось. Вы предупреждали меня о Дюшесе, и я не придал этому тогда значения, думая, что это детские фантазии. - Заговорил король. - Вы вспомнили?
- Да, кажется да, Ваше Величество.
- Так расскажите же, что вы тогда имели в виду.
- Ваше Величество, прошло много лет, и графу, наверное, сложно вспомнить детали этого дела из множества событий. - После новой безмолвной паузы Дегре пришел на помощь, Флоримон начал приходить в себя, Дегре можно доверять. - Мы с господами следствия подготовили список последовательных вопросов, которые помогут графу вспомнить, а нам восстановить события, если Ваше Величество позволит.
Король кивнул, сбоку от Флоримона на столе зашуршали бумагой.
- Вы утверждали тогда, что Дюшес хотел отравить Его Величество, вы видели, чтобы он что-нибудь добавлял в еду Его Величества?
- Да, какой-то порошок, я заметил, и не раз, как он незаметно сыпал порошок в бокал с вином, прежде чем дать его мне, чтобы подать к столу.
- И он знал, что вы это заметили?
- Да, я всем говорил об этом. - Флоримон вспомнил, каким он был неосторожным, и самое главное, тогда он усвоил, что бывают ситуации, когда даже самые близкие не помогут, потому что не придадут значения или не поверят. Есть вещи, в которые можно поверить, только если сам увидишь своими глазами. И тогда ты остаешься один на один со своими врагами. - Но мне никто не поверил. - "Даже мама" - подумал он.
- А что было потом? Как отреагировал на это Дюшес?
Снова предательская тишина, секунды шли, Флоримон заметно колебался. Он уже понял, что просто так они его не отпустят. Ему придется все рассказать. Но тут всплывет имя его матери. А ее ему никак не хотелось вмешивать в историю с мадам де Монтеспан, потому что следующая ступень ведет в ней, по чьей протекции повар-отравитель отказался при дворе.
- Он и его люди пытались меня убить, кажется, не один раз. А потом он исчез, мне сказали, что я его больше не увижу.
- Кто сказал?
- Мальбран, мой учитель фехтования, - Флоримон сам назвал бы свой ответ не совсем точным.
- Как пытались убить? - услышал он удивленный голос короля.
- Один раз Дюшес отправил меня через незакрепленные строительные леса, где я должен был упасть и разбиться, а потом через галерею, где меня поджидали убийцы со шпагами. Но с ними разобрались Мальбран и аббат.
- А ваша мать, она знала об этом?
- Да, после всего этого, она сказала, что мне лучше не оставаться при дворе, мою должность продали, а я отправился в иезуитский колледж.

Полученные ответы не удовлетворили Его Величество, и спустя еще несколько месяцев Ла Рейни положил на стол третью папку. В ней были и отчет из больницы Бисетр об ужасном опыте с отравленной сорочкой, чудовищная изобличающая записка и письмо на имя короля, написанное почти десять лет назад.

Последние три года пока он ждал ее возвращения, Графиня де Пейрак пожертвовала большие суммы на богадельни Парижа, ходатайствовала о реорганизации Бисетра. Короля удивлял этот ее интерес именно к умолишенным и к Бисетру, теперь все прояснилось. проверяя сорочку на яд, там ужасно погибла несчастная больная.

Письмо с описанием преступлений должно было стать посмертным, в случае, если бы очередное покушение увенчалось успехом. Женщина, которой он обещал весь мир, вынуждена была защищать от многочисленных покушений свою жизнь. И жизнь своего ребенка. Он вспомнил выражение тревоги, почти испуга на ее лице, когда он неодобрительно высказывался о ее сыне. Он тогда уже понял, что она отличается от всех других женщин, которых он знал, дети обычно воспринимались как естественное обременение, в лучшем случае, их иногда навещали и старались подобрать надежную прислугу. А для Анжелики главным мужчиной тогда был ее сын, ему угрожала опасность. Он часто наблюдал их доверительные отношения, его даже удивило однажды, что маркиза говорила сыну-подростку "ты", что-то объясняя в стороне, при дворе неформальные отношения даже внутри одной семьи были редким явлением. Это выглядело естественно у них, и от этого еще более непривычно. Вот и тогда, во время того разговора у фонтана, кажется, она тоже не поверила Флоримону, король тогда подумал, что матери мальчик не дерзит, она ему изначально доверяет, и он позволяет себе высказывать все, что у него на уме.

Луи вдруг подумал, как не вовремя всплыла эта история с несостоявшейся казнью ее мужа, как эта новость потрясла ее. Он уже начал забывать ее черты, но хорошо помнил выражение боли и надежды на ее лице в их последнюю встречу. Так любящий человек хватается за малейшую надежду на взаимность или воссоединие с потерянным возлюбленным. Если бы ей и ее старшему сыну не угрожала опасность, решилась бы она на отчаянный побег? Он помнил, что несмотря на свою несгибаемость и внешнюю выдержку, иногда Анжелика бывала крайне встревоженной, могла вспылить и совершала необдуманные поступки. Здравый прагматизм и несдержанная эмоциональность каким-то странным образом переплелись в ее личности.

Как было во время мятежа, в своем первом письме она сама подняля тему, которую он старался закрыть навсегда: "Страх и ненависть захватили мою душу. Но тогда я не тяготилась этим, скорее наоборот. Мне казалось, что только благодаря этой ненависти я все еще жива. Меня влекло тогда в адскую пропасть..." Теперь всплыло много подробностей ее путешествия на восток: пытки, побег через пустыню. Горько усмехнулся про себя король, когда впервые услышал поговорки про женщину с зелеными глазами. Слухи, не более того, но очевидно, что пережитое потрясло ее и, может быть, даже на какое-то время повредило рассудок. "Физические стадания за веру моих предков заглушили треск костра инквизиции, я смогла дышать, идти вперед, но впереди меня ждала черная бездна".

Если бы он тогда сам предложил бы восстановить в правах ее сына, почему он не сделал этого, как не догадался? Король привык осыпать милостями родственников фавориток, это было таким же обычным знаком внимания, как подарки или записки со стихами. Правда, обычно они ему сами об этом напоминали. А когда он полюбил по-настоящему, стал только требовать, собственные душевные страдания от неразделенной любви сделали его глухим и слепым к переживаниям любимой женщины.

Он открыл запертый на ключ ящик стола и нашел письмо, которое получил от нее перед мятежом. "Меня очень тревожит судьба моего старшего сына, по возвращении могу ли я надеяться на сочувствие к нему Вашего Величества..." Тогда он был огорчен, даже разгневан формальностью ее послания. Оно было похоже скорее на официальное прошение, а не ответ на призыв его раненного сердца.

Теперь, вспоминая те последние месяцы до ее отъезда, ему казалось, что она подавляла свои чувства к нему, достаточно было вспомнить, как упоительно она его целовала, потом сама же отталкивала и избегала его. Она же считала его виновным в смерти мужа, а еще мучилась положением сына. Он верил, что, прояви он больше сочувствия, если бы он отнесся к ее положению с большим вниманием, все могло бы быть иначе. Маленькие ошибки приводят к трагическим последствиям. А ведь этого всего могло бы не случиться. Череда недопониманий и недомолвок разрушили счастье короля.

- Вам маркиза дю Плесси принесла письмо, которое просила открыть в случае ее смерти. Она больше ничего не сказала? Как она это объяснила?
- Маркиза отказалась тогда давать объяснения, а вскоре она покинула Париж, и мы так и не смогли ее найти. Как выяснилось, маркизе дю Плесси было очень небезопасно оставаться в Версале. Ей нужно было уехать, - сказал господин Ла Рейни.

Он ожидал ее возвращения после того, как восстановил графа де Пейрака в правах. Тогда он подумал, что причиной отказа вернуться был ее муж, ведь король не скрывал своих чувств, вместе с помилованием отправил тайное послание. Он мог бы сделать вид, что забыл ее, и заманить их в ловушку. Искушение было велико, после стольких лет поисков и неизвестности появилась надежда вернуть ее во Францию. Вернуть, во что бы то не стало. Но а что, если бы оказалось, что она действительно так сильно любит своего мужа, если бы он оказался не прав в своих предсказаниях неизбежности крушения ее надежд, и она обрела свое счастье? Интуитивно он принял решение отныне быть с ней предельно честным, он покажет ей свои чувства, и если они взаимны, она вернется к нему, ее ничто не остановит.

Она была до боли искренней в своем первом письме, "с открытым сердцем", ей было важно быть понятой им. Впервые король получил доказательства того, что он для нее был не просто монархом, от решения которого зависела ее судьба. Он уже вынес милостивое решение, графиня де Пейрак могла начать жизнь с чистого листа. Но для нее он был прежде всего человеком, мнение которого важнее королевских милостей. Их письма были не подписаны и лишены прямых обращений, но он узнал бы ее мысли даже если бы не узнал ни посредника, ни ее почерк. Его Анжелика говорила с его сердцем. Так откровенно он не говорил ни с кем. На его признание в любви, она ответила письмом-исповедью, она хотела убедиться, что он принимает ее такой, какая она есть. Но она не ответила на его признание в любви. Возможно, она не хотела оскорбить своего мужа. То, что сообщили ему об их жизни в Квебеке и после, говорило, что они не были близки, ему хотелось в это верить. А через год она снова не приехала. Осенью было короткое письмо, она писала, что счастлива, у нее родились близнецы. Тем летом у него тоже родился сын.

Мысли прервались осторожным стуком в дверь. Красная папка все еще лежала на столе. Рядом была страница с именами людей, которых еще надо было допросить.

- С позволения вашего величества, - Ла Рейни собрал документы со стола и останвился в ожидании.
- Показания последних трех лиц не записывать, докладывать мне лично.
- Да, сир, - генерал-лейтенант поклонился и оставил короля одного.

Спустя неделю король возвращался после продолжительной конной прогулки. Весь день шел мелкий дождь и вся одежда и даже обувь отсырели, но монарх решил зайти сначала в кабинет, попасть в который можно было через большую приемную залу. Посетителей было больше, чем обычно. О них ему будут докладывать весь вечер. Уже возле двери в кабинет он с удивлением узнал графа де Фронтенака. Он так и застыл над склоненным губернатором на несколько долгих секунд.

- Господин губернатор?
- К вашим услугам, ваше величество! - То, что его в Версале не ждали, немного смутило губернатора, но он решился держаться своего плана служебной поездки до конца.
- Сир, произошло недоразумение, господина Фронтенака вызвали из Канады, вот он и прибыл для аудиенции Вашего Величества. - Прервал неловкую ситуацию советник Пелетье.
- Хорошо, граф, я приму вас в скором времени, и вы все сами объясните.

Король переодевался, думая к чему бы такой внезапный приезд губернатора из Америки, наверняка есть новости от его друга графа де Пейрака, когда вошел Бонтан и, помогая надеть камзол, как-будто невзначай произнес:
- Сир, в приемной ожидает граф де Пейрак.
- С супругой? - после короткого замешательства спросил король.
- Нет, сир, он прибыл один с господином Фронтенаком.
- Передайте секретарю, пусть граф ожидает меня в кабинете, я приму господина де Пейрака после малого совета.

Совет длился около часа, советник Пелетье успел подробно побеседовать с графом де Пейрак в приемной, и все в подробностях излагал королю, к явному неудовольствию Кольбера, который только что прибыл из Счетной палаты. В последнее время министр просто не успевал за всем следить, все чаще его обвиняли в недосмотре и отсутствии должного контроля, ему оставалось только наблюдать, как его бывшие помощники стремительно делают карьеру.

- Еще граф де Пейрак - эксперт по кораблестроению, и он хорошо знаком с современным вооружением флотов всего мира. С позволения вашего величества, нам нужно провести специальный совет по строительство французского флота, Сир, успехов там пока что немного, а граф скоро планирует уехать.
- Даже так, - улыбнулся король.
- И самое главное, сир, граф же опубликовал свои труды по добыче золота уже два года назад, но с тех пор наши рудники никак не продвинулись...
- Понятно, господа, подготовьте пока список вопросов для графа.

Пройдя через несколько помещений, король остановился перед дверьми кабинета, которые сразу же открылись. По другую сторону стола склонился высокий человек, когда он поднял голову, король сразу же узнал его лицо в шрамах и взгляд. Граф был в испанском костюме и без парика. Так могли приходить в Версаль иностранцы или капитаны кораблей, не входящих в состав французского флота, но приглашенные по какому-либо особому случаю. Король с легкой неприязнью подумал, что, должно быть, граф желает показать своим внешним видом, что не является придворным, и демонстрирует свою независимость. Именно таким он его и представлял. И случая особого не было, он явился для аудиенции. А если бы на месте графа стояла графиня де Пейрак, судя по тому, что он знал, она вряд ли следует последней версальской моде, да и отсутствием приглашения ее не смутить. Эта мысль развеселила монарха, с искренней улыбкой, разведя руки в приветственном жесте, он произнес:

- Добро пожаловать в Версаль, граф де Пейрак!

[MademoiselleCouCou]

«Я еду в Мант, моя красавица»

Во время короткой остановки в полдень, когда дети разбежались по полю вдоль дороги, Анжелика сообщила капитану де Берньеру, что ей тяжело ехать так быстро и без остановок, и что она надеется на комфортный отдых в Руане. Сам капитан прибыл в Онфлер полтора месяца назад и пробыл все это время в подчинении губернатора. Когда графиня, наконец-то, взошла на набережную, он на миг поверил, что ему удастся успешно выполнить поручение. Но не тут-то было. Выехать в тот же день им не удалось. В доме губернатора им пришлось весь день составлять список людей из сопровождения графини, чтобы соблюсти правила морской таможни для высадки иностранцев. В свите были мавры различного происхождения: заявленные как католики освобожденные рабы, и рабы-мусульмане, поданные другого государства. Среди членов семьи графини были воспитанница мадемуазель Северина Берн, и приемный сын пяти лет, но детей, которых было приказано доставить вместе с графиней, никто не видел. Все это заставляло еще больше нервничать капитана де Берньера: он уже сильно запаздывал с выполнением поручения. То, что корабли пришли позже, чем ожидали, не было его виной, но прошло уже три дня, губернатор послал гонцов с депешами в Версаль сразу же, и капитан уже представлял, как на пол пути его встретит другой отряд стражи с письмом об его отставке. А он недавно был отозван из дивизии во Фландрии, где ему удалось отличиться на глазах у короля, и уже ждал повышения. Все эти трудности с необычной дамой вызывали в нем раздражение, и даже неприязнь к ней. Она показалась ему высокомерной и холодной, а после увещеваний губернатора де Бретона о сложностях, связанных с перевозкой болезненных женщин и детей, его стали одолевать дурные предчувствия.

Когда рано утром детей вынесли на набережную и посадили к ней в карету, солдаты услужливо проверили все ли в порядке в экипаже, после чего плотно закрыли занавески на окнах, и они быстро двинулись в путь. В карете должна была ехать сама Анжелика, Северина и четверо детей, так решила сама графиня, но ее немного беспокоило, что она не видела, как отправились остальные ее люди и вещи. Когда пыталась оглядеться вокруг, она видела только солдат. Они ехали по дороге, с каждой минутой удаляясь от побережья, Анжелика думала о том, что это дорога в одну сторону. Она давно знала, что этот момент настанет, и сейчас не могла разобраться во всех внезапно нахлынувших чувствах.

Близнецы и Шарль-Анри спали, а Онорина была непривычно спокойна. Анжелика пыталась отогнать тяжелые воспоминания; как только ей представили ее сопровождение, она не могла отделаться от мысли, что капитан де Берньер чем-то неуловимо напоминал другого ее стражника, господина де Бретейля. Тогда из Марселя ее так же спешно старались увезти в карете, на зарешеченных окнах были похожие темные занавески.

- Мадам Анжелика, что с вами? Вам как-будто не по себе. - Тихо спросила Северина. Анжелика уже не удивлялась ее проницательности. Этой зимой бедной девушке пришлось жить в отдельном доме на окраине Голдсборо, отношения с отцом окончалельно испортились, когда она заявила, что для нее самым дорогим и близким человеком является мадам де Пейрак, только она ее понимает и поддерживает, и самое ужасное, что она разочаровалась в их людях и вере, и не позволит им более плохо говорить о католиках, коими являются их благодетели. Прошлым летом состоялся очень неприятный спор между губернатором Патюрелем и членами гугенотской общины. Из него она узнала, что Маниголь, Марселло и ее отец вложились в португальское предприятие по торговли рабами на английском побережье. А работорговля была категорически неприемлемым родом деятельности для жителей поселений графа де Пейрака и губернатора Патюреля. А как все время до этого ее отец с соотечественниками клеймили чету де Пейрак за постоянно прибывающих темнокожих слуг! Даже рассказывали, что граф ездит на рынки рабов выбирать себе женщин. Северина не скрывала возмущения от такой клеветы, она сама видела, что граф привозил чаще всего больных, тех, кто бы не выжил у работорговцев, и им сразу по прибытию в Голдсборо готовились письма освобождения.

- Представьте только, какие страшные грехи он так пытается искупить! - Новый маневр Маниголя после опровержения всех нелепых сплетен. - Должно быть, всю жизнь грабил, и кто знает, что еще... А теперь принялся нас поучать!
- Не ему нас учить морали! - Поддержал товарища ее отец. - Мы и без того терпим уже который год безобразные выходки этих папистов!

Северину удивляла слепая неприязнь этих людей к супругам де Пейрак. Хотя чему удивляться, их друзья-единоверцы даже своего ребенка бросили. А мадам Анжелика его усыновила. Никому не нужного маленького гугенота. Никого даже не взволновало, что ребенка окрестят и воспитают как католика. Примеров такого ханжества было не перечесть за последние годы, и отчуждение Северины неумолимо росло. Вначале ее это огорчало и пугало, куда она пойдет? Они же ее люди. Но последней зимой неприязнь стала взаимной. С ней перестали здороваться женщины общины, все одновременно. Было ли это связано с ее прошлогодней беременностью, она не знала, но отец становился чернее тучи, и Абигайл ей предложила уединиться на время. Вернувшись из Вапассу Анжелика обнаружила ее совсем расстроенной. Они беседовали несколько часов, после чего объявили, что Северина решила сопровождать графиню во Францию. Анжелика опасалась, что Берны и община поднимут вопрос вероисповедания, ведь возвращение во Францию было бы не лучшей идеей для бежавших протестантов. Но было похоже, что все они только испытали облегчение от этой новости. Перед отплытием графиня пригласила к себе на корабль капеллана с одного из королевских фрегатов для проведения обряда католического крещения в первые дни плаванья.

Уже стемнело, когда карета въехала в ворота замка. В помещении с каменным стенами и застекленными решетчатыми окнами Анжелика окончательно почувствовала себя во Франции. Это было первое радостное чувство с момента прибытия во французский порт. Дети спали в соседней комнате, она села в кресло у окна. Замок был немного похож на ее родной замок в Монтелу, а сама она вспомнила свою тетю Жанну. Та тоже часто сидела в кресле у окна с рукоделием в руках, а на стене неизменно висел какой-нибудь незаконченный гобелен. Анжелика тихо рассмеялась. На миг ей показалось, что она могла бы быть счастливой, вот так просто, в своем замке, с детьми, занимаясь рукоделием. Только плести гобелены она так и не научилась, да и вышивать возможностей в ее жизни было не много. Но чувство счастья не рассеивалось, и теперь она не видела причин для всех тревог прошедшего дня, все-таки король был прав, советуя ей ехать не размышляя, ее состояние и обстоятельства не способствовали ясности мыслей, а она не могла в данный момент позволить тревожности овладеть ею. Анжелика решила не думать о короле до самого прибытия в Версаль, по крайней мере в дороге, когда ее одолевали тяжелые воспоминания. Приняв ванну и усевшись в уютное кресло, она подумала, что очень устала, и ее не покидало предчувствие скорого приступа малярии.

Утром, посмотрев в окно, она увидела светлое синее небо с редкими белыми облаками. Дети еще спали, и Анжелика спустилась вниз. Похоже, что все обитатели замка вставали очень рано, многие еще до рассвета. Помещения кухни, лестницы и залы, двор, - везде сновали служанки, экономки и кучера. Анжелика неспешно бродила по замку, рассматривая барельефы с гербами на стенах и узоры на решетках, - все те знаки, которые она умела читать. Замок, заложенный в начале 13-го века, когда-то принадлежал поочереди многим знатным семействам Нормандии, но в начале царствования Генриха IV перешел во владения короны. Он был удобно расположен на пересечении дорог, ведущих от Парижа к портовым городам Нормандии, совсем близко к Руану. Анжелика думала, что не прочь бы задержаться здесь на пару дней, в Руане были склады, куда свозили ценные грузы, и банкиры, с которыми Жоффрей мог встречаться всего лишь несколько месяцев назад.

Господин де Кретей просто сиял, последние два дня его было не узнать, он выполнил свою миссию, доставил графиню во Францию, и теперь держался так весело и любезно, как будто они встретились при дворе. Правда, в его веселости была заметна некоторая нервозность, и сам он не отходил от нее не на шаг. Анжелике не трудно было догадаться о причинах такого изменения: потеря доверия короля не сулила ничего хорошего, этого и раньше все боялись, было заметно, что за последние десять лет королевская власть только распространялась и укреплялась. Власть, которой она не ничуть боялась, и вовсе не потому, что считала себя избранной, она не боялась не зависимо от жизненных обстоятельств, это она могла точно сказать на основании собственного опыта. Так было и раньше, но теперь Анжелика чувствовала новую внутреннюю силу и уверенность в своем положении, она часто думала, в какой момент это появилось. Скорее всего, когда поздно вечером, оставшись наедине с ней в доме маркиза Виль д'Авре, Молин отдал ей еще одно письмо короля, написанное несколько месяцев ранее, с пометкой лично в руки. Сломав печать, она увидела стихотворный текст, узнала почерк короля. Еще не читая, она догадалась, что стихотворение о любви, времени и разлуке. И сама поразилась точному совпадению смыслов текста с внезапно возникшими образами. Внизу письма было имя поэта Гийома Кольте, она улыбнулась: король наверняка писал его на память, и помнит, как плохо она знакома с французской поэзией. Письмо сгорело вместе со всеми ее бумагами в форте в Вапассу, но она хорошо помнила последние строки:

"Так время все, что есть, на гибель обрекает,
Оно империи сметает, словно сор,
Меняет склад умов, привычки, разговор...
Сулит один конец и стонам и хвальбе...
Оно и красоту твою погубит вскоре,
Но не сгубить ему любви моей к тебе."

Молин сказал, что если она напишет что-то в ответ в этот же вечер, то он сможет отправить письмо из Нью-Йорка. Она не могла писать в тот вечер, сидела в кресле до рассвета.

То, что она прочла между строк, не было ни страстью ни ожиданиями, как она того опасалась раньше. Скорее постоянное глубокое чувство, и робкая надежда на воссоединение. Она вспомнила короля таким, каким видела его в последний раз. Он протянул к ней руки и звал ее, а она, случайно обернувшись, не замечая уже ничего, почти выбежала из дверей, в тот момент он для нее ничего не значил. Странно, что годы шли, а она не могла выбросить из головы эту картину. И те, другие, где он целовал ее. Или скорее она его?

Жоффрей демонстрировал ровное, почти безразличное отношение к любым новостям из Версаля, и это заставляло ее беспокоиться, порой он действовал слишком уверенно, неосторожно. Но таков был Жоффрей, и ее беспокоило то, что он не вернулся в Голдсборо этой весной. Он бы не оставил ее и своих детей в опасности, она была в этом уверена. Что же с ним могло случиться?

Анжелика вдруг осознала, что капитан де Берньер сейчас - единственный человек в ее окружении, который может что-то знать о Жоффрее. По крайней мере, он был во Франции, даже если не в Версале, и до него могли дойти слухи об ее муже, который прошлой осенью должен был прибыть вместе с Фронтенаком. Губернатор Онфлера ничего не смог ей рассказать, весь год ему пришлось многократно ездить в Дьепп, он замещал наместника на верфях. Она решила на следующий день расспросить капитана де Берньера.

Анжелика посмотрела на капитана, темные круги под глазами говорили о том, что об отдыхе он и не помышлял, об остановке на пару дней нечего было и думать.

- Доброе утро, господа! Какой чудесный день, не правда ли? - сияя в утреннем свете очаровательной улыбкой произнесла графиня.
- День станет чудесным, мадам, непременно, как только мы снова отправимся в путь. Я думал выехать еще два часа назад, но не решился вас будить. - Отчеканил капитан.

Анжелика подумала, что ехать все равно надо, и решила не заставлять его нервничать еще больше, хотя эта спешка уже начала ей досаждать. Интересно, они будут сопровождать до самой приемной короля в Версале?

Экипажи сопровождения уже выехали за ворота, ждали только мадам де Пейрак. Вокруг нее собрались экономка и прислуга, графиня решила поблагодарить этих людей, во многом благодаря их предупредительности она как будто побывала в доме своего детства, добрые люди провели Онорине экскурсию по замку, девочке все было безумно интересно, но она вела себя как королева. Анжелика ей объяснила, что чтобы не осталось шрамов, Онорине нельзя появляться на солнце, и днем нужно носить вуаль. Девочке понравилась эта идея, с вуалью она была совсем как взрослая дама, и вуаль прятала ее шрамы, на которые мама бесжалостно наносила густую серую мазь. Кожа к прибытию во Францию стала ровнее, и в не ярком освещении были видны только шрамы по контуру лица, оставляя ясными ее черты, но Онорина все равно очень стеснялась, помня как ужасались все их друзья в Голдсборо. И хотя ее уверяли, что во Франции очень много людей со следами оспы, и никто на это не обращает внимания, она решила, что до конца дней будет носить вуаль. С вуалью и в сопровождении выского смуглого слуги Ахмеда, она величественно все утро ходила по замку, а когда ей что-то объясняли просто слегда кивала. Эта очередная уморительная выходка дочери и рассмешила и расстрогала Анжелику. До самого их отъезда все обитатели замка сдерживали свое любопытство, но убедившись, что графиня вовсе не высокомерна, как большинство проезжающих господ, и в самом лучшем настроении, решили дать волю накопившемуся любопытству.

- Мадам, а вы откуда приехали? Ой, мадам, как бы эти басурмане детишек не съели, такие крохи! Как это такие же люди как мы, чтоб тогда Господь их делал такими черными? А что едят в Версале? А почему у вашей дочери такие красные волосы? Мадам, вы похожи на фею!

Это были простые добрые люди, но любопытные и болтливые как французы. Да ведь они и есть французы, при этой мысли она счастливо рассмеялась, до этого с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, глядя на комично-простоватые лица.

Капитан де Берньер смотрел на графиню в замешательстве. Ее холодность к нему и другим чиновникам он себе объяснял ее связями при дворе, за последнии годы у границ Фландрии ему не раз приходилось наблюдать спесивых версальских вельмож. Но никто из них не шутил со слугами, графиня полчаса о чем-то смеялась с ними на кухне, после завтрака хвалила травяной настой экономки и попросила собрать ей нормадской ромашки, и какой-то увалень только что притащил к карете мешок с годовыми запасами всевозможных трав. Господин де Кретей снова достал тетрадь и стал туда что-то записывать, капитан поморщился, ему по крайней мере не приходилось шпионить за дамой, а только охранять. Посланник, поймав полный презрения взгляд капитана, ничуть не смутился.

- Капитан, не могли бы вы составить мне компанию в пути? - Графиня уже протянула ему руку.

В карете сидели близнецы с чернокожей няней, Анжелика посвятила в свой план Северину, и старшие дети уже уехали в другом экипаже. Капитан бы очень удивился, случись это в Онфлере, но этим утром он уже был очарован графиней де Пейрак, сам этого не осозновая. Она сидела рядом, и когда он один раз повернулся на нее посмотреть, то увидел точеный профиль с доброй чарующей улыбкой и светлые локоны.

- Капитан, вам предстоит сопровождать меня с детьми до Версаля, благодаря вашей любезности и качествам военного командира, я не сомневаюсь, что наше путешествие будет комфортным и безопасным. Позвольте я поинтересуюсь, вы же до нашей встречи служили во Фландрии? Откуда вы родом?
- О, мадам, вы слишком добры к простому солдату. Я из Гаскони, двенадцать лет назад был принят в полк сержантом, Фландрия, Голандия, немецкие земли, - куда только не пошлет меня воля нашего великого короля.
- Из Гаскони? - Анжелика обрадовалась такому удачному началу, да и капитан, по всей видимости, оказался не злым тюремщиком, а выслуженным офицером, который сам по какой-то причине получил неожиданный приказ сопровождать даму. - Мой муж и дети тоже гасконцы. А вы бывали в Версале?
- Конечно, мадам, встречать вас мне поручил капитан охраны короля, меня для этого вызвали в Версаль, сам Его Величество меня рекомендовал, он запомнил меня, когда я захватил и привез фламандское знамя во время последней кампании, так мне сказали. Я очень надеюсь, мадам, что все мною останутся довольны, моя матушка будет очень рада моему повышению.
- А где живет ваша матушка?
- В Манте, мадам, она овдовела и переехала к моей супруге, ее родители оставили ей дом, мы будем проезжать мимо, может вы захотите там сделать остановку на обед, места там необыкновенно красивые и еда прекрасная.
- Конечно, детям нужен будет отдых, и я тоже с удовольствием познакомлюсь с вашей матушкой. Знаете капитан, неизвестность о судьбе близких - очень тяжелое испытание для любой женщины, уже год у меня нет никаких новостей о графе де Пейраке, и с прибытия во Францию я не встретила никого, кто бы мог меня успокоить.
- Да что вы мадам, я же встречал его всего-то пару месяцев назад, он прекрасно выглядел, вокруг него всегда много женщин, они от него без ума, про него говорят, что он умеет развлекаться, вам он тоже не даст скучать. Должен сказать, что встреча с вами удивила меня, я не ожидал, что вы... То есть я ожидал увидеть мать семейства, поймите меня правильно, а вы так красивы, простите меня, мадам, я должно быть наговорил лишнего...

Анжелика уставилась перед собой, пораженная такими новостями. Близнецы одновременно посмотрели на нее и улыбнулись, на мгновение обнаружив семейное сходство. Вот чертов Жоффрей! Пока она выживала с его детьми, он развлекался, о его развлечениях говорят даже в армии! Она попыталась скрыть свое смятение. Ей теперь нужно научиться скрывать свои эмоции. В Версале ей еще и не такое расскажут, начало уже многообещающее.

- Вы видели его в Версале?
- Нет мадам, тут такое деликатное дело, но вы и сами все скоро узнаете. Говорят, что слава о праздниках, которые граф устраивал в своем доме, дошли до ушей Его Величества, и графа удалили от двора. Он получил назначение в армию.
- В армию? - совсем не веря своим ушам повторила Анжелика. - Жоффрей де Пейрак в армии?
- Флоримон, Флоримон де Пейрак, а Жоффрей - это, наверное, другой ваш сын?
- Нет, Жоффрей - это мой муж, - совсем обессилев ровно произнесла Анжелика. - Вы мне сейчас говорили про Флоримона?
- Да, мадам, но вы не волнуйтесь, я просто никак не могу поверить, что вы - мать такого взрослого и, кажется, зрелого человека.
- Флоримон в армии? - повторила она. Все оказалось еще хуже. Как же это могло произойти, она же просила короля, умоляла его не посылать сыновей в армию: "Мой второй муж отдал жизнь, служа Вашему Величеству. Моего маленького сына, вашего крестника, убили солдаты. Пока я не смогу хотя бы еще раз обнять своих сыновей..." - На войне?
- Ой мадам, прошу вас, не стоит волноваться, сейчас нет больших военных действий, к тому же граф назначен чиновником от военного ведомства, что-то там с поставками. Более того, его там еще и охраняют, все знают, что король к нему особенно благоволит, его, конечно, недолюбливают, слишком много полномочий, так говорят, но даже виду не показывают.

На следующий день выехали рано и еще до полудня подъезжали к Манту. Из окна кареты Анжелика увидела возвышающиеся над крышами небольшого города башни собора. Настоящий католический собор во Франции, она так давно мечтала об этом. Она пошла в церковь в Онфлере, но не смогла отделаться ни от солдат, ни от мрачного настроения. Когда они подъезжали, зазвучали колокола, призывая к мессе. Анжелика сделала знак остановиться, вышла из кареты и вошла в собор. Во время мессы она временами переставала слушать, когда поднимала глаза и видела свет. Этот готический собор был несколько необычным. Внутри свободной от каменных колон и стен оставалась только узкая полоса по центру со скамьями для прихожан, а под самым нефом во всю длину были огромные полукруглые окна. Свет от них не спускался вниз, и скамьи оставались в тени, зато наверху было невероятно светло. Свет отражался от белокаменного нефа и устремлялся вперед, к витражам розы, и вниз, светлой дымкой окутывая амвон.

Через час, оглушенная молитвами и умиротворенная, Анжелика вышла на соборную площадь, она бы осталась исповедоваться, но было очень много прихожан и надо было еще в толпе найти священника, а дети остались в карете, уставшие и голодные. Не успела она отойти от дверей церкви как услышала любимый голос:

- Матушка! Матушкааааа! Раскинув руки, к ней бежал очень высокий красивый мужчина: улыбка, голос, - Флоримон! Она едва ли успела его узнать, он подхватил ее и кружил, сквозь пелену слез она смотрела на его склоненную голову, гладила волосы. Он был здесь, в ответ на ее молитвы.
- Как ты вырос, какой ты сильный! Как ты меня нашел?
- Мне прислали курьера и я поехал вас встречать.
- Пойдем, ты же не видел еще своих брата и сестру, - вокруг них собралась толпа зевак.

Оказалось, что Флоримон увидел их кортеж, когда Анжелика была в соборе, и пока ее ждали с мессы, успел познакомиться с близнецами и даже обещал Онорине взять ее к себе на лошадь.

Их встречала у калитки мать капитана де Берньера, очень приятная пожилая женщина. Кроме служанки в доме была супруга капитана Диана и двое сыновей десяти и восьми лет. Усадив Анжелику рядом с собой, старушка посмотрела на нее проницательным взглядом и тихо произнесла:
- А знаете ли вы, что за нашим домом начинаются земли поместья Генриха IV, здесь он поселил свою возлюбленную, Габриэль д'Эстре, он ей писал "Я еду в Мант, моя красавица", мой отец по просьбе Людовика XIII разбирал оставшиеся после короля бумаги.
- Дорогая матушка, у той истории грустный конец, - отвлекла задумавшуюся Анжелику Диана де Берньер, - а наши гости должно быть устали. Вы же останетесь у нас до завтра?
Капитан пытался тут же сказать, что это невозможно, женщины враз на него замахали руками.
- Матушка, а вы и правда выглядите очень утомленной, давайте останемся, да не волнуйтесь капитан, я сам отправлю с курьером, что графиня не совсем здорова. Будете генералом, - подмигнул Флоримон капитану.

Карьера капитана действительно в скором времени пошла в гору, а через четыре года Шарль Этьен Меньяр де Берньер был назначен интендантом Фландрии.

[MademoiselleCouCou]

«Всё течёт, всё меняется»


"Скоро стемнеет" - думал Флоримон: "куда это она собралась?". Северина с большой корзиной и свертком ткани стояла у выхода, по лестнице сбежали сыновья хозяев, вслед за ними Шарль-Анри. Онорина как завороженная смотрела на спорящих из-за чего-то братьев :
- Северина, а можно я тоже пойду купаться?
- Не сегодня, милая, ты же знаешь, у тебя будет ванна с травами.
- Граф, у нас тут рядом прекрасный пляж, там несколько укромных заходов в воду, мы с вами тоже пойдем, - вышел капитан в домашней одежде.

У порога Флоримон поравнялся с Севериной, с момента их встречи он был с ней почему-то робок. Он помнил худую девочку в потрепаном темном платье и с дерзким взглядом. Сегодня у собора он открыл дверцу кареты и долго не мог отвести глаз от красивого лица, рядом с его маленькими сестрами сидела великолепно одетая молодая дама, совсем не похожая на няню или камеристку, не столько из-за дорогих тканей и изящных бриллиантовых урашений, сколько из-за величественного взгляда и аристократической осанки. Черные глаза выражали возмущение, она его тоже не узнавала. Пока в глубине кареты он не увидел знакомые красные волосы: "Онн! Сестра!".

С тех пор как Анжелика получила Северину в свое полное распоряжение, она была несказанно счастлива: она давно считала девушку своей приемной дочерью, своего рода alter ego. Ее дочери были еще слишком малы, а в Северине она видела друга, соратника, свои нереализованные стремления. Девушка была умна, еще в бытность ее с гугенотами, графиня поощряла ее заниматься с тетей Анной математикой, учить латынь и английский, для Северины и ее братьев привозили книги, и Северина часто ходила в форт. Она уже помогала вести счетные книги по прибывающим личным и торговым судам, делала на полях пометки, и подписывала проверенные счета. В форте, когда никто из гугенотов не мог их видеть, Анжелика просила девушку примерять свои новые платья, она уже хорошо знала, какие цвета и укращения больше подходят ее протеже. Когда корабль вышел в море, направляясь во Францию, то к своему смущению, девушка обнаружила, что графиня как будто компенсирует свой, относительно ее статуса, скромный образ, наряжая свою воспитанницу. Ступив на землю Франции, Северина начала привыкать к новой себе: она больше не гугенотка из общины, ей не надо было носить чепец и оглядываться на мнение всех окружающих. "Ты можешь быть такой, какой хочешь" - говорила мадам Анжелика, теряясь в бесконечных ларцах ожерелий, которые сама почти никогда не надевала. Северина молилась, чтобы выбор мадам был поскромней, она сама не знала, какой хотела быть, но безропотно позволяла себя наряжать. Видя, что пугающее своим сиянием отражение в зеркале приводит в восторг мадам Анжелику, а лица окружающих выражают почтение, она соглашалась надеть все, чтобы ей не предложили.

Флоримон принес матрас в комнату матери, на кровати уже спали дети, они с трудом разместились в двух освободившихся по случаю их приезда комнатах, большинство людей остались спать на улице. Анжелика ждала сына. Наконец-то они смогут поговорить наедине. Ей так много нужно было ему сказать и спросить.

- Матушка, купание в Сене тоже может приносить удовольствие. Во всяком случае лучше, чем канал в Версале.
- Сынок, не говори, что ты купался в канале.
- Нет, но в такую жару, да еще и с наступлением темноты от этикета не остается и следа. Вы сами увидите. Однажды я окунулся на спор в главном фонтане.
- Вам пора остепениться, дорогой мой сын. Ваш выбор пал на какую-нибудь девушку из хорошей гасконской семьи?
- Ну матушка! Вы же шутите, да? - лицо матери говорило "нет". - Даже отец не просит меня...
- Твой отец... Так вы встречались? Где он? Почему я не получила от него вестей?
- Он был всего несколько дней в Париже и Версале, он меня вызвал из армии. Кантор тогда был в Виши с мадам де Шо... в свите королевы. У отца было очень много дел, он был не очень доволен мной, ну, что я не был уже два года в Лангедоке и не знаю, как там дела. А вы же знаете, с должностью при дворе... Отец мне сказал, чтобы я вернулся в Версаль как можно скорее и ждал вашего приезда, но мои обязанности в военном ведомстве... В общем, все сложно.
- А он пробыл, ты говоришь несколько дней, а потом?
- Потом он получил два послание, одно от Османа Ферраджи, второе еще от кого-то, о нападении на тот греческий остров, где серебрянный рудник и свозят прокаженных. И он срочно уехал, я тоже хотел с ним, но он сказал ждать. А потом господин Дегре вернулся из Гавра, он пытался догнать отца, ему срочно нужно было встретиться с ним, но он не успел. Меня вызвали к лейтенанту Ла Рейни, допрашивали по поводу какой-то герцогини-благотворительницы, бывшей в Голдсборо несколько лет назад, стали искать Кантора, он же ее видел, и тогда одна из дам королевы рассказала о его срочном отъезде в Америку. Сначала я подумал, что он просто соскучился и поехал за вами. Король был очень зол, мне приказали вернуться в армию с новыми поручениями. В конце весны, Анн-Франсуа де Кастель-Моржа рассказал мне, то что узнал от губернатора Фронтенака, что в Америку отправлены корабли для ареста временного губернатора. Я понял, что из-за нового губернатора и его жены вам грозит опасность, я хотел срочно отплыть, кто лучше меня знает эти места, но к тому времени там с вами уже должен был быть отец и Кантор. Вы знаете, я молился. А потом отец, вы не волнуйтесь, там на острове припасов на 3 года, он неприступный, отец перед отъездом говорил. Я думал, что он отправился сразу в Америку, но в начале лета пришли новости, отец должно быть на том острове, его осадил тунисский флот, потому что отец до этого разбил флот Меццо-Морте, но тот сбежал. Осман Ферраджи ведет переговоры с турками, за Меццо-Морте охотится пол Средиземноморья, сейчас остается только ждать, Его Величество готов послать туда средиземноморские галеры. Ну и Кантор, если объединится с кем-нибудь, то отобьет остров.

Последние фразы Анжелика слышала как свозь шум прибоя. Перед глазами мелькали как фрагменты мозаики галеры, остров с мраморными статуями, распятый Колен, мальчики Меццо-Морте, нависающее над ней лицо д'Эскренвиля и щебека Рескатора, охваченная огнем. Стало душно.

- Матушка, что вы, я же говорю, что ничего не случилось, вы не волнуйтесь, завтра же я провожу вас и сразу отправлюсь искать Кантора и отца.
- Даже не думай! - новая угроза привела Анжелику в чувства. - Твой отец знал на что идет, он давно туда собирался, это его бой. Теперь ты - глава семьи, мне и детям больше не на кого надеяться, если и со мной что-нибудь случится...

"Ты же знаешь Жоффрея" - ночью думала Анжелика. "Разве не этого я боялась, потому что знала, что во Франции он надолго не задержится".

Первую зиму после рождения близнецов они провели в Вапассу. Вдвоем они часто сидели поздними вечерами у камина, Анжелике хотелось, чтобы зима никогда не заканчивалась. Она хотела еще одного ребенка, от Жоффрея. А получила двоих. Муж был так заботлив, еще когда она лежала после родов, он сидел рядом с ней, рассказывал о своих планах, спрашивал ее совета. Тогда у нее возникло ощущение, что вот теперь-то они вместе, оба они забыли о своих прежних личных стремлениях и увлечениях, оба теперь живут лишь друг для друга и для семьи. Именно так она и представляла себе счастье, сидеть вечерами у камина и смотреть друг другу в глаза, взять его за руку, положить голову на колени, и чтобы это никогда не заканчивалось.

Однажды муж вернулся позже обычного и был немного взволнован.
- Какая удача, Фритц обследовал еще раз наш самый первый тоннель и обнаружил огромный пласт, который мы пропустили. А я-то думал уже, что золота осталось здесь всего на пару лет при средней отдаче. И расположен он так удобно, к лету у нас будет столько золота, что придется большую часть хранить в слитках, потому что на монетном дворе Его Величества сразу возникнут вопросы, и снова возникнут подозрения и зависть, если мы все привезем для чеканки монет.
- У нас ведь много денег, Жоффрей, за новые корабли вы платите слитками, наши морские торговые операции тоже оплачиваются слитками. Зачем везти все во Францию? Зачем привлекать к нам внимание завистников? Наконец-то мы в безопасности, кажется, нас оставили в покое, мы можем просто жить здесь, сыновья наши тоже вряд ли окажутся в нужде.
- Дорогая, нас никогда не оставят в покое. Эти земли - будущая пороховая бочка, ни французы ни англичане и не думают их уступать, вполне возможно, что в обозримом будущем здесь случится кровавая бойня, и мы будем в эпицентре. К тому же, рудник скоро иссякнет, а оборонять форт без золотоносного рудника не имеет никакого смысла. Честно сказать, уже в этом году наше присутствие здесь было не так уж и нужно, работа и транспортировка отлично организованы. Просто вы хотели провести эту зиму дома в лесу, а для длительных путешествий вы были еще слишком слабы.
- Каких путешествий? Вы все таки рассматриваете приглашение голандского вице-губернатора поселиться в Суринаме?
- Мадам, я прошу вас, забудьте об этом, это потянет на государственную измену в глазах короля Франции, и к тому же, я никогда всерьез не рассматривал это предложение: ужасная жара круглый год, тучи москитов и всевозможные лихорадки, непроходимые джунгли, ядовитые змеи, - все это не самое лучшее место для моей семьи, чего бы мне там ни сулили.
- И что же вы думаете, где мы будем жить, если не в Вапассу?
- Там, где у вас будет все, и самое главное, безопасность. Те тридцадь процентов, что оседают в казне короля после чеканки монет из моего золота - довольно таки существенный вклад в доходы Франции, и главное, постоянный. Я думаю, что вряд ли король хотел бы потерять такие перспективы, а мне и кроме этого, есть чем его заинтересовать. Он так настойчиво приглашает нас вернуться, я думаю, что это разумное решение для нас.
- Значит мы поедем в Тулузу? Жоффрей, это бы меня очень порадовало, но иногда я думаю, не всколыхнет ли это воспоминания о пережитой боли. А отель Ботрейи, я в свое время вернула его, потому что хотела вернуть хотя бы часть вашего наследия, но я не была там счастлива, особенно в часы ночной бессоницы особняк становился для меня домом скорби. Я не уверена, что смогу снова жить там.
- Как хорошо вы сейчас сказали, и я так чувствую. "Дом скорби". Я отказался и от титула и от фамильного имущества, я и не собирался ехать в Тулузу, дом моих предков я оставил моим потомкам. В одну воду нельзя войти дважды. Я думаю присмотреть какой-нибудь подходящий особняк поблизости от Версаля. Чем ближе вы будете к центру принятия решений, тем спокойнее я буду в уверенности, что вы и дети в безопасности. Я боюсь, что наши враги еще объявятся, но там, где распространяется королевская власть, у них не будет ни малейшего шанса.
- Жоффрей, я согласна с вашими доводами, но совсем не представляю как мы там будем жить. В близости двора нам придется принимать приглашения и часто там бывать, даже меня это вряд ли развлечет, вы же первый там заскучаете. - Осталось невысказанным "Они нам не позволят быть вместе как сейчас". И потом был король, Анжелика чувствовала, что сама же поощряла его ожидания, пока не узнала о своей беременности. Она надеялась, что письмо после родов будет последним, тогда она собралась с духом и написала, что счастлива с мужем. С тех пор, она просто избегала мыслей о короле.
- А я думаю, что вам там понравится, там прошла часть вашей жизни, в которой меня не было, и не прошла бесследно. Все встреченные нами французы передают вам поклоны от ваших многочисленных друзей.
- Или скорее недругов, - усмехнулась Анжелика. - А ведь когда-то я была так наивна, и думала, что все эти дружеские улыбки искренни, или по крайней мере, что у меня нет врагов.
- Не преувеличивайте, дорогая, вы просто в тревожном настроении, и вам все видится в темных тонах. Вы, наверное, самая обсуждаемая женщина при дворе, вы покорили султана, в пытках отстояли свою веру, спасли город от уничтожения дикарями. На фоне таких подвигов, да еще и с амнистией от короля Франции, никто и не вспомнит о ваших ошибках, ваши враги будут бессильны против вас. Вы - победительница, такой вы предстанете при дворе, и именно такой вас там примут.

Оставшись одна в своей спальне, Анжелика осознала, что напрасно вот уже год она надеялась, что все вернется. Жоффрей оставался работать, и позже так и ложился в кабинете. Теперь, когда он открыл свои планы, она поняла, что он не только не планирует возвращаться в ее спальню, а она его ждала каждую ночь, веря отговоркам, что сразу после приезда у хозяина рудника слишком много работы. Граф де Пейрак был действительно хорошим мужем, забота о жене и детях для него была первостепенной задачей, ей не в чем было его упрекнуть. Прежде всего он планировала устроить ее и детей в безопасном месте, со стороны все выглядело прекрасно: графиня и дети устроены в хорошем особняке поблизости от дворцового комплекса в Версале, а граф, предварительно убедившись, что они ни в чем не нуждаются, живет своей жизнью. Анжелика знала, что сердце и постель ее мужа не будут долго пустовать, и теперь старалась заглушить женские образы, чтобы не дойти до примитивной ревности. Тем более сердце ей подсказывало, что граф не забыл Сабину, и хотя не было никаких признаков того, что он поддерживает с ней связь, она полагала, что как только они окажутся в одном городе... А сама она, разве не передавала тайно письма для короля? Через Виль д'Авре было рисковано, маркиз почему-то считал, что такая переписка никак не оскорбит ее мужа, в принципе, прямых доказательств измены в ее письмах не было, но все же ей не хотелось, чтобы Жоффрей знал об этом. Маркиз был не самым надежным конфедентом, очень уж общительным был этот их общий с мужем друг, но зато передавал лично в руки короля запечатанный конверт, в этом Анжелика была уверенна. А вдруг Жоффрей узнал об этом и не может ей простить, ей так не хотелось думать, что их отдаление уже не зависит от нее, и она ничего с этим не может поделать.

Как бы Жоффрею не претила мысль о встрече с королем, это уже было решено. Осталось только все подготовить. Граф не опасался короля, он чувствовал, что король стал другим, Луи XIV не был легкомысленным прожигателем жизни и с усилением власти испытывал так же и все увеличивающееся бремя ответственности. Никакая ревность или другие личные чувства более не заставят его уничтожить подданого без веской причины. Тем более, что он надолго и не планировал задерживаться в Версале.

Граф уже год откладывал этот разговор. Сначала не хотел беспокоить беременную жену, потом такие ужасные роды, подумать только, она чуть не умерла, смог бы он это вынести? Он до этого не знал глубины своего чувства, да, она была его женой и матерью его детей, но он уже готов бы принять мысль, что их жизненные пути скоро снова разойдутся, она будет представлять их семью при дворе, а он уже не собирался ограничиваться своими американскими владениями. Но для исполнения его замыслов ему нужно было сначала безопасно устроить жену и детей. Сегодня она выглядела такой разочарованной, он даже не спрашивал себя о причинах: их отношения становились все сложнее, год назад здесь, в той комнате, он всего на одну ночь поддался ее чарам. А Анжелика так хотела еще одного их ребенка, тогда это ему не показалось плохой идеей. Почему бы и нет? Даже если его не будет рядом, маленький ребенок только придаст ей сил, она была счастлива в материнстве, их дети были самым важным в ее жизни.

После отъезда из Квебека было ощущение, что они преодолели последнее препятствие, им было так спокойно вместе. Казалось, что взаимные измены помогли им лучше узнать друг друга, и то, что они узнали, не оттолкнуло их, а скорее эмоционально сблизило. Они стали сообщниками, близкими друзьями, но перестали быть любовниками. Жоффрей помнил, что началось это еще до их приезда в Квебек, когда просыпаясь, он заставал ее в слезах, слушающей его сердцебиение. Или когда они гуляли по лесу в окресностях Вапассу, она брала его за руку, и он чувствовал, что она проверяет его пульс. В эти моменты ее лицо озарялось счастьем. С тех пор он научился читать столь любимое выражение на лице жены: она была счастлива ощущать его рядом и живым. В глубине души она все еще переживала его смерть, однажды ночью, мучимая кошмаром, вполусне она говорила про дым, и что она его уже не видит. Жоффрей думал, что она привыкнет, что он все время рядом, и это пройдет. Но Анжелика становилась все более тревожной в его отсутствие, не найдя его ночью, бросалась на его поиски, пренебрегая всеми возможными опасностями. Однажды она спасла ему жизнь, в ночном сумраке сделав меткий выстрел в Варанжа, но сколько раз она подрвергла опасности себя, он никак не мог ее убедить следовать его указаниям.

По пути в квебек, недалеко от Тадуссака он стоял на мостике и наблюдал, как Анжелика, маркиз Виль д'Авре и несколько офицеров с их кораблей пили на палубе чай и кофе, ели сладости, смеялись. Она выглядела такой счастливой. С ним она никогда не выглядела такой свободной, игривой, счастливой. Как-будто в своей самоотверженной любви она теряла себя. Жоффрей ждал упреков после того как ударил ее, единственный раз он ударил женщину, но она даже и не вспоминала об этом. А раньше его Анжелика была горда. Если бы теперь он сидел рядом с ней на канапе, жена непременно взяла бы его за руку, с тревогой заглядывала бы ему в глаза, он не хотел видеть ее подавленной.

- Ваша жена - прелестнейшая из женщин, - прервал мысли Жоффрея подкравшийся сзади Виль д'Авре. - Признайтесь, граф, вы только что думали о том, как вам досталось такое счастье. Так как же?
Граф только рассеяно посмотрел на маленького маркиза.
- Ну хорошо, только знайте, я все равно узнаю ваши секреты, зима будет долгой, и ваша очаровательная супруга находит мою компанию приятной. Надеюсь, вас это не смущает, мы же друзья.
- О нет, маркиз, вовсе нет, и все же, я не думаю, что наши так называемые секреты могут кого-то позабавить.
- А я вот тут подумал, граф, какое счастье, что вы решились ехать в Квебек, вернуться в объятия нашей дорогой Франции. Быть может король, да я уверен в этом, наш монарх..
- Примет графа в свои объятия? - саркастически прервал излияния маркиза Карлон.
- Вот, и снова вы!
- А где же мне быть? С тех пор как я был захвачен...
- И все же вы прямо-таки ищете нашего общества, дорогой друг, и не удивительно, никто не может устоять перед чарами прекрасной графини, и Квебек скоро падет к ее ногам, и король, как буду в Версале, мне будет чем удивить Его Величество, едва ли он представляет, какие удивительные люди встречаются на дальних окраинах его владений.
- Едва ли, - задумчиво поврторил Жоффрей.
- А вот вы, граф, вы никогда не думали, что все это, - маркиз театральным жестом обвел рукой мачты и снасти, - ну не подумайте, граф, у вас прекрасный корабль, я бы о таком и мечтать не мог. Ну просто не самые подходящие декорации для вашей супруги? То есть я мысленно вижу ее прекрасный силуэт в мраморных галереях Версаля... А что это вы так скисли, друг мой Карлон?
- Вы несколько торопитесь, маркиз, как заметил интендант, неизвестно еще, кому Его Величество раскроет объятия нашей родины, а пока я заказал новый корабль, более подходящий для длительного пребывания дамы.
После, Жоффрей неоднократно вспоминал этот разговор, прежде чем впервые всерьез задуматься, если его жизнь - жизнь авантюриста, полная опасностей, в которой нет места слабостям, то для его жены все може быть иначе, и потом, разве не для возможности жизни во Французском обществе он старался наладить связи в Квебеке.

Потом была Сабина, она была поразительно похожа на его мать, такую, какой Жоффрей ее помнил. Для него это было всего лишь мимолетное увлечение, ее глаза так просили его любви, она нуждалась в нем. Жоффрей умел искренне жалеть несчастных в любви женщин, а помочь своей землячке избавиться от тоски и гнетущего влияния религиозного фанатизма, в этом он не мог отказать Сабине. Только когда он узнал о планах четы де Кастель-Морга вернуться во Францию, Жоффрей понял, что ему трудно будет отказаться от этой связи, и он не думал расставаться с ней навсегда. Но графу пришлось задержаться в Америке несколько дольше, чем он думал, покидая Квебек.

Анжелика немного успокоилась, значит, Жоффрей был очень занят в Париже, интересно, чем. Ей захотелось спросить об этом Флоримона, она не сразу вспомнила, что искать его надо на полу около кровати. Флоримон уже спал, положив левую руку под голову и вытянув правую в сторону, его любимая поза в детстве. И все-таки они счастливы.

[MademoiselleCouCou]

Версаль

Графиня де Пейрак вышла из экипажа, когда подъехали к южному краю парка, рассматривая длинные аллеи высоких деревьев, позолоченный предвечерним солнцем дворец со стороны нового крыла, Анжелика медленно пошла вдоль пруда к аранжереям, у поворота она увидела знакомую картину: совсем постаревший Ленотр, стоящий по колени в воде, рассеяно оглядывался вокруг, о чем-то размышляя. Он увидел ее и как будто узнал, стремительно вышел из воды, не скрывал радости, расскланиваясь в приветстаиях. Он ей отрапортовал о каких-то травах во "владениях мадам графини", что заставило ее усомниться в ясности своего сознания, как если бы он ждал ее с последней встречи накануне, чтобы расскаать новости дня. Ее слегка лихорадило с утра в Манте, но графиня решила, что она в состоянии нанести визит благодарной вежливости королю Франции. Потом был какой-то придворный, имени которого она не могла вспомнить, пока тот рассыпал любезности, касаясь неестественно ярких цветов перьями шляпы белого гравия возле бассейна Латоны, вдруг с его лица сошла любезная улыбка, он попятился назад, не переставая кланяться. Анжелика обернулась и встретилась глазами с королем.

Его глаза, сначала в них были только радость и нежность, когда она поднялась, он обнял ее и долго не отпускал, пристально всматриваясь в ее лицо. Он не отпустил ее руку, они недолго постояли на площадке, она не чувствовала никакой усталости и смотрела в парк, а не на дворец, король предложил ей пойти на прогулку, а может, просто молча повел ее, сначала они говорили о встрече, он спрашивал о ее путешествии, она отшучивалась, он улыбался и держал ее за руку. Все происходило быстрее, чем она успевала осознавать, такое близкое присутствие короля казалось одновременно естественным и непривычным. Ей были приятны его прикосновения, но в тоже время он как-то странно держал ее руку. Не как обычно на прогулке с дамой из свиты, и не как влюбленные касаются ладонями и переплетают пальцы, а как-то крепко и уверенно, он часто поворачивался, чтобы заглянуть в лицо или даже притянуть ее за плечо. Еще не успев осознать происходящее, Анжелика чувствовала неясное беспокойство. Перед поворотом аллеи она обернулась и не обнаружила свиты, лишь следующих на расстоянии отдельных людей, но вдалеке, на верхней площадке, ей показалось, что она успела увидеть разноцветную толпу, замершую в жадном любопытстве.

Потом они сидели на скамейке, силуэт короля на фоне залитого вечерним светом дворца, она смотрела в его глаза: "вы совершенно прекрасны", с тихой грустью в голосе, с удивлением, и как будто даже с сожалением, или там было какое-то другое чувство, она не была уверена, но это не было восхищением красотой женщины, там было что-то совсем другое, неожиданное для нее. В тот день Анжелика рано встала и много времени провела перед зеркалом, результат своих усилий она наблюдала весь день, она хотела, чтобы король увидел ее красивой. Но в этот момент ей показалось, что для него это не так уж важно, и на миг она ощутила себя тщеславной провинциалкой. Эта мысль ее развеселила, скованность первой встречи прошла, и когда король снова взял ее за руку, она ему уверенно улыбнулась, они снова удалялись от дворца, им изредка встречались отдельные придворные, Анжелика подумала, что ей не стоит портить счастливую встречу мыслями о том, что о ней потом будут говорить.

Король расспрашивал ее о деталях поездки, по-прежнему внимательно ее рассматривая, ожидая ответов. Когда они дошли до дальнего края канала, он предложил ей присесть на расстеленных пледах и подушках прямо на берегу. Им принесли напитки, Анжелика, недоверчиво посмотрев на разноцветные жидкости в кувшинах, попросила воды.

- А где ваши дети? Они здоровы?
- Не совсем, сир, - он положил ей руку на плечо, как-будто хотел поддержать. Анжелика осознала, что при мыслях о детях она почувствовала себя уставшей и разбитой, и, должно быть, резко ссутулилась. - Моя старшая дочь, ей девять, недавно переболела оспой, и я не уверена, что ее зрение полностью восстановилось, а еще осталичь шрамы на лице. Моей младшей дочери не было трех лет, она плохо пережила голод этой зимой, у нее была цинга, и эта болезнь не всегда проходит бесследно, мне все еще страшно... - Неожиданно для себя закончила Анжелика, чувствуя, что сказала лишнего, так и не ответив на вопрос, куда она отправила детей.

В поездке ее беспокоило то, что в приказах короля было однозначно указано, на чем настаивали ее провожатые: доставить как можно быстрее в Версаль графиню с детьми. Сама же графиня не собиралась брать с собой детей на аудиенцию с королем, двор - это последнее место, куда бы она повезла своих маленьких детей, больше такой ошибки она не совершит. Как бы там ни было, она попросила Флоримона отправить свою свиту с детьми остановиться в пустующем теперь поместье маркиза Виль-д'Эвре, на расстоянии чуть более лье от Версаля, что предлагал ей сам маркиз на случай ее возвращения во Францию. Анжелику ничуть не смущало то, что останавливаться в доме маркиза стало их семейной традицией, они были друзьями, и, лишенный близких родственников маркиз просил Анжелику взять опеку над своим единственным сыном Керубином в случае, если сам он, губернатор Акадии, однажды не вернется из очередного заокеанского путешествия. Правда, его надежды простирались несколько дальше, Виль-д'Эвре не скрывал, что рассчитывает на помощь графини в вопросе легитимизации незаконнорожденного Керубина, может быть, потому что знал, что Анжелика души не чает в красивом малыше, и сама постарается устроить его судьбу наилучшим образом. Сам маркиз даже загадывал в будущем брак Керубина с дочерью де Пейрака, дети могут расти вместе, и кто знает... Но это будет еще не скоро, и об этом словоохотливый маркиз пока никому не говорил, но испытал истинный отцовский восторг от упоминания графини о том, что тогда еще шестилетняя девочка призналась матери, что влюблена в Керубина.

- Флоримон, чтобы ни случилось, дети должны быть в безопасности и как можно дальше от дворца. - Настаивала Анжелика, видя, что старший сын совсем не разделяет ее тревог.
- Матушка, я полагаю, что возможно, Его Величество подготовил для вас с детьми апартаменты, зная, что вы нездоровы...
- Нет, такого не будет, я не могу вынести даже мысль о малышах при дворе, вы с Кантором уже за всех отстрадали, обещай мне, Флоримон.

Анжелика почувствовала на спине руку короля, он придвинулся к ней ближе и обнял ее, наверное, она не смогла скрыть свою тревогу, еще бы, она вообще с трудом держалась, чувствуя, что физические силы и нервы уже на пределе.

- Я отправила детей в Виль-д'Эвре, в поместье маркиза, с ними мои люди, и мне так будет спокойнее. Простите меня, сир, я устала, а мне надо обо всем думать, и я одна...- Анжелика повернула голову и совсем близко увидела его лицо, он склонился к ней, почти коснувшись лбом ее лба, ее окутывало нежностью и заботой.
- Я помогу вам, я буду рядом, теперь мы вместе.

Анжелика почувствовала осторожные прикосновения к своим волосам и уютное плечо под щекой. Далеко впереди великолепный дворец сиял в золоте предзакатного солнца, ее поддерживал самый сильный в мире мужчина. Анжелика никогда не была суеверной, но было что-то как будто исцеляющее в прикосновениях короля, она обретала необыкновенную легкость в его объятиях, в нее снова вливалась его сила.

Стало совсем смеркаться, они пошли обратно в сторону дворца. Анжелику стало клонить в сон, незаметно появилась боль в пояснице и легкая тошнота, сначала она списала это на усталость, но вспомнив предыдущие вечера, невольно поднесла руку ко лбу. Король перехватил ее жест и резко изменился в лице. Они сели под деревом, они уже обошли вокруг канала и должны были повернуть с его рукавом налево, за оконечностью водной глади виднелась ограда и очертания какого-то небольшого здания, она даже сначала хотела спросить короля, что там, но тут же вспомнила сама. Большой дворец был едва ли узнаваем, даже передний фасад центральной части изменился. Неудивительное, что и Трианон перестроили.

Анжелика проснулась в тени балдахина в незнакомом просторном помещении. Красные с золотом ткани интерьера и высокие белые колонны, выделяющиеся стрелами света в сумраке огромной комнаты. Все, что ей удалось рассмотреть в первые минуты еще замутненного сонными видениями сознания. Постепенно ее взгляд привлекла лепнина архитравных покрытий под потолком: сложный цветочный орнамент, люстра из хрусталя и позолоты, свисающая с очень высокого потока, в дальнем конце комнаты пробивался свет от закрытых ставнями во всю стену окон. Анжелика догадалась, что она во дворце, и воспомининания предыдущего дня стали выстраиваться в стройный порядок.

- Мадам, как вы себя чувствуете? - На нее пристально смотрела женщина, ее внезапное появление и внешний вид снова заставили Анжелику усомниться, что она не бредит во сне. Женщина была все еще молода, ее светлые волосы были убраны в слегка растрепанную простую прическу, на лишенном косметики усталом лице большие светлые глаза смотрели очень сосредоточено. И пахло от нее травяным настоем. Ее черты чем-то неуловимым напонимили графине то, что она каждый день видела в зеркале, ей даже на миг показалось, что у нее видение самой себя, такой, какой она была в Ля-Рошели и после, в первые месяцы жизни в Америке, когда вечером после всех забот трудового дня Анжелика снимала перед зеркалом чепец и заплетала ко сну волосы.
- Кто вы? - Испугавшись снова за свой рассудок, графиня смогла произнести почти шепотом только этот вопрос.
- Я - Сесиль Кордье, придворный лекарь, я вас лечила эти дни.
- Вы - Сесиль Кордье! - Вырвалось с облегчением. Как интересно, подумала Анжелика, никто не говорил ей, что они похожи, ей несколько человек рассказывали о придворном враче-женщине, которая оценила аптекарский уголок графини, разбитый, по слухам, по ее рекомендации, а на самом деле, в результате тех же слухов об ее, графини, увлечении лечебными травами. - Я много слышала о вас. Должно быть, у меня был приступ малярии? Значит, вы меня вылечили?
- Боюсь признать, но ваше состояние ввело меня в замешательство, единственное, что я смогла для вас сделать, это спасти вас от придворных врачей. Когда я пришла, д'Акне уже удалось влить в вас все свои микстуры, у вас тогда начались судороги. Следующим этапом было бы промывание.
- А как же кровопускание? Оно уже не в моде?
- Еще как в моде, но главному медику нравится противоречить врачебному совету, что, правда, не всегда идет на пользу пациенту.

Они обе рассмеялись. Сесиль сказала кому-то в глубине комнаты открыть ставни и сообщить, что графиня пришла в сознание. Анжелика выпила большую кружку отвара ромашки с пустырником и еще чем-то горьким, само присутствие Сесиль действовало успокаивающе.

- Я не помню, как я сюда попала, а мы не в Версале? - Теперь отрытое окно выходило прямо на цветущую лужайку, за которой виднелся почти сельский пейзаж.
- Почти, в Трианоне, я слышала, вам стало плохо во время прогулки по парку, король вас принес сюда. Впрочем, и не удивительно, что вы не помните. Дело в том, мадам, что чтобы унять судороги, доктор Херман дал вам лауданум. Вам даже стало лучше, вы до утра были в сознании, беседовали с королем, мы даже подумали, что больше лекарств не понадобиться, но потом вы снова потеряли сознание. Хорошо, что ваш сын привез вашу воспитанницу, у нее в аптечке было все, что нужно.
- Эта мадемуазель если нужно, сразится с драконом, но добьется своего, - к кровати подошел мужчина лет сорока. Он говорил с выразительным немецким акцентом, но на удивление правильно, иногда вставляя латинские слова. - И она не побоялась вывести на чистую воду этих шарлатанов, королевских медиков. Позвольте представиться, Поль Херман, немецкий врач и ботаник, служил корабельным хирургом в голландской ост-индийской компании, пока в Амстердаме не встретил господина Ван дер Веера, он меня пригласил сопровождать его во Фландрию и рассказал мне о вас, там на свою удачу я встретил вашего сына, графа де Пейрака, и вот уже три месяца я здесь, в надежде быть вам полезным.

Ван дер Веер был голландским дворянином, который продал ей свои акции Ост-Индийской компании года два назад, в Нью-Йорке, ему тогда уже было за восемьдесят, пожилому голландцу предстояло путешествие на родину, они стали почти друзьями всего за пару недель, графиня предоставила ему свои каюты, корабль осенью отправлялся в Европу, и было бы неплохо зайти в Амстердам. Она вспомнила, как они обсуждали с ним медицинские школы в Европе и пришли к заключению, что лучшие врачи - корабельные хирурги.

- Я что-то не совсем все понимаю, у меня в голове туман. Так я здесь провела не одну ночь? И где же мой сын и Северина?
- Надеюсь мадам простит, я не учел ваше состояние, вы немного истощены, кажется, доза опиума оказалась немного больше нужной, но судороги-то как хорошо прекратились, вообще, поосторожнее нужно с микстурами от придворных медиков, но теперь вам скоро станет лучше.

В помещение вбежала Северина, и даже если бы кто-то и решился остаться в комнате, то сразу же был бы оттеснен в самые дальние ее пределы. Как только медики отошли, девушка закрыла дверцу в баллюстраде перед кроватью, выставила в ряд табуреты, как будто хотела создать дополнительную линию обороны, и стала сразу же перебирать все кружки и кувшины на столике, между делом несколько раз подбегая, чтобы заглянуть в глаза или потрогать лоб графини. Внезапно она остановилась, упала на край кварати, уронила руги на колени и выпалила:

- Ну слава Богу!
- Дорогая, как вы себя чувствуете? - Анжелика очень хорошо знала это поведение своей подопечной, результат пережитой сильной тревоги.
- Я-то, обо мне хорошо здесь заботятся, что в общем-то совсем не трудно, ведь я могу и сама о себе позаботиться, чего не скажешь о вас, мадам Анжелика, когда вы, без сознания, в окружении всех этих ужасных людей, представьте, чего они только не собирались с вами сделать... - всхлипы превратились в рыдания, Анжелике пришлось обнять свою протеже.
- Вы испугались, но ведь у нас был план на такой случай, и вы очень хорошо справились, и я вами горжусь! Впочем, я бы ни испугалась ни на секунду, зная, что на вас-то я могу положиться. Это несправедливо, что на вас возложенна ответственность почти за все. Но вас пока некем заменить. Потерпите совсем немного, а что вы думаете про этого немецкого доктора? Он смог бы стать нашим семейным врачом?
- Не знаю, мадам, он действовал более разумно, чем медики его величества, но король и сам доверил вас мадам Кордье, как только она приехала вместе с доктором Херманом. Но до этого мне пришлось нелегко, даже Флоримон не мог помочь, он тоже был несколько не в себе, ведь только я раньше видела, чего ожидать от вашей лихорадки. Я слышала, как шептались об отравлении, исчез какой-то лакей с водой. Да, я испугалась, они выставили меня за дверь, и мне пришлось кричать им оттуда, - Северина показала в сторону окна, Анжелика начала осознавать всю произошедшую картину. - А если бы я не успела? Если бы не смогла?

А ведь и правда, подумала Анжелика, нужно позаботиться о судьбе Северины на случай, если с ней самой что-то случится. Вспоминая свой горький опыт отчуждения от родных, графиня восхищалась трацицией людей востока поддерживать самые близкие родственные отношение даже с кузенами, формировать прочные семейные кланы, тем сильнее, чем многочисленнее. Она старалась убедить своих старших сыновей принять в семью Северину и Шарля-Анри, Мартьел уплыл с Кантором, кажется, они хорошо ладили на море, но Лорье остался в Голдсборо, с отцом, он просил Кантора взять и его с собой, но они пока решили повременить, да и господин Берн был категорически против отпускать своего единственного нестроптивого ребенка. Шарль-Анри был их сводным братом, и Анжелика надеялась, что видя как он растет, они его примут однажды как брата. Но пока оба ее страших сына были слишком заняты поручениями родителей, не говоря уже о своих личных заботах.

- Мне срочно нужно привести себя в порядок, - еще раз оглянувшись вокруг, подумала вслух Анжелика, - Мне нужна ванная комната и Мерьем.
- Мерьем же отправилась в Виль-д'Эвре, вы же помните? Флоримон собирался привезти вам какую-то новую девушку, но и она осталась присматривать за детьми, здесь только я, и теперь я никуда не уйду.

Еще чувствуя слабость во всем теле, графиня, одетая в новое темное платье, сидела перед зеркалом, пытаясь привести свое лицо в порядок. Платье было из тех, которые были сшиты до ее приезда итальянскими портными, которых нанял Флоримон по протекции одного флорентийского банкира его отца, сам он был одет необыкновенно хорошо, хоть и несколько необычно, но вот то, что привезли для графини, ее оставило в замешательстве. Все платья были элегантны, и очень удобны с нестандартным гибким корсетом, что сейчас оказалось очень кстати. Все четыре платья были очень красивы, но графиня их бы перекроила. И слишком нарядны, даже для приема в Версале, по крайней мере, Анжелике так показалось. Ей не хотелось затмить какую-нибудь особу королевской крови, едва ли это было неприличным, но Анжелика подумала, что сейчас не лучший момент привлекать к себе излишнее внимание, особенно в таком состоянии, когда сама она в любой момент могла упасть от слабости. Ее выбор пал на темное шелковое итальянского покроя платье, так же несколько вызывающе элегантное за счет разнообразной отделки и прекрасного шелка едва различных оттентков, но без глубокого декольте, и единственное без общирных вставок из золотой парчи. Казалось, она еще больше похудела и побледнела, но это лишь подчеркивало ее необыкновенные черты и изящную фигуру. Что теперь ее совсем не радовало, ей уже наскучили восторженные взгляды, захотелось почувствовать себя просто красивой женщиной, а не спустившимся с Олимпа божеством; более обыкновенное придворное платье, побольше макияжа и украшения потяжелей здесь бы помогли, но это было совершенно невозможно для нынешней графини де Пейрак, в любой ситуации она оказывалась необычно одетой, и даже при отсутстви каких-либо украшений, притянгивала к себе многочисленные взгляды. Вопреки ожиданиям, во Франции не привлекать нежелательное внимание оказалось еще сложнее: более строгое следование моде создавало благодатный фон для выявления всех иностранцев и определения социального положения самих французов. Анжелика поняла, что вряд ли ей с первых дней удастся скрыться в толпе, ну или по крайней мере не выделяться, она уже чувствовала усталость от внимания и от ожиданий, которые сейчас никак не могла и не хотела оправдывать.

Анжелика пыталась вспомнить, что произошло в предыдущий вечер, но снова не могла даже понять, это было позавчера или раньше, последнее, что она помнила, было то, как ее начало тошнить, и король, держа ее за плечи, опустился с ней прямо на траву.

Анжелика вернулась в комнату, Флоримон о чем-то спорил с Севериной. Увидев мать, он бросился к ней с радостной улыбкой, на какой-то миг Анжелике показалось, что при ее появлении лица ее детей и врачей резко переменили выражения, как буд-то пытаясь что-то скрыть. Графиня решила списать это на недавнее несчастливое происшествие с ее болезнью.

- Матушка, вы даже не представляете, как я рад видеть вас в сознании.
Анжелика обняла сына и поцеловала в склоненную голову.
- Что происходит?- Лица Северины и мадам Кордье выражали беспокойство.
- Дорогая матушка, раз вам стало лучше, не лучше ли нам сменить комнату, все готово в новом флигеле, а ведь он и задумывался для вас с детьми, там будет хорошо.
- Мессир де Пейрак, вы рассердите снова его величество, пожалуйста, приказано же оставаться здесь, - увещевала Северина, - лучше бы никуда не уходить без разрешения.
- Пока мадам не выздоровеет совсем, - добавила мадам Кордье.
- Это совершенно невозможно, в спальне короля! Третью ночь?! Когда графиня уже пришла в себя...
- Северина, собирайтесь, мы едем в Виль-д'Эвре.
- Матушка, вы же больны!
- Я в состоянии сесть в экипаж и проехать полтора лье до поместья. Вы видели детей? Мне, наверное, сейчас стоит поблагодарить его величество... Флоримон, что вы думаете?
- В Версале сегодня прием делегации из Баварии.
- Хорошо, тогда я приеду в другой день. Ну а вы, граф, вы пойдете во дворец? Передайте его величеству при случае выражение благодарности от моего имени.

Анжелика позже сама не могла понять, почему приняла решение так быстро уехать. Ей, конечно, было некомфортно думать, что она упала в парке и почти ничего не помнила за прошедшие два дня. Близкие о ней говорили, что графиня любит занудствовать разнообразными лекциями о здоровье, но сама совсем не придает значения своим болезням. Тот день не был исключением: только что оправившись, Анжелика внутренне стремилась как можно скорее забыть о произошедшем. Проще всего было посорее уехать и сделать вид, что ничего не произошло.

В карете они снова остались вдвоем с Севериной. Мадам де Пейрак пристально смотрела на свою воспитанницу, Северине стало даже не по себе. Девушка теперь начинала чувствовать навалившуюся после всех переживаний и бессоных ночей усталость, по лицу графини было заметно, что у нее в голове все больше вопросов, а вместо ответов был вихрь из невероятных открытий, которые пока еще совсем не складывались в голове, а спрашивать Северина ни у кого не решалась, было слишком неловко даже от незаданных вопросов.

- Северина, дорогая, а почему вы просили Флоримона "снова не сердить короля"? Что произошло?

Этого-то вопроса она и боялась. Образы один за другим мелькали в ее голове. Когда за ней приехал молодой офицер, присланный с запиской от графа де Пейрака, Северина стразу все поняла и без лишних вопросов быстро собрала все необходимое. Молодой человек сказал, что сам граф не может оставить мать, что, разразившись бранью на королевских медиков, нагрубил королю, за что был выставлен из помещения. Сочувствие к Флоримону никак не вязались с почтением к королю, да и если принять во внимание ситуацию, то и неприличным внимание его величества к мадам Анжелике не должно было показаться. Но Северина внутренне чувствовала, что Флоримон прав, что они, близкие, должны были заботиться о мадам Анжелике, а не кто-либо другой, старший сын - глава семьи, это она твердо уяснила от мадам графини, и сама было заочно прониклась почтением к бывшему приятелю-подростку по играм на пляже Голдсборо, а теперь графу де Пейраку. Его как какого-то мальчишку не пускали телохранители, когда король на кровати держал бездыханное тело его матери, и им оставалось смотреть через стекло высоких окон, как свора неучей качают головами. Тогда, увидев мертвенно-бледное, полное отчаянья лицо Флоримона, Северина решительно затарабанила по окнам, и жестами выразительно стала показывать на свою сумку с лекарствами. Ту битву она выйграла, еще даже не осознав, что это ее первая большая победа в бесконечной изнуряющей войне, которую всю жизнь приходится вести женщине, обладающей собственным мироощущением и достоинством, в полном иерархических условностях французском обществе, чтобы отстоять право на свое мнение, позицию и даже жизнь. Ей удалось не растеряться и вспомнить все, чему ее учил доктор Шамплей в Новой Англии и мадам Анжелика, и менее, чем через 2 часа жар стал спадать и стало понятно, что этот приступ графиня переживет. На рассвете Северина вышла из душных помещений, откуда ее теперь уже не выгоняли. Она чувствовала облегчение, сравнимое с эйфорией. Ей захотелось пройтись, снаружи она увидела каких-то знатных людей, увидев ее, они стали переговариваться, и очень высокомерного вида высокая женщина выступила к ней и протянула руки. Северина машинально присела в реверансе, дама ее приобняла и внимально осмотрев, улыбнулась, как будто они были давно знакомы. Наверное какая-то герцогиня, подумала девушка, но после нескольких часов, когда она не постеснялась не только прямо отвечать на вопросы короля, но и перечить, когда этого требовала необходимость, совсем уставшая, ничему и никому уже не удивляясь, она просто приветвовала легким реверансом и, не останавливаясь, проходила мимо. За деревьями загорался рассвет, утренняя роса усилила аромат цветов, сзади послышался шорох гравия, девушка обернулась, к ней быстрыми шагами приближался молодой граф де Перак, он наклонился и, притянув к себе ее руку, почтительно поцеловал. Она даже не успела поднять глаза, как молодой человек развернулся и так же решительно ушел обратно в сторону дворца и разряженных господ.

- Граф очень преживал, и кажется, немного вспылил в споре с королем о вашем, мадам, состоянии. - После значительно продолжительной паузы спокойно произнесла Северина. Анжелика поймала себя на мысли, что что-то изменилось в ее воспитаннице.

Менее чем через час карета резко остановилась. Едва ли проснувшись, они услышали окрик.

- Разворачивайтесь, графиня де Пейрак никого не принимает, приказ короля!
После такого странного заявления послышались другие мужские голоса, что-то обсуждали вполголоса, ворота открылись и карета наконец-то въехала в поместье маркиза Виль-д'Эвре.

[MademoiselleCouCou]

Следующие три дня графиня втавала позже обычного и спускалась в гостиную ближе к полудню. Там ее уже ожидал посетитель и стопка записок. В первый же день дворецкий ей сообщил, что ей не положено никого принимать, но гвардейцы каждый день кого-нибудь беспрепятственно пропускали. Каждый раз графиня ожидала, что ей зачитают какой-нибудь приказ или передадут приглашение во дворец, каждый раз после ухода незванного гостя, который почти никогда не мог внятно озвучить цель своего визита, она пересматривала все записки и письма, в надежде найти хоть что-нибудь от короля.

В первый день ее посетил главный королевский медик д'Акне, вопреки ее опасениям, он ограничился расспросами и объявил под конец визита, что малярию они победили, но вот астму никто кроме него во Франции лечить не умеет, и он с нетерпением ждет зимы, чтобы увидеть истинное состояние графини. Сама же Анжелика была уверена, что все ее недуги закончились в суровом климате Северной Америки, и последний приступ был всего лишь результатом переутомления последних месяцев. Она спросила, что в академии думают по поводу вариоляции, и приятно удивилась, медик оказался неплохо осведомлен, и обещал ей собрать соответствующие сведения. Она все таки решила нанять доктора Хермана, но пока лишь попросила господина д'Акне, ссылаясь на деликатное положение дамы, чтобы в случае необходимости ее навещала именно доктор Кордье. На второй день приехал маркиз Данжо, он осмотрел дом, похвалил обстановку и восточные сладости, и более часа вел легкую светскую беседу о воспитании детей, моде и Париже. К ее удивлению, приближенный короля ни словом не обмолвился о Версале, после его ухода Анжелика даже подумала, может она не заметила, как он оставил письмо с печатью, но нет, ничего... Среди записок было теплое приветствие от герцогини де Монпасье с припиской, как не терпится увидеть ей графиню де Пейрак, и просьбой навестить ее, как только графиня выздоровеет. Анжелика и сама уже хотела бы встретиться с кем-нибудь хоть немного искренне дружественным за привычной маской придворной любезности. Вспыльчивая и непосредственная, принцесса по-прежнему уверяла ее в своей дружбе, и как никто другой могла ей описать текущее положение дел в Версале. Она решила осведомиться через дворецкого маркиза, очень приятного и предупредительного старого слуги семьи, может ли она покинуть поместье, на что получила ответ, что ограничения только на въезд в поместье посетителей и то лишь до конца недели, а ей лишь стоит заранее предупредить, куда она собирается ехать. Была пятница, и графиня попросила отправить записку герцогине де Монпасье. Вернувшись к рассортированным письмам, она с тоской посмотрела на отдельно лежащие два письма, она сама их отложила в сторону. Одно было от професса отдена Иезуитов Раймона, другое от сестры Ортанс. Новости разносятся быстро, подумала графиня, радуясь в душе возможности прийти в себя эти первые дни. Анжелике хотелось прочитать письма от родных в кругу семьи, но каждый раз когда она об этом думала, либо ее тревожил очередной посетитель, либо не было Флоримона. Она открыла письмо от брата, в нем было всего несколько строк, он просил ее известить, когда она сможет его принять.

В воскресенье, вернувшись с мессы, графиня обнаружила, что ее ожидает Анна де ла Гранж. Они обменялись приветствиями, и дама сразу же погрузила Анжелику в водоворот придворных страстей и мыслей об отсутствующем муже.

- А я раньше и не знала, что у нас с вами так много общего, - многозначительно улыбалась гостья, - и я сейчас не только про дружбу нашей дорогой принцессы, только самые исключительные обстоятельства заставили ее отменить поездку в версаль, где она надеялась "наконец-то узреть триумфальное восхождение прекрасной Анжелики", но Ее Высочество вам и сама расскажет. Я про наших мужей, дорогая, знайте, вы - не одиноки! Впрочем, ваш муж меня заверил, что вы это и так знаете, благо и привычки месье Фронтенака вам хорошо знакомы. Но все же я бы хотела сначала осведомиться у вас, что вы думаете обо всей этой несколько двусмысленной, хоть и не редкой в нашей жизни ситуации... То есть, я видела вчера мадам де Кастель-Моржа, она очень беспокоится о вашем здоровье.
- А, вы об этом? Конечно, мне нужно как-то развеять эти нелепые слухи, Сабина - моя давняя близкая подруга, как и вся ее семья, я бы даже не стала обращать внимания на все, что говорят люди, но меня беспокоит, в каком виде это представят ее мужу, который, помимо всего прочего, является другом обоим нашим с вами мужьям. Не хотелось бы, чтобы это недоразумение, столь неуместные в Версале проявления южного темперамента разрушили такое прекрасное гасконское трио...

Убедившись в наличии у графини де Пейрак чувства юмора, супруга губернатора Новой Франции рассказала ей все важные новости, о том, что в последние годы две Анны (так называли их с Великой Мадмуазель друзья во время Фронды) снова сблизились, и графиня де Фронтенак в последние годы стала чаще бывать при дворе в окружении королевской семьи, и давала точные беспристрастные характеристики новым принцессам из немецких домов. Анжелику восхищало, как Анне де ла Гранж удавалось отстаивать даже самые непопулярные в министерствах интересы своего мужа, оставаясь при этом совершенно независимой от придворных соблазнов.

- Так вот, мне пришлось самым вежливым образом отклонить предложение стать приближенной дамой королевы, как я узнала, что герцогиня де Монпасье рекомендовала меня дофине в качестве статс-дамы, принцесса говорит, что хотела преподнести мне в подарок главную придворную должность, за которую идет нешуточная борьба в самых верхних кругах, но увы, на самом деле принцесса меня ревнует к моей подруге мадмуазель д'Утрелез, и желает меня чаще видеть при дворе. Честно сказать, я врядли смогла бы отказать дофине, никогда не встречала более милой и доброй принцессы, но Мадмуазель де Монпасье не в лучших отношениях с принцессой Палатин, а та, в свою очередь, единственная подруга дофины, и не поддержала мою кандидатуру. Короля очень раздражает отрешенность дофины от двора, королева все больше времени проводит на водах и в монастырях, ей не здоровится, и весь церемониал теперь на супруге дофина. Но даже во время церемоний дофина преподчитает обращаться только к Мадам и чаще на немецком, хотя прекрасно владеет французским. У Мадам тоже при дворе совсем нет друзей, а тут еще они обе совсем невзлюбили мадам де Ментенон, король назначил ее главной статс-дамой дофины, дофина вставала из-за стола при ее появлении и уходила. Назначение пришлось отменить, вы представляете, насколько это неприемлимо для Его Величества. А ведь Ее Высочество довольно робкая и деликатная принцесса, должно быть, ей очень тяжело.
- Но почему не принять мадам де Ментенон? Принцессу оскорблило недостаточно высокое происхождение маркизы?
- Нет, принцесса очень любезна со всеми, даже с прислугой. Возможно, ее так сильно огорчило, что всех дам из ее свиты отослали обратно, даже не позволив проститься, когда это произошло, дофина пристроила свою итальянскую камеристку в свиту Мадам, чтобы не лишиться и ее, принцессу несколько дней некому было причесать, она отказывалась принять на службу кого-либо другого. Дофин обращался с официальной просьбой к Его Величеству позволить дофине самой формировать свой дом. Удалось отстоять только камеристку, но конфликт не разрешился. А принцесса Палатин, ну вы сами все поймете, когда познакомитесь, она всегда нелестно отзывалась о дамах из окружения короля, доставалось и мадам де Монтеспан, но после эпизода с вашим мужем... Как, вам еще не рассказали?

То, что дальше поведала ее гостья, оказалось самой невероятной историей о графе де Пейраке из тех, что Анжелике уже довелось слышать после возвращения во Францию. Мадам часто любила привозить ко двору своего маленького сына, мальчик был довольно спокойным и вел себя хорошо, и король всегда был рад видеть своего единственного племянника. Говорят, и мадам де Ментенон, и мадам де Монтеспан неоднократно приглашали маленького принца в детскую к внебрачным детям короля, но Мадам всегда отказывала, и даже Месье ей боялся в этом перечить, хотя и не был столь категоричен, надеясь таким образом угодить вечно недовольному его привычками брату-королю. Прошлой осенью мадам де Ментенон позволила себе неоднократно высказать Мадам о том, что королевский двор - не место для маленьких детей, и что их должны воспитывать дома няни, один раз даже в присутствии короля, который предпочел не вмешиваться, после этого эпизода никто уже не сомневался в значительном влиянии новой фаворитки. Мадам отвечала, что она сама решает, как ей воспитывать своих детей. Гувернантка дошла до того, что добилась от короля приказа, чтобы в ворота дворца не пускали с детьми до двенадцати лет, но стражники не посмели остановить племянника короля. Тогда произошло невероятное. Гувернантка приказала гвардейцам, охранявшим внебрачных детей короля, во время приема в салонах отвезти маленького принца обратно в Сен-Клу. Но Мадам зачем-то вернулась в свои покои и подняла ужасный крик. Единственным, кто вступился за Мадам, оказался граф Жоффрей де Пейрак, остальные же остались наблюдать в стороне, но все же нашлись те, кто предупредил графа ни в коем случае не доставать шпаги, а вот швейцарские гвардейцы были совсем не деликатны, и преграду к исполнению приказа встретили враждебно, графу для обороны пришлось схватить канделябр. Все это могло бы закончиться трагедией, но на помощь к графу пришел Месье, так же решительно схватив что под руку попалось. Все это безобразие прервал приход короля, Его Величество приказал убираться из Версаля и графу и Месье. Мадам де Ментенон была отослана от двора, но менее чем через две недели вернулась, пользуясь еще больше чем раньше доверием короля. А Месье после настойчиво приглашал графа в гости, восхваление графа - это единственное, в чем супруги Орлеанские теперь друг с другом полностью согласны, сам граф был любезен, и кто знает, если бы ему не пришлось уехать так скоро, может быть и стал бы приближенным брата короля. Анжелика смеялась как сумасшедшая. Представить своего мужа рядом с Месье и его миньонами... Хотя при дворе еще и не такое могло с ними случиться. В этом взрыве веселья их застал министр Лувуа, дамы с восторгом вторили его едким дополнениям рассказа, сначала он позабыл о цели своего визита, а после решил, что узнать об отношениях супругов де Пейрак куда перспективнее, хороший козырь в рукаве, и ему предоставился шанс войти в доверие к вечной страсти короля. Графиня, услышав от Лувуа, что граф каждый день своего пребывания в Париже делился с министром своими планами, уже начала недоумевать, почему этот чиновник раньше был ей несимпатичен. Перед уходом Лувуа сообщил, что через две недели король собирает новый совет по экономическим вопросам и желает пригласить присутствовать графиню де Пейрак, вместе с несколькими другими основателями успешных предприятий.

- Если вы, месье Лувуа, о новом ювелирном доме, то акции выйдут впервые в октябре в Голландии, и пока об успешности предприятия рано говорить.
- Это отдельная тема, Его Величеству не понятны ваши деловые интересы в этой стране, боюсь, мадам, вам еще придется объясниться. Я про производство шоколада, кажется, вам принадлежит большая часть компании, французские шоколадные конфеты уже более известны заграницей, чем лионский шелк.

[MademoiselleCouCou]

На следующий день Анжелика провела утро с детьми, Флоримон рано уехал во дворец, чтобы успеть к церемонии одевания короля, был последний день его отпуска, и он отправился осведомиться, нет ли для него новых указаний. Графиня больше не тревожилась за сына, но никак не могла смириться, что ее любимый первенец, такой благородный и талантливый, будет теперь прозябать в каких-то приграничных штабах. В памяти вставали картины холода, грязи и ночевок в крестьянских сараях. Как ни уверял Флоримон, что его задание скоро завершится, месяц, ну два максимум, и он попросит отставки, хотя бы на время, чтобы уладить семейные имущественные дела, Анжелику не покидало предчувствие скорого одиночества, старший сын внезапно заполнил их жизнь радостью и энергией, воображение рисовало полные тревог серые будни, последующие за его отъездом. Невольно вспоминались его письма в Америку, когда у нее не было возможности его обнять или хотя бы увидеть, скоро ей снова придется довольствоваться несколькими строчками, и вспомнить свои навыки читать между строк, потому что его новая должность совсем не располагает к неосторожной откровенности. Как она тогда хотела быть свидетелем его триумфов и соратником в борьбе с недругами. Внезапно Анжелика осознала, что теперь она сможет сама увидеть, как ее сын справляется при дворе. К полудню графине принесли конверт от герцогини де Монпасье, принцесса сообщала, что вынуждена все ближайшие дни напролет прозябать в дворцовых приемных, и что общество давней подруги ей жизненно необходимо.

Первый же дворецкий сообщил, что герцогиня де Монпасье действительно с самого утра ожидает в большой приемной короля. Анжелика хорошо помнила эту часть дворца, все салоны и галереи, которые надо было пройти. Там почти ничего не изменилось. Она неспеша шла, иногда окидывая взглядом интерьер, почти не замечая незнакомых людей. Столько копий было сломано во внутренней борьбе по дороге к королевской приемной. Новая безмятежность создавала иллюзию счастья, как хорошо, когда можно просто прогуливаться по залам без необходимости терзаться тревогами за неубедительные доводы и неозвученные просьбы. Анжелика отдавала себе отчет, что своим совсем праздным видом и настойчивым сопровождением гвардейца с самого входа во дворец, привлечет нежеланное внимание и решила ускорить шаг, чтобы быстрее найти герцогиню де Монпасье и не попасть в неловкое положение, не узнав кого-либо или не сделав лишний реферанс. Впереди было заметно чуть большее скопление дам: графиня сразу же обратила внимание на то, что большинство стояли и прохаживались чуть сторонясь входа в боковое помещение, бросив в ту сторону быстрый взгляд, она успела заметить двух дам, которые остановились в нескольких шагах от входа и тоже в упор смотрели на проходящую графиню удивленными глазами. Уже входя в следующее помещение, Анжелика подумала осведомиться у своего провожатого и обернулась было, но поняла, что не запомнила его имя. Гвардеец слегка отстал, видимо, потому что с кем-то раскланивался. Графиня укорила себя за неуместную во дворце рассеянность, и сразу же кто-то стремительно подошел к ней со стороны и схватил за руку.

- Вот же вы! Наконец-то! - Герцогиня де Монпасье с воодушевлением трясла ее за плечи, с трудом отстравнившись, графине удалось таки сделать реферанс, который полагался принцессе. - Ой, не надо формальностей, только не сейчас. Я со вчерашнего утра вас здесь жду, пойдемте же...
Принцесса увлекла Анжелику в сторону, пройдя пару дверных проемов они упали на мягкую скамью в нише окна.
- Мадам... - После заметной паузы принцесса продолжила, - де Пейрак, Анжелика! Кому еще я могу это рассказать! Я очень рада, что именно вы! Вы будете свидетелем моего счастья, если только... - Здесь принцесса дала волю слезам, чем окончательно запутала свою собеседницу. Единственное что Анжелика поняла в этот сумбурный день, это то, что кузина короля была в самом перевозбужденном состоянии, и не было никакой возможности что-то прояснить, не дождавшись, пока она успокоится. Не менее получаса графине пришлось выражать свою поддержку, прежде чем принцесса выпрямив спину улыбнулась и торжественно произнесла:
- Он - здесь.
- Да... кто, он?
- Оооон!

Вглядываясь в ее лицо, ее почти нездоровым блеском сияющие глаза и счастливую улыбку, которая делала немолодое уже лицо по-своему красивым, Анжелика вспомнила: однажды она уже была свидетелем столь бурного проявления чувств.
- Неужели он?
- Ну наконец-то, я же знала, только вы можете понять, какое это счастье, обрести его после стольких лет разлуки! - Графиню слегка покоробило от такого прямого сравнения, но принцесса демонстрировала такое воодушевление, что Анжелика даже про себя не решилась бы ее обвинить в намеренном преувеличении, не говоря уже об отсутствии деликатности.
Совсем рядом двери резко отворились и раздался громкий голос:
- Его Величество король!

Только сейчас Анжелика заметила, что принцесса выбрала скамью у самого входа в галерею, и усадила графиню лицом ко входным дверям. Действительно, первое, что увидел король, направляясь через галерею во главе многочисленной свиты на прогулку, был знакомый силуэт, дама поднялась на ноги и склонилась. Он остановился прямо перед склоненной графиней де Пейрак, но не мог не заметить красноречивого взгляда покрасневших глаз своей кузины, которая и не думала опускать голову. Оценив ситуацию, король не смог сдержать насмешливой улыбки.
- Мадам, мы рады, что вы решили присоединиться к прогулке. - Выпрямившись, Анжелике не оставалось ничего другого, как направиться рядом с королем к выходу.

[Katarina-Kiss]

Снимаю шляпу, получилось отменно! И как все завязаны, как все при деле. Мне жутко не хватает знания расположения комнат и залов дворцов. А тут и без этого круто обошлось(наверное у меня болезнь строителя проектировщика). Спасибо, так приятно читать про любимых героев. Мы ждём продолжения.

[Леди Искренность]

Окунули нас с головой в водоворот придворной жизни! Замечательно описано, живо и образно!