Орнейские хроники (роман-оридж) 2

[Nunziata]

Некогда на мир обрушились тяжелые испытания. Но Странник, Посланец Звезд, рассеял Тьму. Прошли века и забылись заветы Странника, распался союз государств. А древние легенды оживают и становятся явью...
Принц Лодо жаждет могущества и ищет способ разбудить Старых Богов. Капитан мушкетеров Оденар находит загадочный артефакт в заброшенном святилище. Аристократ Брикасс, последний в роду, оказывается бездомным бродягой. Юная дона Лара примеряет фату невесты.
Когда Судьба бросает кости - кто может знать, что ему выпадет?
Проекция Земли. Приключения, драма. Условная Европа, условный 17 век

[Леди Искренность]

Люблю, когда наши побеждают.

[Nunziata]

Леди Искренность, а то как же! это же наши))
Брикасс стоял на корме, глядя в ночное небо. Шебека, которая носила гордое имя «Хасада», «Лев», резво бежала по волнам. Судя по расположению звезд, «Хасада» оказалась намного дальше к югу, чем он полагал со слов альбийцев. Поэтому Эль-Сауф и проявил беспечность. На палубе возбужденно переговаривались бывшие пленные. Кажется, они еще не до конца поверили в обретенную свободу. А пред ним теперь, когда ликование схлынуло, вставал вопрос — куда направиться? Вернуться в Барадос (и поквитаться с вероломным Миландосом — хмыкнул он про себя) или идти в Талассу? Скорее всего. С ним — альбийские моряки, а в трюме груз полакра. Однако путь не близкий. И людей хватит, чтобы управиться с парусами, но не для того, чтобы отбиваться, если им вдруг навяжут бой.

И как поступить с Эль-Сауфом и остатками его команды — а пиратов не менее двух десятков? Рискованно держать на корабле такое количество головорезов и неразумно тратить на них припасы. У проблемы было решение, однако у Арно оно вызывало протест и отвращение. Одно дело — сражаться с врагами в бою, и другое — хладнокровно расправиться с пленными...

Он обернулся, скорее почуяв, чем услышав шаги. Джузе, неслышно ступая, подошел к нему.
— Куда ты решил идти, Фальго?
— Таласса.
— Почему туда?
Арно пристально вгляделся в лицо лекаря:
— Ты ведь не просто так завел разговор.
— Не просто. К восходу и полдню лежит остров Коэрт. Сид* Танкред привечает храбрых и удачливых. То и другое у тебя есть. И корабль с ценным грузом...
— Ты предлагаешь мне уподобится Эль-Сауфу? — хмурясь, прервал его Арно. — Груз принадлежит альбийцам.
— А ты спроси у седобородого, он у них за старшего, — тонко улыбнулся Джузе и позвал: — Элой, подойди.
Из темноты выступил пожилой альбиец.
— Ты был капитаном?
— Помощником.
— Так что ты хотел сказать мне, Элой?
— С нами был торговец из Амальфи — ему и принадлежал товар. Торопился доставить на осеннюю ярмарку в Талассу, а другого корабля не нашел. Он уговорил капитана снять шесть пушек, у нас остались лишь фальконеты. Сладко пел, клялся Огнем Странника, что с сахрейнцами договор есть. Показал вымпел в доказательство, что на мачте надо поднять. Хорошо заплатить обещал, — альбиец махнул рукой. — Жадность затмила капитану разум. Может, тот пес, что сейчас в клетке сидит, и не слыхал про договор, а может — нечисто с самим торговцем. Оттого и спешка. Капитан отправился за Предел, пусть там ответ держит, за погубленные души...
— А торговец?
— Из виду его потерял в начале боя. Подох — так плакать не буду. Только если в Талассу придем — не видать нам денег, Торговая Гильдия не даст продавать, как бы еще в разбое не обвинили.
Арно задумался: с одной стороны, злоключения альбийцев мало его касались, но с другой — эти люди пошли за ним, когда никто не смог бы предугадать исход бунта.
— Потолковал я с ребятами. И про Коэрт нам ведомо, — продолжал между тем Элой. — Там лишних вопросов не задают. Можно товар сбыть. А ежели надумаешь либеросом у сида Танкреда стать — некоторые с тобой счастья попытают... По нраву ты им пришелся.
— Благодарю, Элой, — Арно заметил, что стоящий у колдерштока** Микеле заинтересовано прислушивается к разговору. — Дай нам посовещаться.
Альбиец с поклоном отступил.
— Танкреду весьма досаждают пираты. А помощи от других вольных городов не дождаться, скорее те рады, что правитель Коэрта берет на себя... решение этого вопроса, — сказал Джузе. — Вот он и дает своей властью грамоты либеросам.
— Таким же пиратам? — скептически спросил Арно.
— Нет. Вроде эйрландских рейнджеров, только в море. Они не трогают мирных купцов.
— Так уже и не трогают? Море скроет все следы.
— Море, может, и скроет, да сиду все равно станет известно, и не спрашивай меня, как... И тогда не позавидуешь ослушникам.
— Фальго, лекарь дело говорит. Али опять к кому наниматься будешь? И корабль ладный... — вставил Ринетти. — Только надо сейчас курс менять, а то сильно к полночи уйдем.
— Сколько же стоит грамота сида?
— Грамоту он тебе так выдаст. И за Эль-Сауфа награда полагается. А дальше — доля от того, что будет найдено в пиратских трюмах.
Арно свел брови. Элой, весьма вероятно, блюл свою выгоду. Но в словах лекаря и Микеле был резон. Что же. Рейнджер, охотник за головами. Далеко же это от того, чем он первоначально думал заниматься. Но предаваться размышлениям о превратностях бытия он не может себе позволить.
«Ты больше не в королевском флоте, благородный сьер», — с толикой иронии сказал себе Арно и встряхнул головой:
— Хорошо. Идем на Коэрт.

***

«Хасада» вошла в гавань Рагасты, столицы острова, через день, рано утром. Арно приказал лечь в дрейф и поднять на грот-мачте белый флаг в знак мирных намерений. Сторожевой пинас, стоящий на внешнем рейде, дал предупредительный выстрел из носовой пушки, затем от него отвалил баркас под парусом, полный вооруженных людей. Вход на внутренний рейд защищал узкий и опасный пролив среди скал, называемый Фаринго — Глотка.
С борта шебеки спустили штормтрап, собравшиеся на палубе настороженно наблюдали, как приближается баркас.
Коэртианский офицер, поднявшийся на борт в сопровождении четырех солдат, также настороженно оглядел пестрый экипаж, остановил вгляд на оборванце с дворянской шпагой на боку, и его брови поползли вверх.
— Фальго, — представился Брикасс. — Хочу послужить сиду Танкреду.
Офицер презрительно оттопырил губу.
«Где этот проходимец раздобыл шпагу?» — внятно читалось в блекло-голубых глазах.
— Многие хотят, — небрежно бросил он. — Чей корабль?
— Мой, — спокойно ответил Арно, подавляя раздражение. — Захвачен в бою. И в трюме есть кое-что для светлейшего сида. Такому блестящему офицеру, как вы, должно быть ведомо имя Эль-Сауфа, причинившего немало убытков этррурским купцам?
Коэртиец недоверчиво фыркнул:
— Уж не хочешь ли ты сказать, что победил самого Эль-Сауфа?
— Не угодно ли взглянуть на название корабля, благородный сьер? — растянул губу в улыбке Арно, помня, что должен проявлять почтительность: — И на самого Эль-Сауфа?
Офицер в растерянности покосился на подчиненных, каменевших лицами позади.
— Смотри, если ты врешь... — важно протянул он, пытаясь сохранить за собой поле боя.
Впрочем, при виде запертых в клетках пиратов, призывающих на головы врагов громы и молнии, а главное — тюков с шелком и бочонков с вином, спесь с него слетела окончательно.
— Я доложу капитану порта. А он передаст выше... Седмицу займет. Пока можешь бросить якорь у южного причала. Я пришлю к тебе лоцмана, проведет через Фаринго. Этого, — он указал на Эль-Сауфа, сидевшего на охапке соломы, так, будто это был княжеский трон, — заберу с собой. За остальными приду позже.
Эль-Сауф, хранивший во время всего плена молчание, встретился с Арно взглядом и вдруг сказал:
— Ай, Альсахр, ты провел меня. Однако путь Сейд Тахрира извилист, как знать... — он многозначительно замолк и, отыскав среди собравшихся в трюме людей Джузе, добавил несколько слов на сахрейнском.
Лекарь отшатнулся, затем, упрямо набычившись, что-то хрипло ответил.
— Пошевеливайся! — прикрикнул на пирата коэртиец, прижимая батистовый платок к носу: — Ну и воняет же от тебя! Кстати, Фальго, портовые сборы — двадцать процентов от выручки.
Микеле присвистнул:
— Двадцать, ого!
— Пока так, мой друг, — живо обернулся к нему к офицер: — Вот будет грамота либероса, тогда и разговор другой.

[Nunziata]

Коэрт, южный аванпост Орнея, перевалочный пункт между двумя мирами, вобравший в себя черты обоих... Прокаленная солнцем Рагаста разительно отличалась от Джинеры и Барадоса. Дома, преимущественно из бледно-желтого ракушечника, были обращены к улицам глухими стенами. Порт, огромный рынок и примыкающее к нему Термы*** являлись центрами деловой и общественной жизни для горожан, а в остальном она протекала во внутренних двориках и на площадях, где под старыми оливами стояли низкие широкие скамьи, на которых почтенные мужи играли в древнюю и требующую сосредоточения игру шотраджу, перемещая по расчерченной доске фигурки. А хозяева кондитерских лавок бесплатно подавали купившим сладости крошечную — на один глоток — чашечку тэ, янтарного бодрящего напитка из листьев растения, произрастающего только на Коэрте и обладающего целебным свойствами. Городом в городе был университетский квартал, обнесенный высокими стенами, где в удалении от мирских соблазнов постигались тайны Мироздания. Впрочем, судя по знанию злачных мест Рагасты, которое демонстрировал Джузе, у Арно возникли обоснованные сомнения по поводу «удаления от соблазнов».
Прошли почти две недели, как они стояли в Рагасте, и жизнь налаживалась — на вино и шелк нашелся оптовый покупатель, а сегодня утром офицер береговой охраны сообщил, что его возжелал видеть сам сид Танкред.
Неугомонный лекарь затащил Арно и Микеле с Вольхом в Термы, называя их главной достопримечательностью города. В воздухе разливался запах сандала и этррурского кедра. Брикасс блаженствовал в облицованном мрамором бассейне, позволяя ароматной горячей воде смыть не только многодневную грязь, но безрадостные воспоминания.
У другого бортика гикал и плескался Микеле; суровый рунеец хранил по обыкновению молчание. Рядом плюхнулся в воду Джузе, расплылся в улыбке.
— Куда ты дальше, Джузе? Вернешься домой?
Улыбка у того погасла:
— Тебе разве не нужен врач в команде?
— Нужен, но я не считал себя вправе удерживать тебя. Я бы хотел, чтобы завтра ты сопровождал меня во дворец.
— О... всегда мечтал проверить, правда ли, что внутри все из золота, даже нужник, — хмыкнул Джузе. — А стража не погонит?
— Не погонит, — помолчав, Арно тихо спросил: — Как ты сумел заманить часового в трюм?
— Ты запомнил? Ерунда... Сын пустыни отчего-то воспылал ко мне страстью, — у Джузе вырвался смешок, но глаза потемнели, — Статус личного раба Эль-Сауфа защищал меня от его притязаний. Ну я и решил попробовать... свои чары. Нет, не думай, я не...
— Я и не думаю. А Эль-Сауф, что он сказал тебе?
— Сказал... что прошедшего обряд Сейд Тахрир не отпустит... — лицо лекаря на мгновение исказилось. — Я ответил, что не боюсь, но...
— Понимаю. Я рад, что ты пойдешь с нами, — сменил тему Арно. — Расскажи мне о Коэрте,
— Входит в Этруррский Альянц, но сиды Коэрта издревле вели самостоятельную политику. Пересечение торговых путей, защищенность гаваней, свободная торговля всех и всем. И тэ. За пять либр**** сушенных листьев в Сахрейне платят золотой динар, а в Орнее — таллеру. Пытались развести в других землях — нет, не растет.
— И как мирятся с такой несправедливостью? — усмехнулся Брикасс.
— Дукам проще заключать договоры и закрывать кой на что глаза, ведь либеросы очищают море от пиратов. А сахрейнцы несколько раз нападали. Но золото позволяет либо откупиться, либо заплатить кондотьерам и каперам...
Послышался звонкий смех, из клубов пара вынырнули девушки-банщицы, одетые в короткие безрукавные туники. Микеле издал восторженный вопль, с шумом и брызгами выметнулся на нагретые мраморные плиты и протянул к прелестницам руки.
— Срамота, — буркнул Вольх, погружаясь в воду по шею.
— Девочки знают толк в массаже, — к Джузе вернулась жизнерадостность. — И во всем прочем тоже знают! Смелее, Вольх! Когда еще выпадет такое счастье. А ты, Фальго, что застыл?


***

Кроме знающих толк банщиц, в Термах нашлись цирюльник и даже портной, который подогнал одежду: короткий, расшитый серебрянным галуном кафтан из синего атласа, к которому полагался бесконечной длины кушак. Джузе в срочном порядке пришлось научить Брикасса премудростями расположения складок. Костюм завершали панталоны, присборенные под коленями, шелковые чулки и башмаки из мягкой кожи. Лекарь также приоделся — в светлую льняную тунику со стоячим воротничком, типичную для этррурских медиков, и штаны свободного кроя.
Перед визитом во дворец правителя Брикасс завернул в храм. Негасимый огонь пылал в чаше треножника, установленном у подножия статуи Странника. Арно задержал на ней взгляд. Обычно Посланца Звезд изображали могучим воином или благообразным мудрецом. В храме Рагасты это был усталый, только вышедший из боя мужчина средних лет в порубленных доспехах, тяжело опирающийся на меч. Что же вдохновило скульптора на такой образ? Он постоял немного в прохладном полумраке, затем бросил в огонь веточку мирта, мысленно вознося благодарность за избавление от опасности, и очертил перед собой знак рассеченного круга. Джузе в храм заходить не стал и ждал снаружи. Вздохнув, Арно воздержался от расспросов.
У кованных ворот резиденции вытянулись два солдата в желто-красных цветах Танкреда Коэртского. Рядом, под навесом, защищавшем от палящего солнца, скучал сержант. Об их приходе стражу предупредили, поскольку сержант, как только Арно назвал себя, открыл ворота.
Дворец представлял из себя трехэтажное здание с портиком. С оружием внутрь не допускались, поэтому в вестибюле Арно не без легкого беспокойства расстался со шпагой. В сопровождении сержанта он и Джузе поднялись на второй этаж и пройдя анфиладу роскошно отделанных покоев, остановились перед дверями, инкрустированными листовым золотом и пластинками лазурита.
— Сид Танкред ждет вас, — поскрипел из угла секретарь, взглянув на посетителей поверх пенсне.
Сержант аккуратно стукнул в двери, распахнул их и отступил в сторону.

Арно зашел внутрь и, дойдя до середины, остановился: в кабинете никого не было. Удивившись отсутствию правителя, он переглянулся с Джузе. Тот пожал плечами. С невольным любопытством Брикасс осмотрелся. Может, у сида и был нужник из золота, но обстановка кабинета отличалась строгостью: шкафы из темного дерева с фолиантами и свитками, подробная карта Срединного моря на стене, заваленный бумагами массивный стол, в углу — статуэтка в два локтя высотой, уменьшенная копия изваяния Странника из храма. Все выглядело даже слишком обыденно в сравнении с роскошью других залов, разве что подвешенное под потолком чучело зверя-тамсаха*****, которого Арно приходилось видеть лишь на картинках, выбивалось своей диковинностью.

Неприметная дверца слева от главного входа распахнулась, и в кабинет стремительно вошел худощавый седовласый мужчина в бордовой ферязи****** с золотыми нашивками на груди. Арно дал бы ему лет пятьдесят, если бы не знал, что правитель оставил за плечами уже шестидесятую весну.
— Так это ты победитель Эль-Сауфа?— спросил Танкред, изучающе разглядывая его.
— Да, сид, — почтительно склонился Брикасс. — Но без помощи лекаря Джузе, бывшего в рабстве у пиратов, ничего бы не вышло.
Танкред скупо улыбнулся и сказал Джузе:
— Мне знакомо твое лицо, юноша.
— Сиятельный Танкред, вы почтили своим присутствием университет четыре года назад. Я был представлен вам ректором как подающий надежды...
— Припоминаю. Ты из семьи Орсала, ведь так? Наслышан, наслышан. Рад, что ты обрел свободу. Должно быть, твой почтенный отец будет счастлив обнять тебя. Ступай, Джузе, — Танкред подошел к столу и, взяв медный колокольчик, встряхнул им. Дверная створка приоткрылась, в кабинет заглянул секретарь: — Выдай славному Джузе Орсала кошелек с дукатами.
— Да будет над этим домом милость Странника, — кланяясь, Джузе попятился к дверям.
— Почему ты пожелал служить мне? — обратился Танкред к Арно, когда они остались вдвоем. — Надеюсь, тебе уже объяснили, что либеросы ни при каких обстоятельствах не занимаются грабежом.
— До плена у пиратов я служил во флоте. Сражаться с подобными Эль-Сауфу... мой долг. Тем более сейчас.
— Интересно. А как твое имя? Настоящее имя?
Арно заколебался, и это не укрылось от внимание правителя.
— Разные пути приводят ко мне тех, кто желает стать либеросом. Иногда следом за ними идут месть и могущественные враги. А я ценю годных моряков и храбрых воинов. Скажу тебе и то, что есть некоторые люди, чье влияние возможно на сильных мира сего, и они заинтересованы в сохранении равновесия здесь, в Срединном море. Однако, если однажды ко мне придут с требованием выдать тебя, я должен знать, кого защищаю. А ты уже прославился, пленив Эль-Сауфа, и что-то мне подсказывает — твоя слава будет еще громче.
Арно прямо посмотрел в пронизывающе темные глаза Танкреда:
— Я Арно Брикасс. Мой род один из древнейших в Галее. Был. Отца и братьев казнили за участие в мятеже против короля Лодо. Мне пришлось бежать.
— Хорошо, что вы были честны со мной, сьер Арно. Лейтенант Родригес подробно описал вашу шпагу. Он утверждал, что вы убили владельца или попросту украли ее, — как бы между прочим заметил Танкред и выставил перед собой ладонь, предупреждая возмущение Арно: — Мне даже пришлось навести справки и полистать армориал. Что же, ваша тайна останется в этих стенах, на людях я буду по-прежнему звать вас Фальго. Секретарь подготовил грамоту, а капитан порта выдаст штандарт либероса, чтобы ваш корабль не спутали с пиратским. Я плачу за взятых пиратов. И то, что вы обнаружите в трюмах — ваше по праву. — Танкред снял с пальца серебрянный перстень с сапфиром и протянул Брикассу: — Сим принимаю вас на службу, Арно Брикасс.
Шагнув к столу, Арно низко склонился, беря перстень.
— Долг и Вера! — слова, много веков назад начертанные на гербе Брикассов сами пришли на ум.


Орсала, запрокинув голову, смотрел в бездонное небо. Кошелек приятно оттягивал пояс. Напиться от щедрот сиятельного Танкреда? Так и стоит поступить. А потом он завалится к самым лучшим девочкам Рагасты. И хотя бы в эту ночь не будет просыпаться от теней, крадущихся за ним по бесконечным коридорам снов.
— Джузе!
Он встрепенулся, услышав голос Фальго.
— Все прошло отлично, да? Как я и говорил...
— Ты прав. Думаю, что это стоит отметить.
— У папаши Клико неплохое пойло.
— Вот и нагрянем. Но послушай. Я понял, что ты из уважаемой семьи? — осторожно спросил тот.
— И что с того? Теперь ты будешь называть меня сьером? — иронично скривил рот Орсала. — Так это скорее мне так должно к тебе обращаться... — он заметил, что Фальго нахмурился. — Ох, ну и зануды некоторые благородные. Моя семья богата и имеет влияние в Амальфи. Но я покрыл имя позором, пройдя обряд. Пусть лучше считают меня мертвым.
— Будь по-твоему. Сид Танкред сказал, что мы можем отправляться на патрулирование хоть завтра.
— Или когда протрезвеем. Шучу. Кстати, ты дашь шебеке новое имя?
Фальго неожиданно улыбнулся:
— Конечно. «Этансель». На одном из наших диалектов — «Искра».


* сид — правитель (пришло из сахрейнского, сеид, сейд, искаженное)
** колдершток — рычаг, часть рулевого управления судном (до появления штурвала)
*** термы — купальни, часто построенные на природных горячих источниках
**** либра — древнеримская мера веса ок 330 гр, локоть (здесь) — ок 0,6 м
***** тамсах (сах) — крокодил
****** ферязь — свободная долгополая одежда с длинными рукавами с нашивками из разного рода тесьмы на груди по числу пуговиц
******* армориал (фр) — сборник описаний и изображений гербов

[Леди Искренность]

Спасибо! Ну, я почти угадала, похоже на Блада чем-то в общих чертах. Здорово! Арабеллу будем искать?

[Nunziata]

Леди Искренность, скоро узнаете)) самое главное отличие - что либеросы ни при каких обстоятельствах не нападают на мирные суда или прибрежные селения. Чего нельзя сказать о земных аналогах - корсарах или каперах. Поэтому я осознанно дала другое название им. Ну как там говорится вышел скорее приграничные рейнджеры только в море. А что нашли в трюмах то нашли. К тому же в Рагасте наверняка те же купцы у них свой товар выкупали) Но увы, основная часть подвигов и приключений Арно несколько за кадром, они для данного сюжета не имеют значения. А потом хоть фанфики на себя саму пиши)))
но что-то будет и в кадре

[Nunziata]

Часть третья. Сплетение дорог


Лара



«Лето 988 года Эры Странника выдалось жарким, и не только потому, что солнце щедро являло нам свой лик, но и постоянными стычками на северо-западном рубеже Альби. Пиррейские кланы, позабыв о полувековой договоренности, то и дело тревожили своими набегами селения, особенную же тревогу вызвало то, что после нападения на Аржуанские копи были обнаружены тела галейцев, переодетых пиррами. Галейский посланник, граф Моруа отрицал любую причастность галейской армии к сему недружественному шагу, списывая все на обычный разбой, однако на Совете Равных было решено усилить гарнизоны приграничных крепостей и направить ноту королю Лодо...»
Гильем Лора, Летопись Альби

Месяц Летних Костров, 988 ЭС, Джинера

Белогрудый коломбо топтался по мозаичным плитам террасы, ворковал, красуясь перед подругой. А та не обращала на него внимания и деловито собирала крошки, бесстрашно подбираясь к самым ногам. Лара разломила миндальное печенье и кинула птицам. Самец оставил ритуал ухаживания и тоже принялся клевать подношение. Девушка чуть улыбнулась: недолго же длился любовный порыв.
Дуновение бриза донесло запах моря. Лара поднялась с резной деревянной скамьи, поставленной между вазонами с апельсиновыми деревцами, и подошла к балюстраде. С вершины Старой башни, самой высокой из четырех, было видно море. Полдень растекался зноем, над Джинерой повисла дымка. Черепичные крыши Читавеккья сбегали вниз, туда, где вовсю кипела жизнь Нижнего города и гавани. Но сюда, на Гранде-Коллину, доносился лишь отдаленный гул, почти не нарушающий безмятежный покой Палаццо д'Аурора. Впрочем, покой был нарушен приближающимися голосами, среди которых она узнала голос своей камеристки, Мануэлы. Коломбо, заполошно хлопая крыльями, метнулись ввысь.
— Лара, вот вы где! — раздался за спиной глубокий контральто. — Вас все обыскались.
Лара обернулась. Мачеха величественно плыла к ней во всем великолепии нового туалета. Изумрудное верхнее платье с распашной юбкой было отделано золотой тесьмой на рукавах и по подолу. Квадратный вырез лифа обрамляли кружева в тон нижней, молочно-белой юбки. В каштановых волосах поблескивали жемчужные нити; плечи и грудь прикрывала шифоновая вуаль. За ее спиной семенила растерянная камеристка.
— Простите, дона Эриния, что доставила вам хлопоты. Не знала, что я понадобилась...
— Никто не догадался, что вы на террасе Старой башни, — с мягким упреком сказала Эриния. Даже подьем по крутой лестнице не сбил ее дыхание, и не зажег румянца на аристократически бледном лице. Ее губы улыбались, но зеленые, кажущиеся еще ярче от цвета платья, глаза смотрели холодно: — Вернулся ваш отец.
Сердце радостно забилось: отец уехал в Альби два месяца назад и не послал ни одного гонца.
— Вернулся?! Когда же?
— Вы слишком увлечены созерцанием эфемерных далей. Разве вы не слышали переполох?
Лара передернула плечами: безупречная в манерах мачеха как никто другой могла заставить ее почувствовать себя неуютно.
— Я... задумалась. Благодарю, что сообщили мне. Где отец?
— Дон Винченцо будет ждать в кабинете, у него важное известие для вас.
Она шагнула в сторону, намереваясь обойти Эринию, но та остановила ее:
— Но не собираетесь же вы явиться к нему в подобном виде? Переоденьтесь, и пусть Мануэла причешет вас.
Хотя Лара не считала что ее скромное домашнее платье отец сочтет неподобающим, но пререкаться с мачехой и дать ей омрачить радость встречи не хотелось. Она присела и наклонила голову:
— Хорошо, дона Эриния.

Мануэла убирала под серебряную сеточку волосы, а Лара, сидя перед зеркалом, задумчиво разглядывала себя.
— Не тянет ли здесь, госпожа?
В зеркале Лара перехватила неуверенный взгляд девушки: Мануэлу приставили прислуживать ей в прошлом месяце, поскольку прежняя горничная собралась замуж. Дона Эриния неохотно отпустила расторопную Дженизу, однако робкая и тихая Мануэла нравилась Ларе больше ее болтливой предшественницы.
— У тебя хорошо получается, — подбодрила она горничную.
Но что за важное известие собирается сообщить ей отец? Отчего-то стало тревожно, и она встряхнула головой. Темные кудри рассыпались по плечам, и камеристка расстроенно охнула.
— Извини, Мануэла, — с сожалением сказала Лара, досадуя на себя. Теперь служанке придется начинать все с начала.
Наконец, едва замер мелодичный перезвон из часовой башни храма, возвестивший о наступлении часа вола*, Лара, в небесно-голубом наряде из креп-сатина подошла к дверям отцовского кабинета.
Створка была закрыта неплотно, и по доносящимся голосам девушка поняла, что дона Эриния уже внутри. А она-то думала, что сможет поговорить с отцом наедине!
Вздохнув, Лара взялась было за ручку, но застыла на месте, услышав голос мачехи:
— Не думаю, что нам следует медлить со свадьбой, Винченцо. Ларе миновала двадцать первая весна.
Свадьба? Ее свадьба?! Сердце замерло, потом зачастило. Между тем Эриния вкрадчиво продолжала:
— По Джинере гуляют слухи несмотря на все наши усилия. Это бросает тень на род. Того и гляди люди начнут судачить в открытую о...
— Довольно, Эриния, — прервал ее отец.
Лара закусила губы, слишком хорошо зная, что собиралась сказать мачеха. Несколько мгновений в кабинете было тихо, потом вновь заговорил отец:
— Людям свойственно болтать о том, в чем они не смыслят. Поспешность также неуместна.
— Никакой поспешности не будет. Понадобится самое малое месяц или даже два, чтобы подготовить приданое...
Девушка сглотнула, пытаясь справиться с собой, и решительно толкнула дверь.
— Папа!
Стоявший у окон дук Винченцо обернулся к ней, и ласковая улыбка появилась на его губах:
— Здравствуй, дорогая. Какая же у меня красавица.
Он шагнул к ней, раскрывая объятия, и Лара, как в детстве, подбежала и уткнулась лицом ему в грудь. Ей показалось, что отец вздохнул.
— Ах, дитя, — подала голос мачеха, — Скоро ты будешь счастлива...
Лара отстранилась. Дона Эриния сидела в кресле возле стола, прижимая кружевной платочек к глазам.
— Оставьте нас, Эриния, — ровным голосом произнес отец.
— Но...
— Позже вы обсудите с Ларой все необходимые вопросы.
Мачеха на миг утратила ледяное достоинство, позволив досаде проявится на лице, но тут же пропела:
— Как пожелаете, муж мой...
Выждав, когда жена уйдет, Винченцо спросил:
— Ты слышала наш разговор?
— Только пару фраз, — потупилась Лара.
— Присядь, — он указал на кресло, которое занимала Эриния, а сам сел напротив.
— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, но на все воля Странника.
Дочь кивнула, не поднимая головы, ее пальцы сминали ткань платья на коленях.
— Кто мой нареченный?
— Приближенный причепса альбийского. Полковник Раймон Оденар.
— Не альбиеец. Он дурен собой или стар?
— Неужели ты думаешь, что я отдам единственную дочь за урода или старца? Сьер Оденар родом из Ноорна. Ему тридцать четыре года и Эрнан Альбийский охарактеризовал его как человека достойного и благородной внешности. Но я вижу, что ты не рада.
— Отец, зачем мне уезжать от вас? — дочь подняла на него блестящие от слез глаза.
— Дитя мое, покинуть, когда придет срок, отеческий дом — удел всех девушек, — дук улыбнулся: — Не в обитель же сестер Странника ты собралась?
— Возможно, это было бы лучшим выбором для меня. Вы же не сказали месьеру принчепсу о... моих особенностях? — прошептала Лара.
Тьма раздери Эринию и ее длинный язык! Девочка услышала больше, чем он полагал!
— Не говори ерунды, — тяжело произнес Винченцо. — Совпадение, пусть трагическое, но совпадение. Ты не одержимая, обряд доказал это. И магистр Аврелиан прилюдно подтвердил, что в тебе нет ни капли Тьмы. Но если ты продолжишь упорствовать, то можешь и в самом деле навлечь на себя беду. Особенно, когда окажешься в чужом краю.
— Поэтому...
Винченцо, теряя терпение, втянул в себя воздух, затем медленно выпустил его сквозь зубы и сухо сказал:
— Ты моя дочь. И ты будешь достойна имени Конти, ведь так? Ступай, Эриния желает обсудить с тобой ткани для новых платьев.

Дочь ушла, пряча слезы. Оставшись один, Винченцо раздраженно ударил кулаком по подлокотнику кресла и мысленно пожелал жене прикусить язык, да как следует! Затем встал и прошелся по кабинету взад-вперед. Меньше всего он хотел, чтобы разговор коснулся этой темы. Прошло много лет, но все случилось как будто вчера...

… Отец отправил его в Сахрейн, постигать искусство дипломатии в составе посольства Альянца. На невольничьем рынке Саэтты Винченцо увидел невольницу. Она словно сошла с древней фрески. Огромные глаза глянули ему в душу, и он остолбенел, завороженный ее красотой. Ушлый купец заломил цену, вдвое превышавшую стоимость сильного раба, но молодой эррурский аристократ не стал торговаться.
Ревати привезли из отдаленного уголка Сахрейнского эмирата, она была одной из последних представительниц какого-то истребленного сынами пустыни народа. Разумеется, отец был недоволен глупой расточительностью отпрыска, и пришел в ярость, когда узнал, что тот собирается не просто дать волю девушке, но и жениться на ней. Неслыханный скандал!
Конти слабо улыбнулся и, подойдя к окнам, распахнул створки. Тогда у него впервые прорезался фамильный характер, а вернее — упрямство: он нашел жреца, согласившегося совершить тайный обряд. Отцу пришлось уступить и срочно придумать Ревати благородное происхождение.
...У нее была шкатулка с причудливой формы фигурками, выточенными из слоновьей кости. Она подолгу могла перебирать их, раскладывала в сложные комбинации или бросала наугад. И иногда вдруг советовала мужу отказаться от выгодного предложения или поверить в невероятные слухи. Поначалу Винченцо отмахивался, потом стал прислушиваться. Он не распространялся о необычном даре Ревати, но Джинера все равно знала,что жена молодого Конти якшается с неведомыми силами.
Он не обращал внимание на косые взгляды и шепотки и любил жену с пылом первого чувства. Любила ли его Ревати? Он был уверен, что да. Но временами он смотрел в ее черные глаза, и ему казалось, что он смотрит в глаза самой Ночи. Тогда он спрашивал себя, а так уж неправы те, кто считает ее ведьмой?
Лара — почти точный ее портрет. Но Винченцо не ожидал, что она унаследует способности матери. Впервые странности проявились, когда дочери было шесть лет, незадолго до смерти Ревати. Лару начали мучать кошмары, от которых она просыпалась, захлебываясь рыданиями.
«Ворон схватил маму когтями и унес!» — повторяла она.
На его встревоженные расспросы Ревати печально улыбалась и молчала, она ни на что не жаловалась, лишь обручальный браслет с каждым днем становится все свободнее для ее запястья. Через месяц ее не стало.
Винченцо относил провидческие сновидения Лары к обостренному детскому чутью. Но происшествие с Джулианой Морандой, дочерью одного из самых богатых негоциантов Джинеры, взбудоражило весь город. Джулиана со свой матерью была у них в гостях, и девочки ладили меж собой. Пока Джулиана случайно или из шалости не опрокинула флакончик с тушью на портрет, нарисованный Ларой.
По словам девочки и ее матери, Лара побелела, как полотно, и выкрикнула:
«У тебя будет гореть под ногами земля! И на твоем лице расцветут Ночные лилии**!»
Сама Лара ничего не помнила...
Ссору прекратили, однако на следующий день в особняке Моранды вспыхнул пожар. Джулиана выжила, но ее лицо осталось изуродованным ожогами. Особенно мнительным казалось, что по форме они напоминали лилии. Лара тяжело переживала случившееся, считала, что притянула несчастье своими словами. А Моранда потребовал созыва Совета Джинеры, где обвинил Лару в одержимости Демонами из-за Предела, попутно припомнив колдовство матери-чужеземки. Он настаивал на обряде Очищения. Влияние семьи Конти были в данном случае бессильно, Совет поддержал негоцианта. Ларе предстояло пройти по узкому — в одну плитку — проходу между двумя священными Огнями. Винченцо провел бессонную ночь перед тем, как сказать дочери о решении Совета. Однако девочка на удивление спокойно восприняла его слова.
Когда она ступила на треугольную площадку храма и направилась к пылающим в центре кострам, Конти закрыл глаза, ожидая услышать ее полный муки крик. Но стояла тишина, нарушаемая лишь дыханием собравшихся людей — представителей всех знатных семейств Джинеры. Потом слитный вздох всколыхнул душный пряный воздух.
— Чиста! Лара Конти, дочь дука Конти — чиста! — огласил своды храма зычный бас магистра Аврелиана. — И пусть никто отныне не усомниться в том!

Он не знал, почему огонь не оставил ни следов копоти на белом платье, ни опалил волос дочери. Не раз собирался расспросить, но слова замирали на языке. Шли годы, способности Лары — если они действительно были, никак не проявлялись. И Винченцо считал, что трагедия изгладилась из памяти людей. Пока три года назад не завел разговор с доном Гильермо Асуаной, намекая на возможность породниться.
— Скажу вам откровенно, дон Винченцо, и возможно, я — единственный, кто будет честен с вами. Если бы у вас была еще одна дочь, почел бы за честь. Но я не хочу, чтобы после супружеской ссоры у моего сына загорелась под ногами земля...
Конти был неприятно поражен и велел навести справки, осторожно выясняя настроение глав других семей. Результаты повергли его в еще большее смятение.
Он нахмурился и отошел от окна. Предложение союза со стороны Альби пришлось как никогда кстати. И вряд ли достойный во всех отношениях ноорнец будет дурно обращаться с его дочерью. А он пошлет в Талассу соглядатая, чтобы быть наверняка в этом уверенным.

***

Вероятно, дона Эриния ждала ее в главном зале или в Девичьей гостиной — личных комнатах Лары, однако девушка, пройдя по галерее, повернула в противоположную сторону и спустилась по боковой лестнице, ведущей в старую часть парка. Пинии и эттрурские кедры давали густую тень. Лара остановилась под пышными кронами и вдохнула смолистый аромат, особенно сильный в преддверии вечера. В голове не укладывалось, что самое большее через пару месяцев она уедет из Джинеры, и скорее всего — никогда не вернется назад.
Души северян суровы и грубы... Жених представлялся ей похожим на воителя с фрески храма, где изображалось одно из сражений эпохи Тьмы: мужчина огромного роста, с развевающимся светлыми волосами и глазами цвета льда беспощадно разил мечом жалких демонов.
«И прилетит он на ужасном драконе, который пожрет бедную деву, — абсурдность возникшего образа рассмешила Лару. — Чего я печалюсь? Уж точно, северянину не сравниться в холодности с доной Эринией».
Почему она решила, что никогда больше не приедет в Джинеру? Ноорнцы — не сыны пустыни, и дают своим женам куда большую свободу, чем то принято даже в Этррури. К тому же Альби не так уж и далеко, и природа там мало отличается от здешней.
Ей жаль расставаться с отцом, но ни со сводными братьями, ни с мачехой нет никакой душевной близости.
А любовь, то сердечное томление, о котором шептались девушки на устраиваемых отцом приемах? Их признания будоражили, но Лара не могла бы похвастать, что ее сердце хоть раз дрогнуло при виде юношей, являющихся предметом обожания и жарких споров. Лишь однажды, мимолетная встреча посреди шумной улицы, лицо, мелькнувшее и растворившееся в толпе, ставшее миражом... Какой вздор. И не пристало дочери дука помнить об таком.
Она уселась на покрытый слоем опавшей хвои пригорок. Неумолчный цокот цикад успокаивал. В сгущающихся сумерках возникла тень, блеснули два золотистых топаза. Лара протянула руку и послала мысленный зов, как когда-то учила мать. Она плохо помнила лицо матери, остался лишь светящийся ореол и ощущение безграничной любви, да умение ладить с животными, особенно — кошками.
Крупный черный кот бесшумно подошел, щуря глаза, боднул лобастой головой руку. Лара почесала его меж ушей. Полудикий крысолов, неведомо как пробирающийся в дворцовый парк. Она совершенно не боялась его, а он ни разу, даже играя, не оцарапал ее. В самом ли деле мать передала ей свой дар – а вернее – свое проклятие?
Однажды Лара услышала брошенное ей вслед с боязливой неприязнью – «порченная».
Отец полагает, что случаем с Джулианой все и ограничилось, однако Лара быстро научилась молчать о странных снах. Касались они других людей, собственную судьбу предсказывать не удавалось. Впрочем, видения были редкими и обрывочными, и ничего пугающего или предвещающего гибель — так, мелкие неурядицы или радости.
«Магистр Аврелиан не может ошибаться...»
— Мне будет не хватать тебя, Месьер Кот, — прошептала девушка, прислоняясь спиной к стволу пинии. Кот забрался к ней на колени, рокочуще замурлыкал. Лара рассеяно поглаживала его, дыхание ее стало размеренным.
«Все уладится, — пришла неожиданная уверенность, — Не так, как я могу себе представить и вряд ли, как бы мне хотелось, но уладится».


*на наши часы выглядит так:
03 час волка
06 утра — утренний гонг
09 час ласточек
12 — полдень
15 час вола
18 вечерний гонг
21 час гашения огней
24 полночь
и есть еще бой часов в середине каждого промежутка. "получасие"

** ненюфары — разновидность лилий, по некоторым мнением связанная с миром мертвых

[Nunziata]

Засада

Месяц Костров, 988 ЭС Альто-Альби*, крепость Квилиан

Карта долины Венаско пестрела пометками: крестиками, треугольниками и стрелками, отмечающими проходы через горы. Долина, ограниченная хребтами Монт-Арьег с севера и Эстийским с юго-запада, зазубренным клином врезалась между графством Ветанг и землями пирров. Впрочем, автономия графства после восшествия на престол Лодо осталась лишь на пергаменте договора. Инар Ветангский затворился в родовом замке, однако Оденара мало волновала судьба прежде всевластного графа, но весьма — то, что за последний год в четырех приграничных городках Ветанга были размещены части галейской армии. Галейский посланник в Альби, граф Моруа продолжал рассыпаться в витиеватых заверениях о нерушимой дружбе и самых благих намерениях короля Лодо, но принчепс не питал никаких иллюзий. Оденару ситуация напоминала события почти пятнадцатилетней давности, предшествующих вторжению галейцев в Ноорн, и ему все сложнее удавалось придерживаться дипломатических рамок при встречах с Моруа. Кроме того, после многолетнего затишья усилились воинственные настроения среди пирров. Весьма относительного затишья, но все-таки угон овец или похищения вздумавших прогуляется, куда не следует, девиц не шли ни в какое сравнение с участившимся проникновением в долины Альто-Альби разбойничьих шаек и грабежом деревень и купеческих караванов, а особенно — с нападением на Аржуан в прошлом месяце. Он нашел на карте черный треугольник, обозначающий копи. Пять лиг к югу от крепости Квилиан, запирающей путь в долину. Далека дорога. Как же передвижение довольно крупного отряда осталось незамеченным ни дозорными, ни кем-то из местных? Этим утром Оденар приехал в крепость, чтобы на разобраться на месте. Он поднял взгляд на коменданта, майора Тоне:
— Вы уверены, что в последней вылазке принимали участие галейские солдаты?
Грузный, багровый от жары Тоне повертел головой, слово пытаясь ослабить тугой шейный платок и пробасил:
— Выживший рудокоп слышал, как они разговаривали на общем. И откуда у пирров мушкеты?
— Охрана копей усилена?
— Так точно, сьер полковник.
— А это что? — Оденар указал на обведенные красным названия деревень на западе Венаско
— Об этом я хотел с вами поговорить. Здесь население подозревается в симпатии к горцам — почти все с ними в родстве. Долина лишь в прошлом веке отошла к Альби, и границ толком не было, пока не нашли селитру. Уверен, враги просочились возле Гуардена, — толстый палец коменданта ткнул в один из крестиков, затем в соседний, — или Мартеска. Надо выжечь разбойничьи гнезда!
Оденар покачал головой:
— Не самая удачная идея, сьер Тоне. Этим мы не добавим любви к себе, и отвратим тех, кто до сих пор был лоялен.
На круглом потном лице Тоне отразилось внутренее несогласие, но он смолчал. Оденар посмотрел на рисунки, обозначающие пиррские кланы по ту сторону границы: сокол, ласка, горный кот. С которым же из них сговорились галейцы? В любом случае, это весьма тревожный знак.
— Я хочу взглянуть на окрестности со стены, — сказал Оденар.
— Конечно, месьер.
Они вышли во двор. Стоящий возле крыльца в ожидании командира сержант экскорта вытянулся и коснулся рукой шляпы.
— Бестье, скоро выезжаем.
— Сьер Оденар, раньше вечернего гонга вы до Карды не доберетесь, — вставил комендант. — Не откажите ли мне честь отобедать? Распоряжусь накормить ваших людей.
Раймон посмотрел на солнце. Полдень давно миновал, а он и солдаты с рассвета в седле. Наверняка, у майора не сухари да солонина в погребе и на столе.
— Благодарю, сьер Тоне. Не откажусь.
Бестье так и расцвел: перспектива дороги на голодный желудок явно его печалила. Он быстрым шагом отправился к навесу, под которым рядовые коротали время, играя в кости.
— Сюда, прошу, — Тоне махнул в сторону ступеней, ведущих на западную стену.
Позади послышался звук бьющейся посуды.
— Ослеп?! — возглас сержанта заставил Раймона обернуться.
Бестье держал за плечо мальчишку лет двенадцати. На брусчатке двора, в растекающейся луже молока валялись осколки глиняного кувшина. Сержант замахнулся, намереваясь отвесить оплеуху, но подросток, вопреки ожиданию, не сжался в страхе, а гибко уклонился от увесистого кулака.
— Паршивец!
— Сержант, оставить, — велел Оденар.
— Так несется, зенки задрав, сьер полковник...
Оденар заинтересованно оглядел взлохмаченного мальчишку, исподлобья зыркающего темными глазами. Почти сошедший синяк на левой скуле, пара старых шрамов на предплечьях. Одежда, не по росту и ветхая, но на удивление чистая.
— Сьер Оденар, приношу свои извинения, это досадное недоразумение, — сухо проговорил Тоне. — А ты сгинь, Хотс.
— Погодите, сьер Тоне, — Оденар обратился к «досадному недоразумению»: — Ты пирр?
— Не-а... Прозвали так. Хотс по-нашему Волчок, грят мамка с дикарем путалась, а токмо брешут. Отец у меня самому принчепсу служил...
— Не мели, — прервал его Тоне и добавил, заметив вопрос во взгляде полковника: — Волчок значит приблудный. Он полукровка, из деревни, что внизу. По доброте душевной позволил ему молоко в крепость носить.
Оденар перехватил взгляд Хотса, устремленный на висевший у него на груди медальон — ощеренную волчью голову — и усмехнулся:
— Как по мне, храброму зверю нанесено оскорбление, Хотс.
— Простите, добрые сьеры, не нарошно я...
Порывшись в кармане, Оденар кинул мальчишке медяк. Тот недоверчиво улыбнулся и в мгновение ока спрятал монету за щеку.
— Смотри в следующий раз, куда бежишь. Пойдемте, майор.


Квилиан, строительство которой завершилось всего двадцать лет назад, представляла из себя почти правильный пятиугольник с угловыми башнями. Крепость занимала господствующее положение на холме. У подножия лепились друг к другу домишки — видимо, та деревня, оттуда родом Хост. С востока холм омывался бурными водами реки Арьег. Со скалистым Монт-Арьегом крепость соединял единственный на десяток лиг мост; тот берег выглядел необжитым: острые гранитные пики возносились на головокружительную высоту, перемежаясь с осыпями и расщелинами, из которых сбегали белые нитки горных потоков. Более пологие склоны Эста заросли лесом; среди темной зелени виднелись серые островки деревень, вырубки и ярко-желтые поля. И лишь на Пике Ането, самой высокой горе хребта лежали вечные снега. Скорее всего, враги прошли через потаенные тропы этой стороны. Как и предполагал комендант, у них есть поддержка местных жителей.
— Вон Мартеск, — показал Тоне на большое селение в четверти лиги к западу.
— Я пришлю подкрепление, — Оденар поднес к глазам подзорную трубу. — Устройте постоянные посты здесь и здесь, — указал он на две возвышенности Эстийского хребта: — Пусть держат запас хвороста, чтобы подать сигнал.
— Эх, еще бы оружия, — вздохнул Тоне. – Видел у ваших солдат карабины, сьер полковник, — не то, что с фитилем маяться…
— Будет и оружие. Десяток новых мушкетов, но только для лучших стрелков.
— Благодарю, — просиял комендант.
— Кстати, вы сказали — сжечь деревни. А я предлагаю — изыскать пути договорится с вождями пирров, по крайней мере, соседних с нами кланов.
Комендант скептически пожал плечами:
— Для них мы все — завоеватели. От века не было, чтобы договаривались, только Альдаберту Великому удалось перемирие заключить в девятьсот пятидесятом...
— Договорились однажды – договоримся и впредь. Очевидно, что эмиссары Лодо уже добились многого и нашли себе союзников, в том числе — на нашей земле. Вызовите к себе старост деревень, узнайте настроение. Возможно, найдется толковый торговец, и тех, кто постоянно ездят через Пиррей.
Раймон убрал трубу в футляр и задумчиво потер указательным пальцем висок. До них доходили сведения о пиррейских прорицателях и колдунах при галейском дворе, но военный союз с кланами — весьма неприятное открытие. Следует как можно скорее обсудить это с месьером Эрнаном, придется ехать в столицу. Тоне слишком прямолинеен и категоричен, вряд ли он справится с подбором нужных людей. И... свадьба, Тьма раздери его и чадолюбивого джинерского дука! Совсем из головы вылетело. Оденар нахмурился и сжал губы. Только молодой жены ему не хватало! И кто — избалованная девчонка, привыкшая совсем к другой жизни, чем та, что может он предложить. Он с трудом представлял себя обремененным супружескими узами. Но раз уж дал согласие, что проку сожалеть. Пусть ее. Будет жить в его доме в Талассе, а у него других забот полно.


Комендант Тоне изо всех сил старался угодить с обедом. Пирог из зайчатины, сыры, еще теплый хлеб с деревенским маслом и доброе пиво — незамысловатая, но сытная и вкусная еда несколько примирила Раймона с текущими неприятностями и грядущими изменениями в его жизни. Солнце клонилось к западу, когда обед завершился. Оденар вышел из дома коменданта. Конюх держал под уздцы гнедого жеребца, солдаты уже сидели в седлах. Однако обычно предупредительного до назойливости сержанта не было видно. Раздраженно хлопнув по бедру перчатками для верховой езды, Оденар оглядел двор. Забухали сапоги и из-за угла комендатуры вылетел Бестье, на ходу оправляя мундир:
— Виноват, сьер полковник! По нужде отлучился, живот прихватило...
— Жрецы советуют быть умеренее в пище, сержант, — бросил Раймон, садясь в седло. – И они правы. А то как бы враги не застали тебя со спущенными штанами.
Среди солдат послышались смешки, однако быстро смолкшие, едва полковник поднял руку — знак начала движения.
— Милость Странника в пути, сьер Оденар, — попрощался стоящий на пороге Тоне.
— И остающимся, майор. Ждите гонца и дополнительные силы.

Караульные открыли ворота и небольшой отряд выехал из крепости. Дорога вилась вдоль берега Арьега, а где-то через пол лиги свернула в лес. Оденар пустил коня размашистой рысью, торопясь до темноты успеть вернуться в Карду. Державшийся рядом сержант вдруг натянул поводья, переводя свою кобылу на шаг. Оденар тоже придержал коня и удивленно оглянулся: Бестье повернул лошадь, загораживая дорогу остальным.
— Сержант, в чем дело?
На лице у того проступила странная смесь страха и торжества. Внезапно раздался протяжный громкий треск и сразу две ели — впереди и позади, в паре туазов, начали валится на дорогу, отделяя Оденара от отряда. Испуганные кони вскидывались на дыбы, сбрасывая солдат.
Раймон выдернул из седельной кобуры пистолет и развернул жеребца. Из кустарника с гудением ударили арбалетные болты, пронзительно заржали лошади. Сквозь переплетение ветвей он увидел, как сержант выстрелил из карабина в одного из солдат и схватился на саблях с другим. Предатель!
— Бестье! — прорычал Оденар, нажимая на спусковой крючок. – Тварь продажная!
Сержант дернулся и осел. В этот миг гнедой с визгом взвился свечой, и тут же обжигающе резануло правое плечо. Раймон левой рукой выхватил второй пистолет и едва успел высвободить ноги из стремян, как конь рухнул на землю. Он глянул на метательный нож с черной рукоятью, торчащий из плеча. Новый набег? Или галейцы таки начали войну?
Впрочем, враги, кем бы они ни были, не спешили являть себя, лишь сухо щелкали выстрелы, да вспарывали воздух болты и крики обрывались хрипами, там, за упавшей елью. Оденар шагнул к завалу. С ним творилось Тьма знает что. Рука перестала слушаться, от раны огненной волной растекалась боль. В невесть откуда взявшемся тумане деревья кружились в тошнотворным хороводе. Шатаясь, он водил стволом пистолета перед собой:
— Покажись!
— Отчего бы и нет. Побеседуем, Ноонрский Волк! — прозвучал незнакомый голос. Из тумана выступила темная фигура, но различить лицо он уже не смог. Затем все исчезло.


* Высокогорная область западе и северозападе Альби, примыкающая к Пиррею

[Леди Искренность]

Nunziata пишет:

Но увы, основная часть подвигов и приключений Арно несколько за кадром, они для данного сюжета не имеют значения. А потом хоть фанфики на себя саму пиши)))

Сделаете потом свой аналог Хроник капитана Блада.
А девушка Лара не так проста...
Один выпутался, второй впутался...

[Леди Искренность]

И нужно обязательно где-то распространять произведение, он действительно достойно широкого читателя.

[Nunziata]

Леди Искренность, спасибо ага))) как только с основным сюжетом разберусь)
да, распростняю на беспалтном самиздате.


Тени Армории


Сознание возвращалось неохотно. Вспышками боли в плече, саднящим ощущением веревок, стягивающих запястья за спиной. Близко капала вода, пахло мхом и мокрым камнем. Звякнул метал, кто-то подошел к нему, с силой надавил на челюсти, вынуждая открыть рот. В горло полилась приторно-сладкая жидкость с привкусом корицы. Поперхнувшись, Оденар проглотил пойло. Застилающая зрение мгла рассеялась, и он понял, что находится в небольшом гроте. Перед ним стоял человек самой непримечательной внешности, увидишь такого в толпе — через получасие позабудешь.

— Пора бы. Ты Волк или сомлевшая от утех шлюха?
— А ты... кто такой? — прохрипел Оденар. — Галеец?
— На твоем месте меня бы волновали другие вопросы.
Оденар, приподнявшись, привалился спиной к камням:
— Поменяемся?
— Избавь меня от казарменного остроумия, — поморщился мужчина. — И не будем терять время. Мне нужно кое о чем расспросить тебя.
— Ничем не могу помочь.
Галеец усмехнулся:
— Мне приходилось иметь дело с высокородными чаще, чем ты думаешь. Уверяю, вы точно так же визжите под ножом, как и презираемая вами чернь. Но у меня другой приказ. Только я что дал тебе яд. Шаманские штучки. И теперь ты сам расскажешь.
Оденар сморгнул. Ему кажется или в гроте прибавилось народу?
— Итак. Ты Раймон Оденар, бывший капитан роты мушкетеров ноорнской армии?
Он хотел презрительно сплюнуть, но вдруг ставшие чужими губы вымолвили:
— Да.
— И ты был восемь лет назад в арморийском храме?
Вот оно что! Дыхание перехватило. Не об этом ли предупреждал хронист? Для Лодо и впрямь мифические артефакты крайне важны, раз галейцы пошли на рискованную авантюру — устроить засаду. Зря он не стал выяснять, что же такое нашел в целле...
— Да... — как со стороны он услышал свой голос.
— Ты стрелял в принца Лодо во время атаки на храм?
Сопротивляться. Оденар стиснул зубы. Или только хотел стиснуть?
— Д...да.
— Перейдем к более важным вопросам. Храм. Что ты видел в храме?
Оденар скользит по обледенелому склону, где не за что уцепиться. Пришедшее извне сокрушает волю, холодные щупальца вторгаются в разум, шарят, выдирают из памяти давно забытое. И то, что он хотел бы забыть.
— Деревья...
— Дальше.
Он снова идет по пружинящему ковру из мха и ветвей, покрывавшему пол храма, над головой, в закатном небе парят ажурные арки.
— Целла.
— Дальше.
Все быстрее спуск, все ближе край. Сопротивляться! Капает вода. Кап — вдох. Кап — выдох.
— Саркофаг.
«Здесь был похоронен Одаренный», — говорит сьера Ивэн, и в полумраке мягко сияют ее глаза. А в уголках губ притаилась улыбка, и ему хочется дотронуться до ее щеки...
— Что было внутри?
— Тлен и запустение...
— Перстень? Другая цацка? Обыскал тебя, думал ты спрятал камень в медальоне.
Покачивается голова волка на серебряной цепочке, скалится влажными клыками. Волком его прозвали позже.
— Вспоминай! Что было в саркофаге?
Враг теряет терпение, и это хорошо. Но отчего-то неважно. Важно другое. Он проводит рукой по волосам Ивэн.
— Простите меня, сьера Ивэн, я должен был предвидеть...
— Что ты несешь?! Звезда Странника. Ты нашел Звезду?
Звезду? Может, и нашел, да потерял, сам того не поняв. Горечь от того, что не сбылось и не сбудется, и щемящая тоска. И безграничный свет, который плавит душу. Если бы вернуться... туда.
— Не стоило связываться с зельем, — бормочет галеец.
На лезвии ножа восьмиугольники и зигзаги, насеченные черным бриеннским серебром. Точно такой же он вытащил из груди Ивэн. Он впивается зубами в нижнюю губу и кровь наполняет рот. Ненависть и боль будто проясняют сознание.
— До тебя не дошло. Ты все равно умрешь. Но у смерти много ликов. Выбирай — я без затей перережу тебе горло или ты сдохнешь, подвешенный на собственных кишках.
— Кишки, конечно.
— С удовольствием докажу тебе, насколько ты ошибся в выборе.
Рядом, в паре инчей** от виска есть острый каменный выступ. Хорошо...
Тяжело дыша, Оденар перевел взгляд на галейца:
— Это ты убил ее. Как поживает твой повелитель? Вырастил себе новый глаз?
— Сейчас узнаешь, как быть без глаза. Или без обоих. На то время, что тебе осталось, они без надобности. Где ты спрятал артефакт? Ведь ты же его нашел!
Острие ножа приблизилось. Оденар улыбнулся окровавленными губами:
— Увидимся за Пределом! — и с размаху ударился головой о выступ.



Уно по прозвищу Хотс любил бывать в Крепости. Знал, что есть и другие, в полдне пути или даже ближе. В Карде есть — с двумя кольцами стен и множеством башен. Или в Талассе, та, говорят, еще больше. Но для него что Карда, что Таласса — все одно как Изнанка Мира, а Крепость — вот она, над головой. Сьер комендант изволил платить по центиму** за кувшин молока и терпел, вернее, не обращал на него внимание, а конюх Ньер разрешал расчесать и заплести гривы коням. Сегодня и вовсе был повод в Крепость наведаться: из Карды высокие гости пожаловали.
Войдя в боковую калитку, Уно так и застыл, глазея на солдат в бордовых мундирах, бряцающих амуницией. И лошадки справные да сытые. Любил он лошадок. А больше всего его поразил сьер командир — не старый еще, взляд строгий, и сам как снаряженный лук. Про луки-то он знал, дед, пока жив был, лесовничал малость, приносил то дикого гуся, то куропатку. А на груди у сьера — поди-ка, — медальон с волком! Волков в деревне не любили, от того и приблуд волчками звали, да только, по мнению Уно, иные люди похуже зверей бывают.
И вот непруха! Нанесло на него дюжего сержанта! И вовсе он не бежал, а этот боров
своим брюхом в него воткнулся, кувшин выбил и чуть кулачищем не вмазал. От кулака Уно уклонился; частенько драться приходилось, что мать с отцом над Священным Огнем руки не держали, что никому из ребятни прозвище свое позорное не спускал, да мало ли какая причина найдется. Но быть ему битому, если бы сьер командир не вмешался.
От изумления Уно забыл, что перед сьером надобно глаза долу опускать... И вовсе диво, что тот не разгневался, а медным пятаком одарил. На радостях Уно решил в деревню не идти. Лучше подняться на Монт-Тесту, заодно в ельнике грибов наберет.

Взбираясь по склону, он то и дело касался языком монетки, словно проверяя, на месте ли. Про отца мать ничего не хотела рассказывать, но вдруг примечталось, что был бы он похож на давешнего офицера. Нет, не знатностью да богатством, куда тут, а... даже не сообразить, чем. От дерзких мыслей Уно запнулся и, остановившись, оглянулся на Крепость.
С лесной прогалины — как на ладони. Меж зубцов южной стены сверкнула искра. Раз, другой. Потом еще раз. Солнце блеснуло на нагруднике дозорного? Так не видать никого. Почудилось, верно. Он залез на гранитный валун, ожидая, сверкнет ли еще. Но нет, только ворота медленно раскрылись, и из Крепости на рысях выехал отряд Волчьего сьера. Уно спрыгнул с валуна и побежал тропке вдоль гребня Монт-Тесты. То ли проводить хотелось, то ли — отложить момент возвращения домой к вечно тревожащейся матери.

… Он услышал негромкие голоса и замер: говорили на общем, но иначе. Чужие. Метнулся к лиственнице и осторожно выглянул из-за ствола. Мужики в чудных коричнево-зеленых одежах возились возле ели. Приглядевшись, Уно заметил, что комель подрублен, и удерживается ель баграми. Сердце затрепыхалось и ухнуло в пятки. Ох же ты, Странничек, не выдай! Донеся конский топот, скозь ветки мелькнули размазанными тенями всадники. Ель рухнула, преграждая им путь, рядом — еще одна.
А на дороге началось побоище. Уно бы и рад был зажмуриться, да не смог. Вот и смотрел, закусив руку, чтобы не скулить, как погибали люди и кони. И как упал Волчий сьер, а потом чужаки его на уцелевшего коня взвалили, да в сторону Ледяных гротов повезли.

Стихло все, тогда только Уно отлепился от дерева. Трясло как в лихоманке: вдруг не все ушли, злыдни?! Недаром староста стращал, чтоб в леса не совались. Бежать надо, в Крепость, солдат поднимать.
«А может, ну его? — спросил внутри тоненький голосок. — Да и не поверят тебе. Никогда своим не станешь. Забыл, как мать плакала, да судьбу кляла, когда на последнем сходе припомнили твоего отца?»
Он потрогал скулу. Ну а Волчий сьер как? Живым ведь увезли, навряд ли добра ему ждать от чужаков.
«Что сьер? — не унимался голосок. — Ушел за Предел. А не ушел, так о тебе точно не вспомнит!»
Уно сердито всхлипнул и заставил подлюку замолкнуть. Вспомнит или нет, не его забота. Он прислушался. Тишина, только пичуги лесные пробуют голоса. Значит, ушли. Что же Странник не заступился? Или недосуг ему на мир смотреть? Ну да некогда теперь сетовать и жаловаться! Уно скатился на дорогу и припустил в сторону Квилиана.
Солнце уже царапало краем гору Ането, когда спотыкаясь, размазывая по лицу слезы и пот, он одолел крутой подъем и кулаками забарабанил в ворота. Из пересохшего горла вырвалось сипение:
— Засада... в лесу... Волчий сьер!
— Что городишь, Хотс?! — Недоуменный часовой выглянул из караулки.
Уно запоздало сообразил, что назвал командира выдуманным именем.
— Напали на отряд... А сьера командира к Ледяным гротам увезли...

Комендант грозно брови сдвинул, не врешь мол? Уно аж испугался – не поверят, да как самого бы подсылом не объявили. Однако поверил сьер Тоне. Собрал солдат, велел одному взять Уно на коня. Трясясь на крупе, он то у Странника прощения просил, за то, что усомнился, то молил, чтоб успели они. Вот и упавшая ель. Захрапели кони, затем и до людей, перебивая запахи летнего вечера, дотянулся смрад крови и смерти.

Из отряда живых не осталось, а по кустам на пять мертвяков наткнулись, чужих. Не сразу заметили, потому как на куртки из дайма были нашиты зеленые и коричневые ленточки. Сколько всего было врагов, Уно толком не мог сказать, дальше десятка счета не знал, но выходило — больше. Комендант мешкать не стал, выбрал с собой самых бывалых, что не ломятся через лес кабанами, благо, до Ледяных гротов не так и далеко. Остальным позади держаться приказал.
К гротам они подошли в сумерках. Уно глянул и приуныл — нагромождение камней, поди, пойми, куда могли уволочь сьера. Тоне махнул Дюрану, Уно его знал, из местных охотников в солдаты пошел. Тот крадучись двинулся по неприметной тропке между скальных стен и вдруг отпрянул, прижавшись к выступу. На тропе появился чужак, и Дюран, метнувшись вперед, прижал его к камням, надавливая на горло. Глаза часового расширились, он открыл рот, когда кинжал вошел под дых, но вскрикнуть не успел.
— По верху пройдем, — прошептал Дюран. — Там они все.


... Амарра в бешенстве пнул бесчувственного пленника. Кто бы мог подумать, что Волк выкинет такую штуку? Сначала решил, что прикидывается, на инч всадил ему нож в бедро. Нет, без дураков. И что, ждать, когда очухается? Или подохнет. Они и так задержались и пошумели, того и гляди гарнизон переполошится. Не стоило полагаться на туманные обещания шаманов, надо было действовать привычными и проверенными методами. Шорох осыпающихся камешков привлек его внимание, и он выглянул наружу.
— Ирем, что там?
Часовой не отозвался. Амарра вышел на площадку перед гротом.
— Ирем!
Снова нет отклика.
— Дери тебя демоны!
Звериное чутье не говорило, а кричало Гидо, что следует уносить ноги. Вернуться и добить Оденара или это сделает яд? Зашуршало на скальном карнизе над головой. Он скатился в подлесок за миг до того, как пуля выбила в валуне ямку — ровно напротив, где полагалось быть его голове.


* дюйм
** центим — одна сотая кроны

[Леди Искренность]

Спасибо. Ура, спасли нашего. Я так и знала, что пацан этот не зря мелькнул в сюжете.

[Nunziata]

Леди Искренность, теперь придется откачивать))

[Nunziata]

Звезда Странника


Ухают галейские пушки, картечь выкашивает пехоту.
— Держать строй! — рявкает Раймон.
По перепаханному полю на них катится вал закованной в броню конницы. Принц во главе атакующих, и Раймон знает, что должен убить его. Тогда все изменится. Он пытается разглядеть кирасу с наплечниками в виде когтей льва.
— Сьер Оденар!
— Сержант Стерен, в строй!
— Сьер Оденар, вы слышите меня? — его тормошат чьи-то руки, он отмахивается и поднимает пистолет.
Но солнце палит так, что пред глазами плавают радужные круги, а шлем, кажется, раскалился докрасна.
— Принесите льда! — приказывает кто-то. — Да шевелитесь же!
Ядро взрывает землю у самых ног, и дугой разворачивается сверкающий мост, повисает во мраке.
— Рано. Еще рано!
— Почему? — рядом, невесть как, оказывается старый жрец.
— За Лодо — Тьма. Я должен убить его, — отвечает Раймон. — И отомстить.
— Месть приведет тебя во Тьму куда скорее. И не вернет ту, что ушла. Есть ли что-то иное, ради чего тебе стоит жить?
Раймон задумывается, потом упрямо говорит:
— Ты же не зря отправил нас в храм. Если Лодо призовет Старых Богов, как сможем мы противостоять? Камень. Надо понять, в чем его сила.
Жрец молчит, молчит долго. С тихим звоном переливаются звезды.
— Хорошо. Ступай, — говорит он наконец, и видение гаснет, сменяется благословенным ничто...

Оденара потревожили сердитые голосами, показавшиеся ему знакомыми. В более низком слышались властные нотки, однако второй спорящий, говоривший по-старчески надтреснуто, и не думал сдаваться. Оденар поморщился и открыл глаза.
Спорящие замолкли. Над ним склонился Стерен. Поседевший, раздавшийся в поясе. Не сержант — теньент. Прошло восемь лет, и Краннское поле давно заросло травой.
— Стерен?
— Сьер Оденар! — теньент расплылся в радостной улыбке. — Хвала Страннику!
За его спиной маячил Густов, гарнизонный лекарь Карды. Как они здесь очутились? Последние связные воспоминания относились к поездке в Квилиан, и в крепости он и находится, судя по надвратной башне, виднеющейся за раскрытым окном. Лучи вечернего солнца наискось проникали в комнату, где-то перекликались солдаты.
Густов оттеснил теньента. Сухие цепкие пальцы обхватили запястье Раймона, затем врач проверил зрачки и, пожевав губами, изрек:
— Скажу, что основная опасность миновала, и будем полагаться на Странника Милостивого.
Оденар дотронулся до повязки, охватывающей голову. Виски ломило, особенно левый, еще ныла рана в плече, однако самочувствие можно было бы назвать даже сносным, если бы не ощущение, что его разум поместили в соломенное чучело. Он попробовал сжать пальцы в кулак. Удалось плохо.
— Господин лекарь вам чуть всю кровь не выпустил, сьер Оденар, и снова порывался, — неодобрительно заявил Стерен, заметивший его попытку.
— Если мне будет дозволено сказать, — едко парировал Густов, — наличие яда в жилах требовало кровопускания.
Стерен недовольно глянул на лекаря, но спорить не стал.
Яд? Про яд говорил телохранитель Лодо. События постепенно выстраивались в цепь. Засада в лесу, допрос и пришедшие из прошлого тени... И острый каменный скол.
— Как... я?
— Вовремя из гарнизона подоспели, — пробурчал Стерен. — Хотя майор Тоне сказывал, что вы, как есть, были в шаге от Звездного моста. Он сообщил в Карду, вот и примчался я с полусотней драгун, да господина Густова привез... Серди напавших на вас были как пирры, так и галейцы в пиррской одежде. Скорее всего, тот же самый отряд, что и в Аржуане. Ну, теперь больше не нападут...
— А телохранитель?
— Какой?
— Тот... Из Армории...
Стерен крякнул и прикусил рыжий ус:
— Длинные руки у короля Лодо. В гроте никого не было. Убег, значит.
— Сколько прошло?
— Седмица. Отправил гонца в Талассу, известить месьера принчепса.
— Ты поступил верно... но этого недостаточно, — Оденар тяжело перевел дух: если камень действительно является Звездой Странника, врагам не составит труда проникнуть к нему в дом и найти тайник. Его охватила тревога: — Мне... надо срочно возвращаться в Карду...
— Сьер Оденар, да как можно!
— Если мне снова будет дозволено высказаться, никак нельзя, сьер полковник... — подал голос лекарь: — Странник сотворил чудо, вы пришли в себя, и ранение никак не отразилось ни на вашей памяти, ни, надеюсь, на ясности ума...
— Господин Густов! — угрожающе начал Стерен.
Оденар слабо усмехнулся:
— Густов, не умру пока. Мне обещали.
Врач взглянул пристальнее, а Стерен осторожно спросил:
— Кто обещал?
И в самом деле, кто? Старик-жрец служит привратником у Странника? Отроду он не верил, что боги снисходят для разговоров со смертными. Но теперь, получается, обет дал. На Звездом мосту стоя...
— Неважно. А ты, Бьерн, готовь повозку к утру.
Стерен шумно вздохнул:
— Будет исполнено, сьер полковник.
— Как меня нашли?
— Парень из местных. В лесу шастал, да засаду увидел, а после в крепость прибежал.
— Хотс?
— Он, — Стерен подошел к раскрытому окну. — Внизу торчит. Легок на помине. Каждый день в крепости. Гонять толку нет — все о вас, месьер, справляется.
— Надо же... Пусть придет.
— Эй, Хотс! Поди сюда! Сьер полковник зовет! — зычно крикнул теньент.
— Вам не стоит утомлять себя, месьер, — предпринял еще одну попытку Густов.
— Ничего... Мне уже лучше.
Врач сокрушенно покачал головой.
По ступеням дробно застучали башмаки, однако звук шагов оборвался перед входом в комнату.
— Что мнешься? — Стерен распахнул дверь.
Запыхавшийся Хотс стоял на пороге, прижимая к себе пузатый кувшин с широким горлышком. Оденар посмотрел с любопытством:
— Не разбил в этот раз?
Мальчишка вспыхнул:
— Не... Молоко для вашей милости, утрешнее.
— Так ты с утра сидел с кувшином? — удивился Оденар.
Румянец на щеках Хотса стал еще гуще:
— В погребе стояло, месьер. Погреб туточки, я туда сначала... У Бланки молоко годное, всю отраву зараз вытянет, всяко лучше припарок да зелий!
Оденар покосился прикроватный стол, заставленный флаконами и бутыльками, и перевел вгляд на Густова, чьи кустистые седые брови гневно сошлись на переносице.
— Отвечаешь? — нарочито строго спросил он, предупреждая готовое прорваться возмущение врача.
— Зуб даю!
— Ну, раз зуб, тогда попробую.
Хмыкнув, Стерен взял из рук Хотса кувшин, шагнул к кровати и наполнил стоящую на столе кружку молоком.
— Позвольте, месьер, — он подсунул ладонь под затылок Раймона и приподнял ему голову, помогая напиться.
Молоко оказалось вкусным — приятно прохладным, чуть отдающим цветущим лугом. Откидываясь на подушки Раймон улыбнулся:
— Вправду сил прибыло.
Хотс так и расцвел:
— Я и завтра принесу!
— Э, парень, завтра нас тут уже не будет, — вмешался Стерен, укоризненно глянув на своего командира.
– Ох... — на лице Хотса проступило отчаяние, но что-либо сказать он не посмел, лишь голову опустил.
Оденар окинул его внимательным взглядом, ловя себя на том, что парнишка ему нравится. Смышленый, не перетрусил. Будто что-то тенькнуло в душе.
— Тебя как звать-то?
— Уно...
— В армию барабанщиками берут с четырнадцати. Тебе сколько?
— Четырнадцать! — брякнул Уно, чуть не подпрыгнув на месте: неуж сьер Оденар его забрать с собой хочет?! А взгляд у него вовсе не суровый, усталый только очень...
— Врешь.
— Вру, — согласился он, сердито шмыгнув носом: ишь, размечтался. — Не знаю я, сколь. Мамка по-всякому сказывала.
Коренастый рыжий теньент в усы ухмыльнулся. Ну, шутят, вестимо...
Месьер переглянулся с теньентом:
— Однако, полагаю, что проблема решаема, не так ли, Стерен?
— Так точно, сьер полковник. К делу пристроим.
Но мать как же? Совсем без подмоги останется?
— А ты у нее спроси, — вдруг проговорил сьер Оденар, и Уно понял, что вслух сболтнул, вот стыдоба!
— Мы против материнского слова не пойдем, — голос серьезный, а глаза улыбаются: — Если отпустит, приходи на рассвете. Опоздаешь — пеняй на себя.


— Придет? — спросил Стерен, когда Уно умчался прочь.
— Как иначе, — ответил Оденар. — Наизнанку вывернется, а добьется, чтобы отпустили.
Густов откашлялся и чопорно сказал:
— Месьер, позвольте мне вас оставить.
— Иди, Густов. Благодарю тебя.
— Вам все равно не угодны мои советы, — напоследок проворчал тот, скрываясь за дверью.
— Не всегда я согласен с господином лекарем, но рановато вам, месьер, в путь пускаться. Не оправились же! Как бы худа не вышло, — приглушенно сказал Стерен.
— Дело не терпит, Бьерн. И вот еще что. Сержант Бестье оказался предателем.
— Бестье?! — Стерен вытаращил глаза. — Да как проглядели стервеца? Два года служил, я же сам его в эскорт вам назначил...
— Так и проглядели.
— И в курган со всеми положили, эх...
— Ему за Пределом ответ держать. Но Бестье не мог в одиночку... Есть кто-то еще. А мне и в самом деле лучше. Напомни, откуда перевели сержанта?
— Из Марсаллы.
Оденар утомленно опустил веки. Да, Марсалльский егерский полк. И рекомендация была. От командира, полковника Риардо. «Старая знать» Альби. Мог ли существовать заговор или Бестье продался врагу позже? С этим он разберется, но прежде всего — реликвия.



Серые сумерки едва сменились нежными красками утра, а двор Квилиана уже был заполнен солдатами. У крыльца комендантского дома ожидала крытая парусиной повозка с высокими бортами, запряженная парой мохноногих болоне. Оденара устроили на соломенном тюфяке и обложили набитыми овечьей шерстью подушками. Майор Тоне, провожающий отряд, выглядел растеряно и виновато, и клялся, что теперь у него и мышь не проскочит через перевалы.
Уно Хотс, как и предполагал Оденар, обнаружился возле ворот. Переминался с ноги на ногу, держа в руках узелок. Рядом стояла худощавая женщина с тревожным взглядом. Молча, в пояс поклонилась Оденару и легонько подтолкнула Уно, затем очертила рассеченный круг, осеняя не только сына, а весь отряд.
Дорога Оденару запомнилась плохо, он плыл между забытьем и явью; просыпаясь, слышал звяканье сбруи и всхрапывание коней, да ворчливые наставления возницы сидевшему рядом с ним на козлах Уно. Густов тоже дремал, скорчившись в углу повозки. Окончательно Раймон очнулся лишь когда они въехали в Карду, и колеса загрохотали по булыжной мостовой, а Хотс изумленно ахнул:
— Громадина! Это сколь же войска надо!
Оденар догадался, что Уно говорит о крепости Буртаж, которая в свое время произвела впечатление и на него. Выстроенная на рубеже веков, она считалась неприступной и по форме представляла из себя восьмиконечную звезду, с мощными бастионами и внутренним кольцом стен. Гарнизон насчитывал две тысячи солдат и включал мушкетеров, артиллеристов и две сотни драгун Стерена. Крепость окружал широкий ров, наполненный водой. С Кардой ее соединяли три подъемных моста; внутри располагались четыре казармы — по числу батальонов Кардского полка, несколько глубоких колодцев, питающихся водой из подземных источников, апартаменты офицеров, конюшни и склады с провизией, две пекарни и даже птичники. В центре, на пологом холме, виднелось приземистое здание Арсенала, слева от него в небо вздымались шпили храма Странника-Воителя. В случае осады Буртаж была в состоянии укрыть за своими стенами все население города.
Копыта простучали по деревянному настилу моста. Полог был поднят, и Оденар увидел проплывающую надо головой арку Северных ворот. Стерен, приказав солдатам двигаться к казарме, подъехал к повозке и обеспокоено уставился на него. Оденар вопросительно изогнул бровь, смутив старого вояку насмешливым взглядом. Теньент, всем своим видом показывая, что так просто от него не отделаться, пришпорил коня и гаркнул на возницу. Повозка тронулась вверх, в сторону Арсенальной площади, где напротив храма находился дом Оденара.

Впрочем, присуствие грозного теньнта благотворно сказалось на всполошившихся слугах, явно не ожидавших возвращения господина. Отправив кухарку согреть вина со специями, Стерен взял в оборот конюха и камердинера. В результате бурной деятельности Оденар оказался в своей спальне гораздо быстрее, чем думал. Стерен позаботился и о том, чтобы все оставили его в покое, аккуратно выпроводив за порог подоспевших офицеров, прознавших о ранении командира, и даже Густова. Терпкое красное вино разогнало кровь, и Раймон блаженно вытянулся на кровати.
В доме все звуки стихли, только в смежной со спальней гостиной покашливал лекарь. Судя по всему, Густов, невзирая на упрямство неблагодарного пациента, вознамерился до конца исполнить свой долг. Огромная крепость жила привычной жизнью: доносились отдаленные команды и пение горна; в приоткрытую створку окна тянуло запахом дыма, мешавшегося с запахом наваристой мясной похлебки.
Утром он соберет у себя офицеров и напишет подробный доклад для месьера Эрнана. Сегодня же... Он посмотрел на противоположную стену, где за барельефом, изображающим заключение перемирия Альдабертом Великим с пиррейским вождем, находился тайник. Ничего подозрительного в последние дни не произошло, и барельеф выглядел нетронутым, однако тревога все равно кольнула изнутри. Превозмогая слабость, Оденар сел и спустил ноги. Выдохнул, пережидая дурноту, затем встал, держась рукой за высокую спинку кровати. Терпимо. Слишком долго валялся да нежился. Однако ноги препаршивейше дрожали, когда он добрел до стены. Нажав на голову вождя, он сдвинул барельеф в сторону, достал из тайника деревянную шкатулку и почти рухнул в стоящее рядом кресло.

Отдышавшись, он открыл шкатулку. Реликвия хранилась в мешочке из черного бархата. Оденар вытряхнул камень на ладонь и поднес к глазам. Как и в целле храма, на просвет тот налился густым сапфировым цветом. Однако Раймон не ощутил ни потоков силы, ни еще чего-либо необычного. Действительно ли это Звезда Странника, артефакт, что дарует победу? Он не смог бы отличить его от сапфиров в скипетре месьера Эрнана. Ну так он не Одаренный. А король Лодо? Какие силы он призвал, почему камень так важен для него? Что проку гадать, надо отвезти его в Талассу и предъявить Магистрам. Оденар убрал Звезду в мешочек. В шкатулке были еще два предмета: метательный нож телохранителя и шарф Ивэн.
Сначала Оденар достал покрытый загадочным символами клинок и повертел в руках. Да, один в один с тем, что он видел седмицу назад. Пожалуй, его тоже стоит взять с собой и показать Гильему Лора, знатоку древностей. Он положил нож обратно и коснулся кончиками пальцев голубого шелка, испятнанного бурым. Давно за Пределом та, что носила шарф; яркой зарницей прочертила грозовое небо и исчезла. Ему же все эти годы некогда было предаваться воспоминаниям. А может, он не желал вспоминать? Суровая походная жизнь не оставляла места для душевных терзаний. О высоких чувствах он и вовсе не задумывался, время от времени позволяя себе мимолетное увлечение хорошенькой трактирщицей или ни к чему не обязывающую связь с одной из дам полусвета...
Что же вызвало тень Ивэн? Яд? Или он наконец-то заглянул себе в душу? Печаль и эхо давней вины нахлынули на него и вместе с ними пришла непривычная, непрошенная боль, сбила дыхание, заставив сжаться сердце. Он мотнул головой и прошептал:
— Да будет с вами милость Странника там, где вы находитесь, сьера Ивэн.

[Леди Искренность]

Сначала было подумала амнезия случилась, но нет, крепкая голова у человека.