Волею судьбы (фанфик) 3

[Violeta]

"Волею судьбы".

Vitael
автор

Ona_Svetlana (Светлячок)
бета

Основные персонажи:Атенаис де Монтеспан, Анжелика, Жоффрей де Пейрак, Людовик XIV.
Пэйринг:Атенаис/Пейрак/Анжелика
Рейтинг:R
Жанры:Романтика, Драма, Психология, Философия, AU, Исторические эпохи, Любовь/Ненависть
Размер:планируется Макси
Описание:Граф с молодой женой прибывает в Париж после визита в Отель веселой науки короля Людовика XIV...
Посвящение:Девочкам с форума http://angeliquemarquise.forum24.ru, которые помогали бесценными советами и замечательными идеями.
Эпиграф: Люди и сами отлично умеют творить зло, без какого бы то ни было вмешательства дьявола.
Джоанн Харрис "Персики для месье кюре".

В тексте использованы цитаты из романов А. и С. Голон.

Все темы с обсуждениями:
Волею судьбы (обсуждение) 9
Волею судьбы (обсуждение) 8
Волею судьбы (обсуждение) 7
Волею судьбы (обсуждение) 6
Волею судьбы (обсуждение) 5
Волею судьбы (обсуждение) 4
Волею судьбы (обсуждение) 3
Волею судьбы (обсуждение) 2
Волею судьбы (обсуждение) 1


Пролог.

Принц Конде*, облаченный в широкий коричневый халат, опоясанный витым серебряным шнуром, склонился к секретеру из черного дерева и достал из него несколько больших конвертов, запечатанных красным сургучом. В комнате за его спиной золотистым огоньком горел ночник, а на кровати, среди скомканных простыней со свисающими на пол кружевами, возлежала его любовница, герцогиня де Бофор, полностью обнаженная, если не считать легкой шали, накинутой ей на бедра. С беспечным видом она ела персики, вонзая в их сочную мякоть свои острые зубки, и едва ли удостоила взглядом смуглого монаха-итальянца, которого только что ввел в комнату угодливый до приторности лакей с рябым от оспы лицом.

— Отец мой, — произнес принц, продолжая неторопливо перебирать бумаги в бюро, — вас прислал мессир Фуке?

— Да, ваше высочество.

Конде обернулся, и его резкий профиль, очертаниями напоминающий хищную птицу, отразился пугающей тенью на стене комнаты. Тень стремительно двинулась в сторону монаха и угрожающе нависла над ним.

— Та вещь, о которой мы договаривались, у вас с собой, сеньор Экзили?

— Вот она.

Монах вынул из широкого рукава своей сутаны резной сандаловый ларец и приложил палец к какой-то завитушке. Крышка с щелчком отскочила, и жадному взору следящего за каждым его движением принца явился стеклянный пузырек, наполненный жидкостью ярко-зеленого цвета, покоящийся на белой атласной подушечке. Он взял его в руки и посмотрел на свет.

— Осторожнее, ваше высочество, это римский купорос, — поспешил предупредить его отец Экзили. — Действует медленно, но наверняка. Я предпочел его сулеме, которая приводит к скорой смерти, всего через несколько часов. Из слов мессира Фуке я понял, что вы лично, как и ваши друзья, сочли бы нежелательным, чтобы у близких известной нам особы возникли подозрения. А этот состав вызовет недомогание, которое может продолжаться целую неделю, и смерть будет выглядеть вполне естественной, ну, скажем, от воспаления желудка из-за залежавшейся дичи или любой другой несвежей пищи. Недурно было бы подать этой особе к столу мидии, устрицы или еще какие-нибудь ракушки. Они иногда вызывают опасные для жизни отравления. Свалить на них внезапную смерть будет проще простого.

— Благодарю вас, отец мой, за весьма ценные советы, — пробормотал принц Конде, не сводя глаз с изумрудного пузырька.

— Хочу добавить, ваше высочество, что эта настойка хороша еще и тем, то она не имеет запаха и почти безвкусна. И если даже интересующая нас персона будет особенно придирчива к еде, то она сможет лишь упрекнуть повара за избыток специй.

— Да вы ценнейший человек! — одобрительно произнес принц.

Быстрым движением он взял с доски секретера запечатанные конверты, поставив на их место флакон со смертельным ядом.

— Вот то, что я должен передать вам в обмен для мессира Фуке. В этом конверте находится письмо маркиза д’Окенкура, в этом — письмо мессира де Шаро, маркиза дю Плесси, маркизы дю Плесси, графини де Ришвиль, герцогини де Бофор, герцогини де Лонгвиль, а в этом, — он помахал в воздухе единственным незапечатанным конвертом, — мое.

Достав оттуда листок бумаги, он начал читать вслух:

«Я, нижеподписавшийся, Людовик II, принц Конде, заверяю мессира Фуке, что всегда буду верен только ему и никому другому, буду подчиняться только ему и никому другому, не делая ни для кого исключения, и обязуюсь предоставлять в его распоряжение мои города, укрепления и все прочее по первому его требованию.

Залогом чему служит это письмо, которое написано и подписано собственноручно мной, по моей собственной воле, даже без каких-либо пожеланий с его стороны, ибо он с доверием отнесся к моему слову, которое я ему дал.

Писано 20 сентября 1649 года».

— Остальные письма будут у меня до полудня завтрашнего дня, составленные и подписанные по тому же образцу, — заключил он. — Думаю, ваш господин будет удовлетворен и докажет нам это на деле.

— Можете не сомневаться, ваше высочество. А я, в таком случае, останусь под этой крышей, пока вы не передадите их мне, — отозвался монах. — И думаю, что было бы благоразумно запереть остальные письма в ларец, который я вам только что вручил. Замочек хорошо скрыт, и, как мне кажется, для них нет более надежного убежища, — Экзили приподнял шелковую подушечку, показав принцу, как подсунуть под нее компрометирующие письма.

Едва монах ушел, принц Конде вновь откинул крышку ларца и с любопытством ребенка принялся изучать его содержимое.

— Покажи, — шепотом попросила лежавшая на кровати женщина и протянула к нему тонкую, унизанную кольцами руку.

Принц подошел к кровати, и они вдвоем стали разглядывать пузырек с зеленой жидкостью.

— Кем станет королева-мать, лишившись своих сыновей? — вдруг задумчиво проговорил Конде. — Испанке не останется ничего другого, кроме как удалиться в монастырь и там оплакивать своих детей.

— Отравить короля? — вздрогнув всем телом, спросила герцогиня, откидываясь на подушки и с тревогой глядя на принца. — Я думала, яд предназначался его высокопреосвященству кардиналу Мазарини…

— Нет, теперь его смерти нам будет недостаточно, слишком многое стоит на кону, — покачал головой Конде. — Да и подумаешь, король! Всего лишь красивый и чересчур застенчивый мальчик, не более. А для нас он — опасное препятствие, стоящее на пути к выполнению всех наших планов. И его младший брат, этот испорченный юнец, которому доставляет удовольствие переодеваться девчонкой и липнуть к мужчинам — разве его можно представить на троне? Нет, поверьте мне, моя дорогая, в лице принца Орлеанского**, который столь же безнравствен, сколь его брат Людовик XIII был добродетелен, мы получим именно такого короля, какой нам нужен. Он богат и бесхарактерен. Что нам еще желать? — принц встал, поставил ларец в секретер и, сунув ключик от него в карман халата, проговорил: — Мне кажется, настало время нам выйти к гостям. Скоро подадут ужин…

Девочка, которая битый час сидела на карнизе снаружи за окном спальни и боялась даже вздохнуть лишний раз, чтобы не обнаружить свое присутствие, поспешно переступила босыми ногами назад, прячась в густые складки бархатной ночи, наполненные шепотом близкого леса, по которому гулял осенний ветер. До нее доносился лишь шелест шелка да время от времени проклятия его высочества в адрес нерасторопных слуг — принц Конде не отличался терпеливостью.

Бездумно вглядываясь в темноту перед собой, она видела лицо своего надменного кузена Филиппа, жестокие насмешки которого привели ее сегодня на этот каменный карниз, опоясывающий второй этаж замка, где она отчаянно желала спрятаться от обидных слов, которыми ее осыпали дружки юного маркиза.

— Расступитесь! Расступитесь! Друзья, представляю вам мою кузину, баронессу Унылого платья!

При воспоминании об этом унижении ее снова окатывало горячей волной ненависти к Филиппу и мучительного стыда от невозможности дать ему достойный отпор.

— Ха-ха-ха! Филипп, что за птицу ты нам привел? А ну-ка, мессиры, давайте тянуть жребий! Кто будет танцевать с этой пастушкой? Есть любители бурре? Уф!.. Уф!.. Уф!..

Дружный хохот пажей снова раздался у нее в ушах. Она вспомнила их наряды, скроенные по последней парижской моде, изысканные туалеты дам, сверкающих драгоценностями с головы до ног, и почувствовала, как ужасно выглядит в своем сером монастырском платье, которое казалось ей таким красивым еще несколько часов назад, когда она направлялась на этот обернувшийся для нее одним сплошным мучением праздник. Нет, никогда ей не удастся выглядеть столь же роскошно, никогда не получится так высокомерно смотреть, разговаривать тоненьким и кокетливым голоском, бросать томные взгляды из-под опущенных ресниц…

Но тут девочка вдруг гордо вскинула голову и непокорно тряхнула пышными, распущенными по плечам светлыми волосами. Сегодня она может отомстить им всем! Судьба милостиво предоставила ей этот шанс, и она его не упустит.

Осторожно заглянув в окно и обнаружив, что комната уже пуста, она тихонько приоткрыла створку и проскользнула внутрь. Босые ноги по щиколотку утонули в мягком ворсе ковра. Проворно вытащив из кармана халата, небрежно брошенного на спинку стула принцем, ключик, девочка отперла секретер и достала ларец, от которого исходил резкий, но приятный, чуть горьковатый запах. Заперев бюро и положив ключик на место, она, крепко прижимая к себе шкатулку, снова вылезла на карниз. Ее вдруг охватило безудержное веселье. Представив себе, какое лицо будет у принца Конде, когда он обнаружит исчезновение пузырька с зелёной жидкостью и писем, она улыбнулась.

«Вы все будете дрожать от страха до конца своих дней, гадая, куда делся ларец с ядом и компрометирующие вас письма», — с удовлетворением подумала девочка.

Она уже знала, где спрячет свою добычу. Миниатюрные башенки, которые итальянский архитектор некогда возвел по четырём углам замка, служили не более, чем украшением, но у них, на манер старинных крепостей, были бойницы и машикули. Внутри же они были полые, и в каждой имелось крохотное слуховое окошко.

Засунув шкатулку в ближайшую к ней башенку, она спустилась вниз и не без труда отыскала свои туфли в мокрой от вечерней росы траве. Задрав голову вверх, девочка в последний раз взглянула на свой тайник: никому и в голову не придет искать ларец там!

Обувшись и приведя в порядок платье, она быстрым шагом направилась обратно в замок.
_________________________

* Людовик II де Бурбон, принц де Конде, известный под именем Великий Конде — полководец Франции, генералиссимус. Он возглавил Фронду принцев, намереваясь свергнуть кардинала Мазарини, и желал обратить свои немалые владения в независимое государство. Его ближайшим соратником стал его младший брат принц Конти. В сентябре 1651 года Луи Конде собрал на юге страны, в городе Бордо, дворянское ополчение, подчинил себе все южные провинции и намеревался захватить столицу Франции. Под его знамёна встало немало французских аристократов. Кроме того, Конде заключил союз с Испанией.

** Гастон Французский, герцог Орлеанский — французский принц крови, младший (третий) сын короля Франции Генриха IV Бурбона и Марии Медичи, брат короля Франции Людовика XIII и до рождения будущего короля Людовика XIV (1638) являлся престолонаследником. У Гастона были сложные отношения с венценосными братом и племянником. В 1630-е годы он поднимал против короля и фактического хозяина государства кардинала Ришелье мятеж в Лангедоке (1632), затем, будучи прощён, участвовал в заговоре Сен-Мара с целью сместить и убить Ришелье в 1642 году, избежал казни, но за это был лишён прав на регентство в случае смерти короля. После смерти брата в 1643 году был назначен наместником королевства (но регентшей стала вдова короля Анна Австрийская), командовал войсками государства против Испании. Однако в 1650-е годы, во время Фронды, постоянно переходил с одной стороны на другую. Мазарини приказал выслать его в Блуа, где Гастон и умер через семь лет после подавления Фронды принцев.

Отец Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье.

[Violeta]

— «В ночь на 25 декабря сего 1660 года в тюрьме Фор-л’Эвек была совершена процедура изгнания беса над господином Жоффреем де Пейраком де Моран, обвиненным в сговоре и сношениях с Сатаной. Ввиду того что, согласно канонам римской церкви, истинно одержимые демоном должны обладать тремя сверхъестественными дарами: первое — знание языков, которых они не учили, второе — даром знать и угадывать все тайное, третье — сверхъестественной силой тела, мы, единственный законный уполномоченный церковным римским судом на всю Парижскую епархию Великий заклинатель, а также мои помощники — два священнослужителя нашей святой конгрегации, в ночь на 25 декабря 1660 года подвергли заключенного Жоффрея де Пейрака допросу и процедуре в строгом соответствии с римским требником, на основании которых мы пришли к следующим выводам: что обвиняемый знает только те языки, которые изучал, и совершенно не понимает, в частности, ни древнееврейского, ни халдейского, которые знают двое из нас; что этот человек оказался весьма ученым, но отнюдь не прорицателем; что он не проявил никакой сверхъестественной силы тела, но зато нами были обнаружены у него старые увечья. Мы заявляем, что подвергшийся испытанию Жоффрей де Пейрак отнюдь не является бесноватым…». Далее следуют подписи преподобного отца Кирше, члена иезуитского ордена, Великого заклинателя Парижской епархии, а также преподобных отцов Марсана и Монтенья, которые присутствовали при процедуре, — Раймон де Сансе спокойным тоном дочитал текст документа и опустился на свое место.

Жоффрей, стоявший перед судьями в окружении нескольких гвардейцев рядом с низкой деревянной скамьей, предназначенной для подсудимого, на секунду прикрыл глаза, благодаря Бога за то, что процедура была проведена по всем правилам и ее результаты не были подделаны, что давало ему надежду на честное ведение процесса. Теперь оставалось только уповать на беспристрастность и справедливость судей…

— Итак, мы можем исключить одержимость бесами у подсудимого, но можем ли мы с уверенностью утверждать, что он не заключал сделку с Дьяволом в обмен на свою бессмертную душу, которую Сатана получит только после его смерти? И не являются ли шрамы на лице подсудимого тем дьявольским знаком, которым Вельзевул отметил своего слугу? — вкрадчиво проговорил Ардуэн де Перефикс де Бомон, епископ Родеза****.

Некогда воспитатель юного короля Людовика XIV, а ныне ярый проводник взглядов своего патрона, архиепископа Тулузского, Бенуа де Фонтенака, он был самым активным обвинителем на процессе против графа де Пейрака. «Этот точно будет настаивать на смертном приговоре», — подумал Жоффрей. Теперь оставалось выяснить, как настроены к нему остальные.

— Среди бумаг и корреспонденции обвиняемого не было обнаружено договора с Дьяволом, — все тем же ровным голосом ответил ему брат Анжелики.

Удивительно, но именно отец де Сансе стремился к максимальной объективности, в то время как мог трактовать статьи обвинений в невыгодном для подсудимого ключе, испытывая к нему личную неприязнь из-за гибели сестры. Граф мысленно поблагодарил Венсана де Поля, пожелавшего видеть его среди судей — воистину долг для этого прелата был превыше земных привязанностей.

— Возможно, договор был устным, — не сдавался его оппонент.

— Поскольку мы не можем этого доказать, то не можем и приобщить это к делу, — отрезал отец Раймон. Председатель суда, архиепископ Парижский, кивнул, соглашаясь с ним, и заседание продолжилось.

— У нас есть свидетельство некоего мэтра Форжерона, — проговорил приятный молодой человек с хорошо поставленным голосом и изящными манерами, который скорее походил на светского щеголя, чем на духовное лицо, но, тем не менее, являлся архиепископом Руана*****, — имевшего продолжительную беседу с господином де Пейраком в доме ныне покойного Поля Скаррона о свойствах воздуха, в ходе которой обвиняемый высказывал еретические и богохульные идеи, глумясь над Словом Божьим и приводя в качестве поддержки своих высказываний слова господина Блеза Паскаля, скандальные труды которого, как всем известно, были осуждены Церковью и сожжены по приказу его Величества Людовика. Кроме того, в процессе дискуссии подсудимым был продемонстрирован опыт, в ходе которого несколько десятков свидетелей видели, как против всех установленных Богом законов природы в перевернутом кверху дном стакане неподвижно застыла вода. Опыт осуществлялся с помощью ныне покойной мадемуазель де Сансе, что говорит о том, что уже тогда она попала под дьявольское влияние обвиняемого и была одержима насланными им демонами.

В зале воцарилась оглушающая тишина. Все взоры обратились к графу де Пейраку, но он не проронил ни слова. Перед его глазами, заслоняя собой все вокруг, стояла Анжелика, кончиками изящных пальчиков удерживающая дно перевернутого стакана, в хрустальных гранях которого, мерцая, преломлялся свет от горящих в салоне свечей, и с сияющими от восторга глазами произносящая: «Это невероятно!». Она одна тогда, похоже, искренне восхищалась его доводами, остальные же воспринимали их как опасную ересь и неопровержимые доказательства колдовства. Господи, каким глупцом он был, когда позволил себе ввязаться в этот опасный спор, втянув туда заодно и юную баронессу.

В зале раздался голос отца Исмаэля Буйо:

— Возможно, господин де Пейрак в несколько упрощенной форме воспроизвел опыт Евангелисты Торричелли, для которого, правда, ему потребовался бы не только стакан воды, но и емкость с жидкостью, в которую он должен был опустить этот стакан, доказывая возможность существования некоей тонкой материи в пространстве над водой, — Жоффрей с уважением взглянул на прелата. Вот и еще один голос на его стороне.

— Нет, он использовал только перевернутый стакан с водой, которая удерживалась внутри обычным листом бумаги, что, несомненно, невозможно, если только обвиняемый не прибегал к помощи Дьявола, — ответил Франсуа Арле де Шанваллон. — И господин де Пейрак говорил не о наличии тонкой материи, чье существование подтвердили уважаемые и заслуживающие доверия профессора Сорбонны, к которым мы обращались за разъяснениями по данному вопросу, а о пустоте, удерживающей воду в стакане даже в перевернутом состоянии, что противоречит и общепризнанному учению Аристотеля, и здравому смыслу. Более того, подсудимый говорил о давлении воздуха снаружи стакана, который, по его утверждению, удерживал на месте лист бумаги, но это вопиющая и наглая ложь, призванная ввести в заблуждение присутствующих при эксперименте, так как воздух есть явление духовное, бестелесное и, как следствие, не имеет веса.

Отец Буйо быстро взглянул на Жоффрея, потом перевел взгляд на докладчика и после непродолжительной паузы дал ему знак продолжать. Граф про себя подумал, что святой отец проявил разумную осторожность. Действительно, к чему ему было навлекать на себя подозрение в сочувствии к обвиняемому и разделению его неодобренных Церковью идей.

— У нас есть свидетельство мэтра Валантена Конрара, секретаря Французской академии, к которому подсудимый обращался с целью поддержки идеи образования в Тулузе академии флоралий, желая, по его утверждению, воскресить интерес общества к поэзии трубадуров и в частности — к историческому значению провинции Лангедок, что может рассматриваться нами не иначе, как призыв к бунту и необоснованные и преступные притязания графа Тулузского на независимость от французской короны. Это подтверждает и созданный им Отель веселой науки, где проповедовались греховные по своей сути догматы свободных от священных уз отношений, высмеивались церковные законы и проводились богопротивные Суды любви, на которых, по свидетельствам очевидцев, творились вещи непотребные и аморальные. Вопреки словам Писания: «Будешь любить, чтобы зачать», подсудимый во всеуслышание прославлял плотское наслаждение и утверждал, что брак — помеха истинной любви и быть набожным — вовсе не достоинство. Также им изготавливались возбуждающие зелья, которыми угощали гостей отеля и доводили их тем самым до «чувственного исступления».

Удивительно, подумалось Жоффрею, сколько проблем умудрился создать ему этот забавный старичок-архивариус на основании такой невинной просьбы, как основание в Лангедоке Академии флоралий! Если за его показания зацепятся, то дело о колдовстве вполне может превратиться в процесс о государственной измене…

Отец Франсуа перевел дух и продолжил читать:

— После тщательного расследования, судом признан тот факт, что подсудимый обладает даром околдовывать женщин. Мне бы не хотелось бессмысленно оскорблять человека, и без того уже обиженного несчастьем, — архиепископ Руана оторвал глаза от документов, лежащих перед ним и посмотрел на обвиняемого, — но, глядя на господина де Пейрака, трудно поверить, что своей внешностью он мог настолько привлекать к себе женщин, что они ради него убивали себя и теряли голову при одном его виде. Но тем не менее, дело обстоит именно так. Более того, при освидетельствовании трупа одной из бывших любовниц подсудимого был обнаружен вот этот медальон с его поясным портретом, — Франсуа Арле де Шанваллон передал через гвардейца какой-то предмет архиепископу Парижскому, а тот, хорошенько его рассмотрев, отдал для ознакомления остальным судьям. — Несчастная умерла, исчахнув от любовного томления, которое, несомненно, было вызвано именно господином де Пейраком с помощью магического заговора, поскольку медальон нашли во рту покойницы, и на портрете, на груди, как раз там, где должно быть сердце, видна дырочка, словно от прокола булавкой. Факт обнаружения медальона во рту покойницы свидетельствует о том, что на нее была наведена порча.


Жоффрей вспомнил о кольце с изображением Анжелики, которое он заказал в своё время Гонтрану, брату девушки, и которое теперь покоилось рядом с ней на дне омута на окраине Ньельского леса. Передай его маркиз дю Плесси в суд, как улику, то, вне всяких сомнений, обвинение в обольщении и адских чарах подтвердилось бы еще одним неоспоримым фактом.

Ардуэн де Перефикс де Бомон, до этого хранивший молчание, вдруг встал и торжественно произнес:

— Это не единственный случай наведения чар подсудимым. До нас дошли жалобы настоятельницы аббатства Мобюиссон******, в официальных документах называющегося Нотр-Дам-ла-Руаяль. Она заявила, что одна из послушниц, которая не так давно поступила в их монастырь и вначале вела себя примерно, вдруг стала проявлять признаки одержимости дьяволом, и она обвиняет в этом господина де Пейрака. Она призналась, что некогда он вовлек ее в распутство и что в монастырь ее привело желание искупить свои грехи. Но и в этих святых стенах она не обрела покоя, потому что этот человек продолжал ее искушать на расстоянии и, несомненно, приворожил ее. Вскоре она передала в капитул букет роз, который, по ее словам, бросил ей через монастырскую стену какой-то незнакомец, похожий на подсудимого, но в действительности это был демон, так как достоверно известно, что сей дворянин находился в это время в Фор-л’Эвеке. Букет сразу же вызвал среди монахинь странные явления. Они впадали в состояние крайнего исступления, поведение их было непристойно. Придя в себя, они говорили о хромом дьяволе, одно появление которого доставляло им неописуемую радость и разжигало в их телах всепожирающую страсть. А послушница, положившая начало всем этим беспорядкам, естественно, почти не выходила из состояния безумия. В конце концов, встревоженная настоятельница Нотр-Дам-ла-Руаяль обратилась за помощью к церковным властям, поскольку именно в это время началось следствие по делу господина де Пейрака. Сейчас мы выслушаем монахинь этого монастыря. Пригласите! — он подал знак двум швейцарским охранникам, стоящим у входа.

Те вышли, и почти сразу же в зал суда впустили двух цистерцианских монахов в белых одеяниях, за ними четырех монахинь и, наконец, двух францисканцев в коричневых сутанах.

Вошедшие встали в ряд перед судейским столом.

Перегнувшись через кафедру, архиепископ Родеза обратился к одной из монахинь:

— Сестра Кармен де Мерекур, узнаете ли вы в этом человеке, — он указал на графа де Пейрака, — того, кто на расстоянии преследует вас и кто бросил вам «призыв дьявольский и нелепый» поддаться его ворожбе?

— Я узнаю истинного и единственного моего властелина, — воскликнула монахиня, бросив на Жоффрея взгляд, полный страстного томления.

— Но разве, сестра моя, вы ушли в монастырь не для того, чтобы целиком посвятить себя Господу Богу?

— Я хотела бежать от моего погубителя, но тщетно, — она опустила глаза и судорожно сжала переплетенные пальцы рук, поднеся их к груди. — Он преследует меня даже во время богослужения.

— Я знаю, это разбирательство весьма тягостно для вас, сестра Луиза*******, — обратился Ардуэн де Перефикс де Бомон к настоятельнице, — но я вынужден настаивать на том, чтобы вы повторили свои показания перед судом.

Держащаяся с поистине королевским достоинством монахиня не заставила себя долго просить и твердым голосом заявила:

— В последние месяцы в монастыре происходят просто возмутительные вещи. Нужно пожить в святой обители, чтобы понять, на какие чудовищные козни способен Дьявол, когда он через посредство колдуна желает показать свою силу, — она перекрестилась и пробормотала короткую молитву. — Не скрою, мне тягостно выполнять этот мой долг и мучительно излагать столь оскорбительные для церкви факты, но его преосвященство кардинал-архиепископ Парижский приказал мне сделать это…

Она не успела договорить, когда сестра Карменсита, до этого находившаяся словно в прострации, неожиданно сделала несколько шагов в сторону Жоффрея. Монахи преградили ей путь и заставили вернуться назад.

Граф в недоумении взглянул на нее, и в этот момент прекрасное лицо испанской мадонны совершенно преобразилось: черты его исказила судорога, щеки впали. Перед публикой возникло какое-то адское видение. Она начала хватать ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Потом закрыла рот ладонью, стиснула зубы, закатила глаза, и на губах у нее показалась пена, а затем и пузыри.

Тело послушницы сотрясалось в конвульсиях. Пошатываясь, она вновь направилась к Жоффрею. Монахи, сопровождавшие ее, вчетвером бросились к женщине, но она уже срывала с себя покрывало и чепец, разрывала на груди платье, обнажая белоснежное холеное тело. В зале все на мгновение замерли, пораженные столь непристойным зрелищем, а граф, напротив, пользуясь бездействием своих охранников, сделал шаг навстречу Карменсите, одновременно снимая с себя камзол и накидывая его на плечи одержимой, словно желая прикрыть ее наготу от нескромных взглядов. Та, ожидавшая чего угодно, но только не этого, широко распахнула черные бархатные глаза и с восторгом воззрилась на своего повелителя, который в это время мягко проводил кончиками пальцев по ее щеке и пухлым чувственным губам. На них все еще пузырилась пена, которую, казалось, он желал стереть, но вместо этого Жоффрей ловко достал из полуоткрытого рта Карменситы маленький кусочек мыла, швырнул его на кафедру перед судьями и невозмутимо проследовал на свое место. Женщина протяжно закричала, как раненое животное, и, упав на колени, начала биться головой о каменные плиты пола зала заседаний.

Святые отцы сначала отшатнулись, не понимая, что это, а потом, когда хитрость распутной монахини раскрылась, склонились головами друг к другу, о чем-то негромко совещаясь. После этого Раймон де Сансе проговорил:

— Свидетельство сестры Кармен де Мерекур не принимается к рассмотрению, как явно фальсифицированное. Сестра моя, — обратился он к матери Луизе, — мы сожалеем, что вам пришлось участвовать в столь недостойном спектакле…

***

Когда волнение улеглось, архиепископ Руана продолжил зачитывать обвинения, выдвинутые против Жоффрея де Пейрака:

— Вот подробная опись всех еретических и алхимических трудов с одной книжной полки библиотеки подсудимого, к которым он, по свидетельствам слуг, чаще всего обращался. «Алхимия» Альберта Великого, «Новая астрономия» Иоганна Кеплера, «Тезисы» Томаса Эрастуса, трактат Марсилио Фичино «О жизни», «Иероглифическая монада» Джона Ди, «Зеркало алхимии» Роджера Бекона, «De magia naturali» Джордано Бруно… Среди прочих находится книга «О нимфах, сильфидах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах» Парацельса, в которой место, посвященное созданию таких дьявольских существ, как гомункулы, отчеркнуто красным карандашом, а на полях рукой господина де Пейрака приписано несколько слов.

Он извлек из деревянного ящичка какую-то склянку и передал ее через стражника председателю суда. Святые отцы стали передавать ее из рук в руки, осеняя себя крестным знамением, а один из них, подозвав молоденького послушника, послал того в часовню за святой водой. На лицах судебных заседателей был написан неподдельный ужас. Ардуэн де Перефикс де Бомон беспрерывно потирал руки, то ли от удовлетворения, что обвинения, предъявленные подсудимому, наконец подтвердились, то ли для того, чтобы стереть следы святотатственной нечисти, коснувшейся их.

— Этот уродец, что находится в склянке, скорее напоминает окаменевшую ящерицу, — наконец произнес отец де Сансе, внимательно рассмотрев содержимое сосуда. — Мы не можем вынести однозначный вердикт относительно того, имеет ли данное существо магическое происхождение или же представляет собой мумифицированные останки безобидной рептилии.

— А вдруг это останки василиска? — возбужденно вскочил со своего места епископ Родеза, но Раймон де Сансе остановил его нетерпеливым взмахом руки.

— Продолжайте, отец Франсуа.

— В этом списке, — откашлявшись, начал читать дальше молодой прелат, — фигурируют также книги, не имеющие отношения к алхимии, но тем не менее запрещенные. Вот они: «Италия учит Францию любви», «Любовные интриги при французском дворе» и тому подобные. Напечатаны они в Гааге и Льеже, где, как известно, укрываются самые опасные памфлетисты и бульварные писаки, изгнанные из королевства. Эти книги ввозятся во Францию тайно, и те, кто их приобретает, совершают тяжкий проступок. Упомяну еще, что в списке есть такие имена, как Галилей и Коперник, учения которых осуждены церковью. По свидетельству супруги обвиняемого, ее муж постоянно окружал себя либо самыми разнузданными нечестивцами и распутницами, как представленная вам ранее сестра Кармен де Мерекур, либо странными людьми, еретиками и иноверцами, называющими себя учеными и приезжающими из других государств якобы для обсуждения с Жоффреем де Пейраком научных вопросов. И хотя они и не уличены в шпионских действиях против нашего королевства, но, судя по тем сведениям, которыми располагает суд, не являются истинными друзьями ни Франции, ни святой нашей матери Церкви. У нас есть письмо, обнаруженное среди корреспонденции господина де Пейрака, от некоего Фабрицио Контарини, разыскивающегося инквизицией из-за его подрывающих устои веры псевдонаучных работ и приговоренному к заочному сожжению на костре по решению авиньонского церковного суда, — письмо также было передано архиепископу Парижскому для ознакомления.

Франсуа Арле де Шанваллон перелистнул страницу бесконечного дела:

— По свидетельствам очевидцев, подсудимый невосприимчив к ядам, в частности, таким, как купорос и мышьяк. Имеются свидетельства, что он сам их изготовлял и именно с их помощью пытался отравить свою жену, графиню де Пейрак, которая, вследствие учиненного над ней злодейства, потеряла ребенка. Ею были переданы суду фиалковые пастилки, где, по ее заверениям, и содержались малые толики яда, которыми обвиняемый методично ее травил, желая отвести от себя подозрения и представить преднамеренное убийство, как смерть от естественных причин. Исследование пастилок на наличие в них ядовитых веществ подтвердило ее слова. Сообщницей в данном преступлении признана Маргарита Бернар, горничная мадам де Пейрак, в чем она и созналась после применения к ней допроса с пристрастием.

Атенаис, присутствующая в зале, выпрямилась и с нескрываемым торжеством взглянула на Жоффрея. Он ответил ей долгим взглядом, но молодая женщина непримиримо покачала головой и плотно сжала губы. Нет, она будет держаться своей версии событий, желая отомстить за все унижения, через которые ей по его вине пришлось пройти. Граф скрестил руки на груди, словно прерывая этот безмолвный и — увы — бесполезный диалог, чтобы снова погрузиться в себя.

Остальные обвинения едва ли доносились до его слуха, пока судьи не вызвали Ортанс Фалло де Сансе, сестру Анжелики. Искреннее горе женщины, резко контрастирующее с подчеркнутой отстраненностью ее брата-иезуита, ведущего процесс, слова, которые она выкрикивала в припадке отчаяния, неожиданно пробили непроницаемую, как ему казалось, броню, которой он себя окружил. Тяжесть вины вновь обрушилась на него, как сходящая с гор лавина, вызвав очередной приступ мучительной боли, сжавшей в тугих тисках его сердце. Да, Анжелика мертва, и мертва по его вине… К чему другие обвинения? Он признает себя виновным…

***

— Введите остальных свидетелей, — сухо приказал Поль де Гонди, архиепископ Парижский.

Послышался какой-то грохот, словно перетаскивали мебель. Вслед за двумя гвардейцами в зал вошла странная процессия. Впереди несколько оборванцев, обливаясь потом, тащили огромные ящики необычной формы, из которых торчали железные трубки, кузнечные мехи и еще какие-то непонятные предметы. За ними два грязных, словно трубочисты, мальчишки волокли корзины с древесным углем и несли глиняные горшки с непонятными надписями.

Затем появились двое, от вида которых у присутствующих пошел мороз по коже: уродливый горбатый гном и чернокожий гигант, обнаженный до пояса и с расписанной белой глиной грудью. Граф де Пейрак же, напротив, поначалу преисполнился воодушевлением, увидев своих верных помощников — Фрица Хауэра и Куасси-Ба. Но потом, вспомнив, как даже описание невинного опыта со стаканом воды вызвало у судей приступ возмущения и недоверия к нему, пришел к неутешительному выводу, что, скорее всего, они ничего не поймут и истолкуют все по-своему, сделав неправильные выводы. К сожалению, подумалось ему, наука сейчас отдана во власть фанатиков, готовых отрицать бесспорную истину, если они не могут связать с теологией какое-нибудь явление, которое объясняется лишь естественными законами…

Грузчики, положив свою ношу, поспешно удалились, а старый саксонец и мавр начали распаковывать и устанавливать переносную кузницу, ножные мехи, а также два тигля и большую купель из костной золы. Гном развязал два мешка, достав с большим трудом из одного тяжелую черную глыбу, напоминавшую шлак, а из другого — прямоугольный кусок металла, с виду похожего на свинец.

В этот момент послышался голос отца де Сансе:

— В соответствии с единодушным желанием, выраженным судом, увидеть и услышать все относящееся к обвинению в колдовском изготовлении золота, нами вызваны свидетели и непосредственные участники производственного процесса, который должен нам продемонстрировать, является ли он актом черной магии. В качестве эксперта нами приглашен ученый монах-францисканец, отец Конан Беше. Он уже многие годы занимается проблемой превращения металла в золото, на что получил благословение архиепископа Тулузского и самого Папы Римского. Этому человеку ведомы все самые древние правила его ремесла, и он утверждает, что для достижения успеха необходимо просветление свыше, то есть благословение, ниспосланное Богом или Сатаной. Иными словами, целью данного опыта будет установление факта вступления подсудимого в сделку с Дьяволом ради получения секрета философского камня, секрета, которым владел царь Соломон — превращения металла в золото.

К кафедре подошел монах — высокий, сухопарый, с нависшими бровями, из-под которых лихорадочно блестели слегка косившие, близко посаженные глаза фанатика. Из монашеской сутаны торчала длинная и худая жилистая шея. Жоффрей вспомнил, как архиепископ Тулузский неоднократно настаивал на том, чтобы он позволил его протеже, Конану Беше, присутствовать на одном из своих опытов. Прав ли он был тогда, отказав ему? Возможно, сейчас это позволило бы перетянуть на свою сторону еще один голос…


Монах тем временем с пристальным вниманием наблюдал, как саксонец Фриц Хауэр и мавр Куасси-Ба, выдвинув на середину кузнечный горн и обмазав огнеупорной глиной стыки труб, принялись раздувать в нем огонь.

— Это штейн расплавленного золотосодержащего пирита, добытого на рудниках его светлости в Сальсини, — с ужасающим немецким акцентом произнес саксонец. Он поднял черную пористую глыбу, похожую на шлак, и показал ее сначала председателю, а затем всем судьям.

Беше важно кивнул.

— Это действительно пирит, — сказал он высоким, чуть дребезжащим голосом. — Однако я не могу подтвердить, является ли он золотоносным, поскольку перед заседанием я размолол некоторую его часть и промыл, но золота в нем не обнаружил.

Мавр в это время принялся энергично дробить и растирать кусок черного штейна в ступке, и он довольно быстро превратился в порошок. Круговыми движениями взболтав его в оловянном тазике, наполненном водой, и затем быстро слив ее, он показал судьям небольшой осадок тяжелой породы, оставшийся на дне.

— Вот о чем я говорил, — удовлетворенно проговорил Беше. — Никакого золота, даже намека на него нет. Оно может возникнуть только с помощью магии.

Не обращая никакого внимания на слова монаха, гном произнес, демонстрируя судьям слиток металла:

— Это свинец. С его помощью мы добудем золото из перемолотого и промытого остатка, — он кивнул на тазик в руках мавра, взял огромный глиняный тигель, положил в него свинец, растертый в порошок черный штейн и все это засыпал какой-то белой солью, судя по всему — бурой.

Водрузив сверху кусок древесного угля, Куасси-Ба начал ногой раздувать мехи.

В жарком пламени печи содержимое тигля расплавилось, воздух в зале наполнился дымом и едким запахом серы. Сидевшие в первых рядах начали кашлять и чихать. Атенаис поднесла к лицу кружевной платок, и в ее синих глазах промелькнул страх. Никогда всерьез не интересуясь работами мужа, она впервые воочию увидела, чем он занимался в своей лаборатории в Тулузе. По ее взгляду Жоффрей понял, что теперь она окончательно уверилась в том, что он исчадие Ада.

Впрочем, наверняка о чем-то подобном подумали и судьи, которых временами полностью заволакивало облаком темного дыма, отделяя их застывшие в смятении лица от Жоффрея непроницаемой завесой. Он вдруг почувствовал себя актером весьма дурно поставленной пьесы, которую в конце непременно освистают зрители.

Граф перевел взгляд на своих помощников.

— Стоп, — крикнул Фриц Хауэр, когда печь, в которую один из стражников то и дело подкладывал уголь, раскалила тигель докрасна, затем почти добела.

Весь в поту, покрытый сажей и пеплом, саксонец все больше напоминал злого демона Преисподней. Подойдя к одному из мешков, он достал из него большие гнутые клещи и вынул из огня тяжелый тигель. Откинувшись всем телом назад и твердо стоя на своих кривых ногах, он поднял его, казалось, без всякого труда.

Куасси-Ба подставил изложницу, и в нее потекла блестящая, как серебро, окутанная белым дымом струя.

— Итак, произведена плавка свинца, который поглотил из золотосодержащего штейна ценные металлы, — хриплым голосом возвестил Фриц Хауэр. — Теперь мы разобьем изложницу и немедленно произведем купелирование этого свинца в купели из костной золы, помещенной в глубине печи, — Фриц Хауэр указал на большую белую плиту с углублением посередине.

— А кости должны быть… человеческие? — с дрожью в голосе произнес один из судей.

Саксонец недоуменно пожал плечами.

— Без разницы. Тут подойдут любые, но мы используем кости животных, — с этими словами он задвинул купель в печь и стал выбивать слиток из изложницы, положив ее на наковальню, и величественное здание тюрьмы несколько минут оглашалось громким стуком молота. Наконец освобождённый слиток осторожно положили в углубление купели и снова раздули огонь. Когда они накалились докрасна, Фриц Хауэр дал знак остановить мехи, и Куасси-Ба выгреб из печи остатки древесного угля.

В печи теперь находилась только красноватая купель, в которой бурлил расплавленный свинец, становясь все светлее.

Куасси-Ба, вооружившись маленькими ручными мехами, направил струю воздуха на кипящий свинец.

Холодный воздух не только не унял жар, но, казалось, еще больше усилил его, и свинец стал ослепительно светлым.

— Вот оно, колдовство! — вдруг пронзительно воскликнул Конан Беше. — Угля нет, а из адского пламени рождается философский камень! Смотрите! Появляются три цвета!

Мавр и саксонец продолжали по очереди подавать воздух на расплавленный металл, который, словно блуждающий огонь, судорожно вздрагивал, мерцал и завихрялся. Когда в центре массы сформировалось огненное яйцо, Куасси-Ба отложил мехи, а яйцо встало стоймя, завертелось волчком, потом начало блекнуть и постепенно совсем потемнело.

Но вдруг оно снова ярко засветилось, побелело, подпрыгнуло, выскочило из углубления купели, глухо стукнувшись об пол, и покатилось прямо к ногам графа де Пейрака.

— Яйцо Сатаны стремится к своему создателю! — закричал Беше. — Это молния с громом! Это гремучее золото! Сейчас будет взрыв!

Публика завопила. В полутьме, которая вдруг наступила в зале, слышно было, как архиепископ Парижский потребовал свечей. Не обращая внимания на страшный шум, монах Беше продолжал кричать о «философском яйце», еще больше накаляя и без того истеричную атмосферу в зале.

Наконец появились стражники, неся тройные канделябры, и паника понемногу утихла.

[Violeta]

Граф, который за все это время не шелохнулся, взглядом указал Куасси-Ба на металлическое «яйцо».

В мгновение ока мавр подскочил к нему, взял слиток своей черной рукой, отчего он показался присутствующим особенно блестящим, и поднес Полю де Гонди.

— Это золото! — задыхаясь, проговорил епископ Родеза и попытался схватить яйцо, но, едва притронувшись к нему, закричал не своим голосом и отдернул обожженную руку.

— Адский огонь!

Беше, хотя его никто не просил об этом, вылил на злосчастный металл пузырек святой воды.

— Господа судьи, вы все видели, как, несмотря на изгнание бесов из подсудимого, было создано дьявольское золото, — возопил Ардуэн де Перефикс де Бомон, потрясая покалеченной рукой. — Судите же сами, сколь могущественно колдовство!

— Вы думаете, это настоящее золото? — осведомился архиепископ Парижский у Конана Беше.

Монах хмыкнул, достал из своего бездонного кармана еще один флакончик и осторожно вынул из него пробку.

— Это азотная кислота. Она разъедает не только латунь и бронзу, но и сплав золота с серебром. Однако я заранее могу с уверенностью сказать, что это purum aurum, чистое золото.

— Мы верим вам на слово, святой отец, — кивнул ему кардинал де Рец, а потом встал со своего места и торжественно проговорил: — У суда остался только один, самый последний невыясненный вопрос. Если господин де Пейрак действительно открыл секрет получения золота и серебра, то почему же этот знатный дворянин не счел нужным поделиться своим открытием с великим властителем нашего государства, с его величеством королем, ведь это было не только его долгом, но также еще одним средством облегчить народу и даже дворянству столь тяжкое, хотя и необходимое бремя налогов, которые косвенным образом, в виде различных податей, платят даже освобожденные от них представители закона? — он в упор посмотрел на графа.


И тут Жоффрей вдруг отчетливо понял, что обречен. Широкая белозубая улыбка на черном, как смоль, лице мавра и лежащий на его ладони обжигающий слиток золота только усилили его уверенность.

***

— В год милостью Божьей 1661, 22 января, Жоффрей де Пейрак де Моран обвинен и признан виновным Епископским судом Парижа в таких преступлениях, как похищение, умерщвление, обольщение, ересь, магия, колдовство и другие мерзкие дела, перечисленные во время процесса, во искупление коих он будет отдан в руки палача, отведен на площадь Собора Парижской богоматери, где принесет публичное покаяние с непокрытой головой, босой, с веревкой на шее, держа горящую свечу весом в пятнадцать фунтов. После этого он будет препровожден на Гревскую площадь и заживо возведен на костер, разложенный для этой цели, и будет гореть до тех пор, пока его тело и кости не сгорят дотла и не превратятся в пепел, который будет развеян по ветру. Все его состояние будет конфисковано и перейдет в королевскую казну. Объявляю: саксонец Фриц Хауэр признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к казни через повешение, и он будет висеть на виселице, воздвигнутой для этого на Гревской площади, до тех пор, пока не наступит смерть. Объявляю: мавр Куасси-Ба признан его сообщником и во искупление своей вины приговорен к пожизненной каторге. Объявляю: Маргарита Бернар признана его сообщницей и во искупление своей вины приговорена к казни через повешение, и она будет висеть на виселице, воздвигнутой для этого на Гревской площади, до тех пор, пока не наступит смерть, — архиепископ Парижский опустил обвинительный документ на кафедру перед собой и взглянул на графа де Пейрака.

Жоффрей, как и положено, стоя выслушавший свой приговор, слегка покачнулся, словно от удара, а потом непримиримо вздернул голову, обращая к судьям свое бледное, без единой кровинки лицо с горящими на нем темными глазами, и твердо произнес:

— Я невиновен!

___________________________

* Исмаэль Буйо — французский астроном-коперниканец. Свои труды он подписывал латинизированной фамилией Буллиальд (лат. Bullialdus). Он первым сформулировал закон всемирного тяготения как «закон обратных квадратов» (сила притяжения обратно пропорциональна квадрату расстояния). Исаак Ньютон в III книге «Математических начал натуральной философии» опирается на измерения величин планетных орбит, определённые из наблюдений Кеплером и Буйо. В письме к Эдмунду Галлею он упомянул Буйо как одного из своих предшественников в деле открытия закона обратных квадратов.

** Главный астрономический труд Буйо, опубликованный в 1645 году, носит название «Астрономия Филолая» (Astronomia philolaica, Филолай — древнегреческий философ-пифагореец, защищавший идею движения Земли). В нём он не только поддержал первый закон Кеплера, согласно котором планеты движутся по эллипсам, но и указал возможный механизм обеспечения такого движения: всеобщая сила притяжения, обратно пропорциональная квадрату расстояния. Буйо, впрочем, выражался осторожно и не утверждал с уверенностью, что такая сила действительно существует.

*** Пьер де Ферма — французский математик-самоучка, один из создателей аналитической геометрии, математического анализа, теории вероятностей и теории чисел. По профессии юрист, с 1631 года — советник парламента в Тулузе. Блестящий полиглот. Наиболее известен формулировкой Великой теоремы Ферма, «самой знаменитой математической загадки всех времён».

**** Епархия Родеза — епархия в составе архиепархии-митрополии Тулузы Римско-католической церкви во Франции.

***** Франсуа Арле де Шанваллон, известный также как Франсуа Арле де Шанваллон III — французский иерарх, архиепископ Руана (1651—1671), командор Ордена Святого Духа.

****** Мобюиссон — женское цистерцианское аббатство во Франции. Находится в муниципалитете Сент-Уан-л’Омон (депаратамент Валь-д’Уаз, Иль-де-Франс) на левом берегу реки Уаза, напротив Понтуаза. Монастырь был основан Бланкой Кастильской и находился под королевским покровительством.

******* Луиза Голландина Пфальцская — художница и аббатиса. Дочь Фридриха V, курфюрста Пфальца и короля Богемии, и Елизаветы Стюарт. На протяжении сорока пяти лет, вплоть до своей смерти, Луиза была настоятельницей монастыря Мобюиссон. По неизвестным причинам, в декабре 1657 года она бежала во Францию и перешла в римско-католическую веру. В сентябре 1660 года стала монахиней в цистерцианском аббатстве Мобюиссон, а после при поддержке короля Людовика XIV — аббатисой Мобюиссона.

[Violeta]

Сегодня у нашей замечательной Леди Искренность день рождения и потому новая глава, кмк, будет как нельзя кстати. А вместе с ней дарю и самое ценное, что можно подарить читателю - надежду

Глава 52. Кардинал Мазарини. Ларец.

За помощь в написании главы благодарю Joffrey de Peyrac и ее непревзойденное знание эпохи и ее представителей.

На первом этаже малой галереи Лувра, в апартаментах, находящихся между внутренним двориком и садом, выходящим на набережную Сены, сегодня было на удивление малолюдно. В рабочем кабинете первого министра, украшенном в память о его родине скульптурами Гая Муция Сцеволы, Цинцинната и Сципиона*, находились только двое — кардинал Мазарини и его воспитанник, король Франции Людовик XIV.

— К чему вам мятеж в южных провинциях, сир? — произнес кардинал вкрадчивым голосом, каким иной раз обращался к крестнику, когда тот еще был престолонаследником при регентше Анне Австрийской, стараясь смирить его вспыльчивый нрав. Сейчас он обволакивал сладкой патокой упрямо насупившегося юношу, который отчаянно желал доказать всем — а ему в первую очередь! — что является единственным настоящим правителем королевства. — Не лучше ли будет предоставить данное дело Церкви, оставшись при этом в стороне?

— Это абсолютно невозможно, — твердо ответил юный монарх и, крепко сжав губы, непреклонно посмотрел на своего наставника, утопающего в шелковых подушках широкого, обитого темным бархатом кресла, кажущегося слишком огромным для его иссушенного болезнями тела. — В государстве может быть только одна власть — моя. И процесс над графом де Пейраком покажет всем моим подданным, как опасно забывать об этом.

— Этот дворянин может быть полезен короне, ваше величество, — Мазарини коснулся платком выступившей на висках испарины**. Даже густые румяна, тщательно нанесенные на пожелтевшее, как старый пергамент, лицо, не смогли скрыть его изможденный вид. Разговор давался ему нелегко. Он страдал целым букетом тяжелых заболеваний, страшно мучивших его: подагрой, язвами на ногах, невралгическими коликами. К тому же постоянно напоминали о себе камни в почках, а болезнь легких часто давала отек, но дело, ради которого он позвал сегодня Людовика в свои покои, не терпело отлагательств.

— Граф Тулузский желал создать государство в государстве, — сурово отрезал король. — У меня есть неопровержимые доказательства того, что он, используя, как предлог, свои весьма спорные научные изыскания, принимал у себя чужестранцев — испанцев, германцев, англичан и еретиков из Швейцарии, и таким образом тайно подготавливал мятеж в Лангедоке. Не знаю, колдун он или нет, но, вне всяких сомнений, его стремление заключалось в том, чтобы властвовать над умами моих подданных с помощью денег и роскоши, — последнее слово он выплюнул, словно ядовитую змею. — Пусть его судьба послужит уроком для всех тех сеньоров, которые пытаются поднять голову. Посмотрим, сумеет ли он своим золотом подкупить судей, придет ли ему на помощь Сатана, — он поднялся со стула, на котором сидел, и выпрямился в полный рост. — Завтра же его дело передадут в Королевский суд, и даже самый последний нищий во Франции будет знать, что оно находится под моим личным контролем.

— Как докладчик Королевского совета и советник Тулузского парламента граф де Пейрак имеет право на то, чтобы его судил парламентский суд, а потому он может не признать правомочность суда, созванного вами, — мягко, отчего его итальянский акцент стал еще более заметен, проговорил кардинал. — Это создаст ненужный резонанс и подорвет ваш авторитет.

— Существует два правосудия: одно — когда решение принимают простые смертные, пусть даже они и знатного происхождения, а другое — когда решение принимает монарх, чья власть исходит от Бога, — Людовик надменно вздернул подбородок, а взгляд его преисполнился королевской горделивостью, словно сейчас он обращался не к своему крестному и воспитателю, а к мятежной французской аристократии, чей образ олицетворял для него непокорный граф Тулузский. — Отказавшись от назначенных мною судей, Жоффрей де Пейрак автоматически докажет свою виновность.

— Или же продемонстрирует всем, что дворянин его ранга может не только противостоять вашему величеству, но и оспаривать королевские приказы, — увидев, как исказилось гневом лицо крестника, Мазарини поспешно добавил: — Уверен, что Епископский суд вынесет графу справедливый приговор, и вы, Людовик, потом сможете воспользоваться его решением так, как вам будет удобно.

Не в силах совладать с охватившим его негодованием, король, резко оттолкнув стул, на котором до этого сидел, начал мерить широкими шагами кабинет. Фалды его длинного, скроенного на военный манер камзола развевались позади него, как плащ военачальника на поле битвы.

— Меня удовлетворит только обвинительный приговор, — крылья фамильного носа Бурбонов хищно раздувались, а голос звенел от ярости, которую всколыхнули в нем слова наставника. — Граф Тулузский должен исчезнуть навсегда.

— Граф Тулузский — возможно, но стоит ли избавляться от Жоффрея де Пейрака? — Мазарини поднял руку в примиряющем жесте, пытаясь остановить безудержный поток королевского возмущения, забиравшего у него последние силы. — Неужели вас не интересует способ, с помощью которого этот сеньор нажил свое огромное состояние? Если вы завладеете этим секретом, сир, — перевел дух и перешел на доверительный тон кардинал, когда Людовик остановился напротив него, — то укрепите свою власть значительно сильнее, нежели этим спорным процессом. А граф, я уверен, охотно раскроет его вам в обмен на свое освобождение. К чему убивать его?

— Король не убивает мятежного вассала, а казнит его в назидание другим. Почему граф-изменник на королевской службе кажется вам такой хорошей идеей? — юный монарх тонко улыбнулся, но глаза его при этом нехорошо сузились, а лицо сделалось отчужденным и холодным, как застывшая маска. — Жоффрей де Пейрак слишком заносчив и высокомерен для этого и посчитает оказанную ему высокую честь оскорбительным унижением. Не он ли во всеуслышание заявлял, что не нуждается в своем сюзерене и ничего не просит у него?

— Если позволите, Людовик, я посоветовал бы вам забыть об этом, поставив интересы государства выше личных обид. Кроме того, думаю, находясь под угрозой сожжения на костре, он смирит свою гордыню. Укрощенный зверь будет служить вам тем преданнее, чем больше его страх перед неизбежным наказанием в случае, если он ослушается.

— Или же он будет ждать удобного момента, чтобы нанести мне удар в спину, — возразил Людовик.

Исполненный непримиримого неповиновения, он, развернувшись на каблуках, продолжил мерить шагами покои первого министра.

В кабинете на некоторое время воцарилась тишина, словно каждый из оппонентов спора обдумывал, какой же аргумент привести следующим. С потолочной росписи на них безмолвно взирали Поэзия и Слава, терпеливо дожидаясь итога схватки двух львов — одного, молодого и энергичного, и другого, старого и умудренного опытом, а Время, царящее над всеми ними, торжественно отмеряло секунды Вечности.

— А вы не боитесь, что еще раньше вам нанесет удар тот, кто настроил вас против графа де Пейрака? — выложил наконец свой последний козырь Мазарини.

Людовик вздрогнул от неожиданного вопроса. Щеки его слегка покраснели — то ли от смущения, то ли от досады.

— Это ведь господин Фуке организовал его арест, прикрываясь вашим именем, не так ли? — продолжил кардинал. — И именно он предоставил вам все доказательства вины этого тулузского сеньора? И отправил его в Фор-л’Эвек без суда и следствия, опасаясь, что об ужасном преступлении, которое он скрывал много лет, станет известно вам, ваше величество?

— Даже если и так, — молодой король, не желая сдаваться, пошел в наступление: — Господин Фуке полезен Франции, и вы сами рекомендовали его мне в качестве министра финансов, поскольку он умеет изыскивать искусные ходы, дабы удовлетворять немалые нужды короны…

— О чем уже не раз пожалел, — печально отозвался первый министр, прерывая пламенную речь крестника. — Сейчас я располагаю куда более подходящей кандидатурой на этот пост… Но об этом мы поговорим позже***. В данный момент самым важным для вас должно стать вот это, — Джулио Мазарини охватило внезапное волнение, заставившее его ухватиться за подлокотники кресла и распрямить спину. Он устремил пронзительный взгляд, которым привык проникать в самые сокровенные мысли своих собеседников, в чуть расширенные от горячности спора зрачки Людовика и указал рукой на флорентийский кабинет из черного дерева и слоновой кости, украшенный перламутром, фаянсом и золочеными бронзовыми деталями. — Прошу вас, сир, откройте боковой ящик, — когда воспитанник обернулся к нему, держа в руках потемневший от времени сандаловый ларец, кардинал торжественно произнес: — Именно здесь хранится тайна, из-за которой господин сюринтендант решил избавиться от графа де Пейрака. Для того, чтобы узнать, что там, вам надо всего лишь поддеть ногтем шею вон того славного человечка с голубкой на ладони.

Король поставил шкатулку на низкий, инкрустированный мозаикой столик с основанием в виде звериных лап. После непродолжительных усилий крышка ларца отскочила. Взору монарха предстал стеклянный пузырек, лежащий на атласной подушечке и наполненный жидкостью изумрудного цвета. Он взял его в руки и посмотрел на свет.

— Римский купорос, — тихо сказал кардинал. — Действует медленно, но наверняка.

Рука Людовика чуть заметно дрогнула, он осторожно положил пузырек обратно на подушечку и вытащил из ларца стопку писем.

— Что это? — король зажал потрепанные листки в ладони и в упор посмотрел на итальянца.

— Ознакомьтесь, ваше величество, это весьма занимательное чтение, — Мазарини не сводил внимательного взгляда с напряженного лица молодого человека, пока тот быстро просматривал пожелтевшие от времени письма.

Принц Конде, маркиз д’Окенкур, мессир де Шаро, графиня де Ришвиль, герцогиня де Бофор, герцогиня де Лонгвиль… Глаза его выхватывали отдельные фразы: «Я, нижеподписавшийся, заверяю мессира Фуке, что всегда буду верен только ему и никому другому, буду подчиняться только ему и никому другому, не делая ни для кого исключения»… «Обязуюсь предоставлять в его распоряжение мои города, укрепления и все прочее по первому его требованию…».

По мере того, как до него доходил смысл написанного, Людовик делался все бледнее, а черты его юного лица как будто заострялись, на глазах становясь старше. Минута текла за минутой, делая паузу все весомей, значительнее, пока, наконец, он не закончил читать и не поднял мрачный тяжелый взгляд на первого министра.

— Это ваш смертный приговор, сир, — произнес кардинал. — И вынес его вам никто иной, как господин Фуке, являвшийся во время организации заговора советником Парижского парламента. И именно он в 1648 году, по велению испанских правителей, организовал парламентский бунт против вашего величества, который стал предтечей Фронды принцев.

— Кто передал вам эти документы? — король брезгливо отбросил письма, и они веером разметались вокруг ларца.

— Преподобный Венсан де Поль. Увы, он не открыл мне, кто отдал их ему, поскольку был связан тайной исповеди, но это не так уж и важно. Главное, что эти бумаги теперь у вас и только вам решать, что делать с ними дальше.

У Мазарини сделалось скверно на душе. Он впервые видел Людовика таким растерянным. Удар, который нанесло ему содержимое ларца, был слишком жесток, и он уже пожалел, что вообще поведал ему эту тайну. Возможно, ее стоило похоронить вместе с предательством принца Конде и Великой Мадемуазель, стрелявшей в свое время по войскам августейшего кузена. От липкой власти Николя Фуке, опутавшей паутиной интриг все вокруг, можно было избавиться и по-другому.

Но вот король вновь взял в руки письма заговорщиков и опустился с ними на табурет, стоявший напротив кресла первого министра. Склоненная поза примерного ученика, чуть нахмуренный лоб, пухлые губы, беззвучно шевелящиеся в такт чтению — все это напомнило вдруг одряхлевшему кардиналу того маленького мальчика, которым Людовик был во время Фронды. Несмотря на страх перед взбунтовавшейся знатью, мятежным парламентом, кишащими бунтовщиками улицами Парижа он все же сумел выстоять в тех нелегких испытаниях и выйти победителем из жестокой схватки с коварными и хитрыми врагами. Видит Бог, он не отступит и сейчас… Людовик уронил бумаги на колено и придавил их ладонью, словно желал королевской дланью удержать тот поток зловонной и кровавой грязи, которая в них содержалась. Взгляд его вновь стал твердым и решительным.

Мазарини преисполнился почти отеческой гордостью оттого, что так достойно воспитал его. Возможно, ему осталось дать только один, самый последний совет.

— Помните, мальчик мой, вы спрашивали меня, как стать великим королем, — голос первого министра прозвучал негромко, но заставил молодого монарха поднять голову и посмотреть на него. — Так вот, необходимо начать с величайших усилий, чтобы не поддаться влиянию каких-либо страстей. Гнев и зависть — вот те грехи, от которых государю стоит избавиться в первую очередь, поскольку он должен помнить о своей ответственности перед Богом за совершенные им действия, а также и перед всем миром, ведь на кон поставлены его репутация и слава. Осторожность, выдержка и неуклонное следование интересам государства — вот главные добродетели монарха.****

— Я поразмышляю над вашими словами, крестный, — Людовик аккуратно сложил письма обратно в ларец и захлопнул резную крышку…

_______________

* Гай Муций Сцевола — легендарный римский герой, юноша-патриций. Время его жизни относят к раннему периоду Римской республики. Он прославился тем, что попытался убить царя этрусского города Клузий Ларса Порсену, осадившего Рим в 509 году до н. э. Муций пробрался в шатер Порсены, но по ошибке убил царского писца, который был одет дороже и красивее царя. Муция схватили, и тогда он объявил Порсене, что он лишь один из 300 римских юношей, поклявшихся ценою своей жизни убить Порсену. Когда ему стали угрожать пыткой и смертью, если он откажется раскрыть все детали этого замысла, Муций протянул правую руку в разведённый на алтаре огонь и держал её там, пока она не обуглилась. Отвага римлянина так поразила Порсену, что пленника отпустили, и Порсена заключил с Римом мир. За потерю правой руки Муция прозвали «Сцевола» (лат. scaevola «левый»).


Луций Квинкций Цинциннат — древнеримский военачальник из патрицианского рода Квинкциев Цинциннатов, консул (или консул-суффект) 460 года до н. э., двукратный диктатор (в 458 и 439 годах до н. э.). Считался среди римлян одним из героев ранних годов Римской республики, образцом добродетели и простоты.

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший — один из самых знаменитых римских военачальников и победитель самого известного противника Рима — Ганнибала. В 202 г. до н. э. Ганнибал был разгромлен в битве при Заме. Вторая Пуническая война закончилась. Карфагену пришлось принять тяжелейшие условия мира. Сципион получил почетное прозвище Африканский.

** Мазарини скончался от болезни 9 марта 1661 года в Венсене. При жизни Мазарини Людовик XIV, считающийся ныне одним из самых властных монархов в истории, был всего лишь номинальным королём (даже после того, как достиг совершеннолетия).

Мазарини стал героем мемуаров многих своих современников. Обычно он изображается человеком хитрым и циничным, но талантливым и образованным. Франсуа де Ларошфуко писал о нём: «Ум его был обширен, трудолюбив, исполнен коварства, характер гибок».

*** Перед смертью Мазарини рекомендовал Людовику XIV Жана-Батиста Кольбера, который вскрыл ряд злоупотреблений сюринтенданта Николя Фуке, и посоветовал королю отделаться от хитрого финансиста. Как генеральный прокурор, тот мог быть судим только парламентом, и предание его суду могло окончиться оправданием. Поэтому Кольбер уговорил Фуке продать должность прокурора, а вырученную сумму поднести королю, чтобы упрочить за собой его благоволение. Фуке согласился, а 5 сентября 1661 года, когда он, по обыкновению присутствуя в королевском совете, при выходе был арестован лейтенантом королевских мушкетеров д’Артаньяном на площади перед собором святых Петра и Павла и отвезен в Венсенский замок, а оттуда в 1663 году в Бастилию.

**** Подлинное наставление было таким: «Помнишь, что я имел честь сказать тебе, когда ты спросил меня, как стать великим королем. … необходимо начать с величайших усилий, чтобы не поддаваться влиянию какой-либо страсти… потому что иначе, если придет какое-то несчастье, независимо от того, какие у тебя будут блага, ты не сможешь сделать то, что должен сделать».

[Violeta]

Глава 53. Анжелика. Камень фей.

— Ну же, старая карга, сделай хоть что-нибудь! — в мужском голосе, который, казалось, гремел оглушительным набатом прямо над головой Анжелики, смешались гнев и отчаяние.

— Тише, тише, — раздавшееся ему в ответ старческое дребезжание едва можно было различить. — Сделаю все, что смогу, только уйди отсюда, не мешай.

Анжелика с трудом разлепила глаза, чуть скосила их вбок и увидела горбатую, как у чахлой кошки, спину старухи, склонившуюся к подвешенному над очагом большому чугунному котлу. Вокруг нее нервно кружил высокий широкоплечий детина, лицо которого показалось Анжелике смутно знакомым, но в своем нынешнем состоянии она не могла вспомнить, кто это и где они могли раньше видеться. В голове клубился плотный болотный туман, от слабости темнело в глазах, а при любом, даже самом легком движении, тело пронизывала мучительная боль.

— Да она умрет быстрее, чем ты доваришь свое чертово зелье, ведьма! — снова вскричал мужчина и, схватив женщину за плечи, встряхнул ее изо всех сил.

— Забирай свою девку и проваливай! — взвизгнула та, неожиданно ловко выдираясь из медвежьей хватки и упирая руки в бока. — Ишь, выискался умник! Я пальцем больше не пошевелю, так и знай, пусть подыхает!

— Прости меня, Мелюзина, прости, черт попутал, прости, — неожиданно парень тяжело обвалился на плоский камень около очага и обхватил косматую голову руками. — Что хочешь сделаю, только спаси ее!

Ничего не ответив, старуха, зачерпнув глиняной кружкой из котла своего отвара, направилась к Анжелике и склонилась над ней.

Лицо ее походило на заскорузлый ствол дуба с потрескавшейся бурой корой, а вокруг головы клубилась седая копна волос с торчащими во все стороны грязными прядями. Анжелика невольно вздрогнула, хотя уже догадалась, кто перед ней. Когда-то она прибегала сюда, в эту пещеру, когда ей нужен был совет колдуньи Мелюзины. Ее повесили крестьяне, обвинив в том, что в колдовских целях она убивала детей, и вот теперь в ее опустелом жилище поселилась новая ворожея, и ее по привычке тоже стали называть Мелюзиной.

— Не бойся, птаха, — неожиданно ласково проговорила она. — Пей. А потом посмотрим, что я смогу для тебя сделать.

Нестерпимо горькое варево огнем прошло по горлу девушки и забурлило в желудке. Все тело скрутило спазмом, грудь, как Анжелика ни пыталась, не смогла вместить ни единого вздоха, и, задыхаясь от беззвучного крика, она рухнула в черное пугающее беспамятство…

***

День, ночь, свет, тень… Все сплелось в ней, как корни вековых деревьев в Ньельском лесу, превратив тело и разум Анжелики в один огромный сгусток непрекращающихся боли и страданий. Жуткие видения терзали ее беспрестанно, не давая ни секунды передышки. Почти всегда Анжелика видела одну и ту же картину — она бредет через занесенную снегом лощину, поминутно падая и проваливаясь по пояс в холодный мрак, а сзади раздается протяжный вой стаи волков, преследующих ее. Она одна, ей некому помочь, и напрасно она надрывает горло, призывая Жоффрея. Внезапно Анжелика понимает, что лощина закончилась, и под ногами у нее не рыхлый снег, а грязь парижской мостовой, и вот она уже идет зачем-то в сторону Сены, около которой навалена огромная куча хвороста, с торчащим из нее и уходящим в небо необъятным столбом. К нему приставлена лесенка, по которой она начинает подниматься. Она делает не меньше тысячи шагов, пока, наконец, обессиленная, не падает у основания столба. «Зачем ты пришла сюда?», — склоняется над ней ангел в белом одеянии, но почему-то с веревкой смертника, болтающейся на шее. Как Анжелика ни всматривается, ей не удается разглядеть его лицо, в глубине которого как будто разгорается адское пламя, тянущееся и к ней. «Уходи!», — взрывается в ее голове полный тревоги голос Жоффрея, но она в немой мольбе протягивает руки к ангелу, желая, чтобы тот помог ей отыскать любимого. Вдруг дрова под ее ногами начинают гудеть, вспыхивая, тело охватывает невыносимый жар, и ангел, желая во что бы то ни стало спасти ее, сталкивает Анжелику вниз, в ледяные объятия реки. И вот, уже в который раз захлебываясь в темной воде и идя ко дну, она вдруг чувствует, как чьи-то сильные руки подхватывают ее и куда-то несут — все дальше и от костра, и от реки, и от снежной лощины, и укладывают, наконец, на Камень Фей, сплошь покрытый благоухающими цветами флердоранжа. Анжелика, вырванная из бесконечного круговорота ужасных видений, с восторгом смотрит на усыпанное звездами небо у себя над головой, а потом к ее устам в страстном поцелуе приникают горячие мужские губы, и она… просыпается.

***

Сколько прошло времени — час, неделя, месяц? Анжелика со стоном вытянулась на своем убогом ложе из соломы. Если не считать плотного кокона бинтов, которые едва позволяли ей шевелиться, на ней была лишь разорванная от горла до пят полотняная сорочка, вся в потеках грязи и крови. И только тяжелое меховое покрывало, давившее ей на грудь, было неожиданной вспышкой комфорта в этих мрачных декорациях.

— О, да ты пришла в себя! Смотри-ка, какая живучая, — неожиданно вынырнула из тени и нависла над ней колдунья, рассыпавшись мелким надтреснутым смехом. — Ну тогда самое время выпить лекарство, — Анжелика в ужасе замотала головой. Только не снова! — Пей, тебе говорю, — ей в губы ткнулась все та же глиняная кружка. — Ну что за упрямая девчонка! Выпьешь, и тело твое расцветет, в руках и ногах заиграет сила, груди станут крепкими, словно к ним прилило молоко. Но не молоко их наполнит, а юная кровь… Пей!

— Ты меня чуть в могилу не свела своим зельем, — процедила Анжелика сквозь стиснутые зубы и отвернулась. — Убери, я эту дрянь больше в рот не возьму.

— В могилу тебя не я, а пуля разбойника чуть не отправила, — старуха улыбнулась щербатым ртом, приоткрыв серые губы. Несколько уцелевших зубов были широкими, крепкими и совершенно белыми, словно она за ними тщательно ухаживала. Это придавало и без того пугающему лицу практически потусторонний вид. — Говорю тебе, пей, не бойся, от этих травок тебе точно полегчает.

Анжелика настороженно принюхалась. Мелисса, ромашка, зверобой… Ну что ж… Обхватив рукой кружку, она отхлебнула самую малость и тут же закашлялась.

— Да что ты в самом деле! — раздраженно охнула Мелюзина. — Пей уже, наконец, дел мне больше нет, кроме как с тобой возиться.

Анжелика мужественно сделала еще один глоток, потом еще. Допив отвар до дна, она с облегчением протянула опустевшую кружку старухе.

— Ну вот и умница, а теперь отдыхай, — та снова отошла к очагу и начала напевать какую-то тягучую песню на местном диалекте, под которую Анжелика в конце концов и уснула.

***

Когда она впервые откинула полог из плюща, прикрывающего вход в пещеру Мелюзины, уже наступил май. Безрадостный, угрюмый зимний пейзаж преобразился в роскошном лиственном убранстве торжествующей победу весны. Анжелика ступила на вырубленную в скале лестницу, придерживая рукой юбку из грубой бумазеи, которую отдала ей колдунья, причитая при этом так, будто снимала с себя последнюю рубаху. Тщательно выстиранная и аккуратно заштопанная сорочка дополняла незамысловатый наряд девушки, позволяя ей вдыхать полной грудью, не сдавливаемой корсетом, наполненный благоуханием лесной воздух. Ее голые ступни ласкал мягкий мох, плотным ковром покрывающий каменные ступени, и при каждом шаге ноги утопали в нем по щиколотку. Склон, по которому она спускалась, был окаймлен высокими побегами наперстянки с багровыми листьями, а вниз устремлялись мелкие, весело журчащие ручейки.

Среди пестрых пятен света и тени, болотистого мха и сухой земли Анжелика продвигалась уверенно, пока не дошла до Камня Фей — большого дольмена, древнего капища друидов. Это была широкая плоская плита, уложенная на четыре опоры, за века глубоко ушедшие в землю. На ней были высечены хлебные колосья: знак плодородия. Анжелика обвела их контур пальцем и опустилась на землю, усыпанную темной хвоей. Откинув голову на одну из опор дольмена, она стала лениво наблюдать, как стрекозы плетут в воздухе свои тонкие кружева, садятся на кустики мяты и незабудок, а потом взмывают в небеса, к солнцу, которое просвечивало сквозь густую пышную листву окружающих поляну столетних дубов, елей и величественных каштанов. Само Провидение привело ее сюда, в это место силы, и, прикрыв глаза, она вновь и вновь вспоминала воскрешающий поцелуй, вернувший ее с того света, и ощущала, как благодатное тепло постепенно наполняет ее истерзанное изнуряющей борьбой за жизнь тело. Не раз и не два за эти долгие месяцы Анжелика думала, что умрет, изнемогая от непереносимого жара и боли, потом — что не сможет ходить, потому что при падении с лошади сильно повредила спину и сломала ногу, затем — что никогда не осмелится выйти из пещеры, боясь, что вокруг рыщут, разыскивая ее, разбойники или посланные Николя Фуке шпионы, но вот, наконец, преодолев все болезни и невзгоды, она здесь, у Камня Фей, и безграничное счастье, как когда-то в детстве, охватило все ее существо и взорвалось радостным криком:

— Я жива!

Поднявшись на ноги, Анжелика начала сначала осторожно, опасаясь травмировать только недавно сросшуюся ногу, а потом все быстрее кружиться по поляне, словно исполняя какой-то ритуальный языческий танец, посвященный весне. Короткая, чуть выше щиколотки крестьянская юбка била ее по ногам, грудь, прикрытая только сорочкой с широким вырезом, высоко вздымалась, желая вобрать в себя весь этот сладостный дивный мир, окружающий ее, руки раскинулись крестом, буквально впитывая кожей солнечный свет и тепло майского дня. Разгоряченная, с прилипшими ко лбу влажными от пота волосами, она продолжала, пританцовывая, кружиться, не думая ни о чем, кроме своих чувств и эмоций, перехлестывающих через край и настойчиво требующих выхода, пока не натолкнулась взглядом на замершую под старым дубом мужскую фигуру. Приложив ладонь к глазам, она долго всматривалась в лицо незнакомца, пока, наконец, не выдохнула изумленно:

— Николя!

Да, это был он, Николя, с широкой белозубой улыбкой на смуглом лице и с неизменной земляникой на широком листе лопуха. Все было как тогда, в их беззаботном детстве, и Анжелика почувствовала, как ее глаза наполняются влагой. Невероятно, как отголосок прошлого может пробудить в груди девушки сердце ребенка. Она столько пережила за то время, что они не виделись, но теперь почти забытое воспоминание о мальчике с черными кудрями, с посохом в одной руке и ароматными ягодами в другой взволновало ее до слез. Казалось, он приглашал ее в свое царство: на луг и в лес, и она не могла противиться этому зову.

Подойдя к нему, все еще разгоряченная после своего безудержного танца, со сверкающими, чуть с поволокой глазами, отражающими сочную зелень листвы, с капельками пота, стекающими в ложбинку между проглядывающих сквозь вырез рубашки грудей, с приоткрытыми влажными губами, она вдруг остановилась. Что-то надо было сказать, но слова, казалось, застряли у нее в горле, перехваченном волнением. Она жадно вдохнула одуряющий аромат леса и дикой земляники, терпкий запах здорового молодого мужчины, а потом, наклонившись, взяла губами нежные и сладкие ягоды, которые Николя протягивал ей. Он стоял совсем рядом, и Анжелика слышала бешеный стук его сердца, тяжелое дыхание, но не решалась поднять голову, боясь встретиться с его внезапно изменившимся взглядом.

О, теперь она хорошо знала, что он означает. Другие глаза смотрели на нее еще недавно с не меньшей страстью, заставляя терять голову от головокружительного желания, увлекая в водоворот чувственных наслаждений и упоительной неги. Тело Анжелики, возрожденное, исцеленное, неожиданно для нее самой пробудилось в ответ на этот властный немой призыв, щеки залились горячим румянцем, а дыхание участилось. Машинально она продолжала есть землянику, пока не исчезла последняя ягодка, а после закрыла глаза и прислонилась к стволу дуба, словно силы оставили ее.

Николя, чуть помедлив, решительно обхватил грубыми мозолистыми ладонями ее лицо, заставив взглянуть на себя. Она отважно встретила его взгляд, страшный взгляд — в нем не было ни тени улыбки и только мольба, смысл которой нельзя было не разгадать.

— Николя, не смотри так на меня, — пробормотала она, пытаясь придать своему голосу твердость. Сможет ли она его остановить? Сможет ли сама устоять? Ее окутывало чувственным огнем мужского вожделения, и только на краю сознания вспыхивала мысль, что это не Он и что она не должна… А потом губы Николя прижались к ее губам, перепачканным земляничным соком, и она почувствовала, как в жилах у нее забурлила кровь, а руки сами вцепились в его широкие плечи…

Это безумие длилось не дольше нескольких секунд, после чего Анжелика, оттолкнув Николя от себя, влепила парню звонкую пощечину. А затем еще одну, и еще.

— Да что ты о себе возомнил? — выкрикнула она на местном наречии, дрожа от только что пережитого возбуждения и гнева. Господи Боже, что на нее нашло — вести себя, как распутная девка, да еще и с конюхом… Злясь в первую очередь на саму себя, она продолжала вымещать всю свою ярость на Николя: — Деревенщина! Не смей ко мне больше приближаться! Никогда, слышишь?!

— Эй, эй, полегче, — он пригнулся под градом сыпавшихся на него ударов. — Я думал, ты сама этого хочешь…

— Чем ты думал? Кочаном, что у тебя вместо головы? — Анжелика тряхнула своими длинными волосами, которые, как прежде, свободно спадали ей на плечи и, развернувшись, вернулась к дольмену. Николя последовал за ней, словно теленок на веревочке. От его внезапно вспыхнувшего желания осталось только мучительное чувство стыда, о котором ему хотелось как можно скорее позабыть.

— Я принес тебе молока, как принято в первое утро мая, — пробурчал он. — Колдунья меня и на порог не пускала, пока ты болела, а тут я увидел тебя на поляне, — он судорожно сглотнул и замолчал.

— Ну, так чего ты стоишь? — Анжелика, уже немного успокоившаяся, сжала губы, чтобы не расхохотаться, такой потешный был у него вид. — Неси его сюда, я хочу пить.

***

Они сидели около Камня Фей, прижавшись друг к другу спинами и поочередно отпивая из большого кувшина холодное густое молоко. Ее волосы золотистой волной лежали на плече Николя, но сейчас, казалось, его это нисколько не волновало. Мгновение ее слабости осталось в прошлом, а он пока еще не собрался с духом, чтобы вновь повторить свою недавнюю глупость. Вместо этого он рассказывал, чем занимался, пока она была в Париже.

— Когда ты уехала, я не знал, что мне делать дальше. Я привык, что каждый день вижу тебя, знал, что мое место рядом с тобой, — он немного помолчал. — Да, я лентяй, мне противно возиться с землей и со скотом, и я сам не знаю, чего хочу. Потому я сбежал.

— Что? — Анжелика обернулась, чтобы взглянуть ему в глаза, но увидела только опущенный затылок.

— Сначала я торговал солью, — продолжал парень, — потом встретился с одной бандой в лесу Меркер. Она состояла из крестьян, каторжников и всякого сброда. Банда была хорошо организована, и я решил примкнуть к ней. Мы грабили торговцев и знатных сеньоров на дороге из Ньора в Ла-Рошель.

— Николя, — она зажала себе рот ладонью. Страшная правда стала доходить до нее. — Так это ты…

Воспоминания вихрем ворвались в ее память. Вот она едет на лошади позади Филиппа, неподалеку от них скачет Жоффрей, изредка поглядывая на нее с ободряющей улыбкой, потом раздается крик совы, ее тело пронзает дикая боль от вонзившейся в него пули, а потом она падает, падает, падает…

— Расскажи мне немедленно все, что произошло тогда! — Анжелика вскочила на ноги и склонилась над ним, сверкая почти почерневшими от бешенства глазами. Николя, упав на спину в густую траву, с опаской посмотрел на нее снизу вверх. А ну как она снова начнет драться, сумасшедшая!

— Был я по делам в Шательро, — принялся рассказывать он, когда девушка, закончив буравить его убийственным взглядом, стала нервно кружить по поляне, — и увидел неподалеку от церкви Святого Жака привязанных к коновязи тамошнего кабака лошадей. Что сказать, лошади были добрые, и сбруя на них богатая. Пока то да се — пощупал я их, зубы посмотрел, копыта — из трактира вышел этакий франт в дорогом костюме, кружевах и бриллиантах, — парень хищно потянул ноздрями, словно перед дракой, — и как давай орать на меня, чтобы я проваливал. Ну я и ушел, конечно, чего мне его злить, а сам ребят кликнул, чтобы за ним проследить. Ну, а он, словно сам напрашивался, двинулся в Ньор. Там, правда, он надолго задержался, мы уж терпение стали терять, но тут… — он рывком сел и посмотрел на Анжелику хмурым взглядом из-под насупленных бровей.

— Ты увидел нас с ним на постоялом дворе, — полуутвердительно проговорила девушка, обернувшись к нему. Интересно, слышал ли он то, о чем они говорили? И знает ли об отношениях, которые связывают ее с Жоффреем?

— Франт этот как за руку тебя схватил, так я сразу понял, что ты в переплет попала и тебе помощь нужна. Еще и гвардейцы эти, — продолжал Николя. — Ясно ж было, что этот молодчик с недобрыми намерениями тебя увез, потому я и подговорил парней напасть на вас. Добыча хорошая, народу мало, верное дело. А потом все наперекосяк пошло. Целили ему в голову, да промахнулись, остолопы, — он дернул щекой. — Когда ты упала, я заорал, что есть сил, бросился к тебе, да пока добрался, пришлось изрядно помахать дубинкой — такая драка началась! Блондин стал спиной к спине с тем высоким южанином, что за тебя заступался, вокруг них все наши собрались, как свора собак, а я в это время коня схватил, на котором ты ехала, тебя через седло перекинул — и ходу.

— А потом? — Анжелика сглотнула. Господи, в этой схватке Жоффрей мог погибнуть! На нее накатила дурнота, и она, чтобы не упасть, оперлась рукой о гладкую поверхность дольмена.

— Я отвез тебя к Мелюзине, вернулся. Парни мои лежали на дороге убитые, несколько из отряда того франта — тоже. Но двое, которые с тобой ехали, — блондин этот смазливый и хромой брюнет со шрамами — прочесывали лес. Я слышал их крики: «Анжелика, Анжелика»… Я понял, что просто так они не уедут. Бросился к колдунье, взял твое платье, плащ, обувь, волос клок вырвал, — она бросила на него негодующий взгляд, — и поехал к болотам. Платье все изодрал, в грязи вывалял, чтоб подумали, что его на тебе рвали, ну, ты понимаешь, — он смущенно отвел глаза. — Одну туфлю в сторону отбросил, другую — в болото, волосы твои на кустарник намотал, руку порезал, чтоб крови побольше накапать, — Николя показал ей косой шрам, пересекающий левую ладонь. — Потом дело за малым осталось — с лошади всю сбрую и сумки чересседельные снять и по крупу посильнее хворостиной стегнуть, чтоб пошибче скакала, оставляя приметный след.

— Ну, а что дальше было? — облегчение оттого, что Жоффрей жив, соединилось в Анжелике со страхом, что с ним все-таки могло случиться что-то еще. Совсем одни с Филиппом, на болотах… Тот мог запросто убить его, свалив всю вину на разбойников!

— Дальше я спрятался и стал ждать. До ночи почти ждал, закоченел весь. И вот слышу, идут. Брюнет этот, как платье твое изорванное увидел, в лице изменился. Побледнел так, что на покойника стал похож. Опустился он на колени и, как слепой, стал по земле шарить. Волосы твои нашел, сжал в кулаке. Второй молча у края болота стоял, в омут смотрел. Долго смотрел, я уж испугался, что он обо всем догадался. Но нет, он что-то из кошеля на поясе достал, кольцо вроде, я не рассмотрел, и тому, который на коленях стоял, протянул. «Думаю, это принадлежит вам, сударь», — спокойно так сказал, словно они не над кровавыми тряпками разговор вели, а в кабаке за кружкой сидра. Выдержка, я тебе скажу, у него железная.

— А другой что сделал? — одними губами шепнула Анжелика. Бедный Жоффрей…

— Встал, кольцо — или что там было — взял, долго на него смотрел, а потом размахнулся и кинул прямиком в бочаг. Хлюпнуло на весь лес, как будто кнутом по воде ударили, я аж подпрыгнул. Он помолчал и глухо так, как из бочки, сказал: «К чему мне мертвый образ, если я не смог сохранить живой? Идемте, маркиз, пора исполнить то, зачем вы сюда приехали».

— И все?

— Да, все, они ушли. Даже вещи не забрали. А я к тебе побежал. Но ты уже в беспамятстве была, в горячке билась. Колдунья меня и прогнала.

— Моя родня знает, что я… умерла? — Анжелика с трудом произнесла это слово. Какой кошмар, как Николя только в голову взбрело разыграть такое дьявольское представление?!

— Прошел слух, что тебя разбойники убили, да тела же не нашли, хоронить нечего, — Николя развел руками. — Твой отец траур надевать не стал и остальным запретил, сказал, что будет ждать, когда ты вернешься. Что фею нельзя убить…

Анжелика, державшая себя до этого в руках, неожиданно горько разрыдалась. Николя в два шага оказался около нее и с силой прижал к своей груди, неловко гладя по растрепанным волосам. Она почти не чувствовала его прикосновений, а снова и снова думала о том, сколько горя принесла своей семье, Жоффрею, сама не подозревая об этом. Как же теперь все исправить? Вернуться в Монтелу и объявить о том, что она жива? Филипп тотчас примчится, узнав об этом, и вся история с ларцом начнется сначала. А если дальше будет продолжать притворяться мертвой, то обречет своих родных и человека, которого любит больше всего на свете, на невероятные страдания…

— Николя, мне нужно увидеть господина Молина, — наконец произнесла Анжелика, решительно проводя тыльной стороной ладони по покрасневшим щекам, стирая слезы. — Он подскажет, что мне делать дальше.

***

Анжелика бежала под деревьями. Временами она останавливалась, задыхаясь, но после бежала дальше, словно устремленная вперед стрела. Долго запертая в продымленной, мрачной пещере колдуньи, зажатая тисками собственных страхов, она, наконец, вновь ощущала на своем лице вкус вольного ветра, и эта неожиданная свобода пьянила ее.

После изматывающих месяцев болезни, ей было трудно карабкаться на поросшие мхом скалы или спускаться по отвесным тропкам к прозрачным холодным ручьям, но она упорно шла вперед. У нее была цель, и ничто не могло заставить ее свернуть с избранного пути.

Лес то нырял в ущелье, чтобы затем выйти в просторную долину, то поднимался к покрытым вереском покатым холмам. За опушкой, заросшей маленькими деревцами, шиповником и малиной, он становился просторным, как собор с высокими колоннами дубов, буков и каштанов. Уже совсем скоро…

Эта часть леса с Волчьим Ущельем, Камнем Фей, Чертовым Ключом и Развилкой Трех Филинов с Фонарем мертвецов — все это в детстве служило площадкой для ее подвигов. Напрягая слух, Анжелика различала, как ветер доносит до нее глухие удары топоров. Это дровосеки из деревушки Жербье на летний сезон поселились прямо среди деревьев. На востоке можно было бы разыскать прокопченные хижины угольщиков. К ним она иногда забредала когда-то отведать сыру и поискать удлиненные куски древесного угля. «Гонтран! — неожиданно с теплотой подумала она о брате. — Он так любил ими рисовать… Где он теперь? Дошли ли до него слухи о моей смерти?».

Анжелика вспомнила и о Николя, который утром упорно отговаривал ее от встречи с Молином, а после, видя непреклонность девушки в этом вопросе, наотрез отказался провожать ее к нему, поскольку боялся, что эконом Плесси тут же сдаст его барону Арману де Сансе. «Да хозяин либо прикажет забить меня плетьми, либо повесит на воротах!», — втолковывал он пораженной до глубины души его невероятными предположениями Анжелике насчет ее добродушного отца. Ну и черт с ним, решила она тогда, сама как-нибудь доберется. И пусть лесные закоулки Плесси были ей не так уж хорошо знакомы, хоть она и прокрадывалась сюда в детстве, чтобы полюбоваться на сказочное чудо — белый замок и рукотворный пруд с лебедями, Анжелика была уверена, что не заблудится.

И действительно, не прошло и четверти часа, как она увидела добротный, крепкий дом из красного кирпича под голубой крышей, расположенный у одного из въездов в парк. Вдалеке, в конце каштановой аллеи, можно было различить очертания замка, похожего на фантастическое облако. Через ров, заросший кувшинками, был перекинут миниатюрный, словно игрушечный, подъемный мост. Черепица острых башенок при свете луны отливала свинцовым блеском. Вокруг царила тишина, и построенный в прошлом веке итальянским зодчим замок, покинутый своим спесивым хозяином ради жизни при дворе, казалось, дремал, окутанный тайнами окружающих его парка и сада. Да, это, конечно, был сказочный замок фей, подобного которому было не сыскать в их болотных краях с их серыми, замшелыми феодальными твердынями, каким был и ее Монтелу…

Анжелика осторожно заглянула в окно дома Молина. Она помнила этот кабинет, массивные часы, стоявшие около дверей и так занимавшие ее в детстве, натертую до блеска мебель, удобные мягкие стулья… И самого Молина, склонившегося над бумагами, разложенными перед ним на письменном столе. Именно в этой позе он пребывал и сейчас, словно поджидая неожиданную ночную посетительницу в лице Анжелики. И тем более неожиданную, коль скоро он наверняка знал о ее гибели на болотах.

Она стояла под окном, не решаясь постучаться, пока у нее не занемели голые ноги, зябко переступавшие по покрытой вечерней росой траве. Почувствовав, что у нее от холода начинают стучать зубы, Анжелика решила: сейчас или никогда.

Когда старый эконом обернулся на легкий стук, идущий от окна, его едва не хватил удар — Анжелика, возникшая из сумрака ночи, освещенная призрачным светом полной луны, в пастушеском плаще, простоволосая, босая, подавала ему какие-то знаки, словно приглашая следовать за собой в мрачные топи, которые этой зимой поглотили ее.

 — Прочь, Вальпургиева* нечисть! — закричал он и отпрянул от стола, с грохотом опрокинув стул.

[Violeta]

***

— Вы неисправимы, Анжелика, — Молин, который все-таки набрался смелости выйти с фонарем на улицу и убедиться, что она вовсе не бесплотный дух, поспешно увел девушку в конюшню, чтобы никто из домочадцев ее не увидел. — Я до сих пор не могу прийти в себя. Что за глупые шутки?

— Простите меня, господин Молин, — с искренним раскаянием в голосе проговорила Анжелика. — Я не подумала о том, что могу вас так напугать.

— Где вы пропадали все эти месяцы? Почему пришли сюда, ко мне, а не в Монтелу к отцу? Почему вообще уехали из Парижа? — он засыпал ее вопросами, а она только открывала рот, чтобы ответить, но не знала, с чего начать.

— Это долгая история… — наконец произнесла она. — Я расскажу вам все, только прошу, не перебивайте меня. Но сперва скажите, у вас действительно есть мой брачный контракт, который поручил вам составить пять лет назад граф Жоффрей де Пейрак?

Ошеломленный Молин только и смог, что утвердительно кивнуть, и тогда она начала рассказывать ему обо всем, что произошло с момента ее отъезда в Париж, умолчав только о ларце с ядом, настойчивом преследовании суперинтенданта финансов Фуке и Николя Мерло, ставшего волею случая разбойником с большой дороги.

В полной тишине, не прерываемая ни единым словом или жестом, она закончила свое повествование словами:

— Когда я очнулась в пещере Мелюзины, оказалось, что я провела там много дней в бреду и горячке. Колдунья думала, что я не выживу, но, как видите, жизнь в моем теле победила смерть, — Анжелика, все это время сидевшая, поджав под себя озябшие ноги, потерла основательно затекшее за время длинного рассказа колено, которое тут же отозвалось взрывом мурашек, заставив ее болезненно поморщиться.

— Кто же отнес вас к Мелюзине? Определенно, в таком состоянии вы не смогли бы добраться до нее самостоятельно, — внимательно посмотрел на нее Молин.

— Я ничего не помню с момента, как в меня выстрелили, — опустила ресницы Анжелика.

— Возможно, вас спас господин дю Плесси, он хорошо знает здешние места, — неторопливо начал свои рассуждения Молин. — Но с какой целью? Кроме того, ему незачем было инсценировать вашу смерть. Господин де Пейрак, коль скоро его арестовали, тоже не мог этого сделать. Может, это был кто-то из напавших на вас разбойников, в котором неожиданно проснулась совесть? — с нажимом произнес он, и Анжелике вдруг пришло в голову, что хитрому старому лису все известно о непростой судьбе конюха семейства де Сансе.

— Ах, я не знаю, господин Молин, — с оттенком раздражения произнесла она. — От колдуньи мне не удалось ничего добиться, потому будем считать, что меня спасли духи леса, — и Анжелика улыбнулась краешком рта.

— Ну, в вашем случае это самое разумное объяснение, — улыбнулся ей в ответ управляющий Плесси, — ведь вы — дитя фей. Так чего вы хотите от меня?

— Узнать о судьбе графа де Пейрака, — негромко, но твердо произнесла Анжелика, с мольбой взглянув на Молина.

— Все, что я знаю — это то, что сейчас он в Париже, в епископской тюрьме Фор-Л’Эвек. Обвинений против него выдвинуто столько, что хватило бы на десяток преступников. В том числе и ваше похищение, — он со значением взглянул на нее. — А, кроме того, колдовство, общение с Дьяволом, сношения с еретиками, обольщение, отравление, убийство… Его дело взял под личный контроль сам король, несмотря на свою скорую свадьбу с испанской инфантой, и, уверен, не сегодня завтра графа де Пейрака переведут в Бастилию, тем самым автоматически передавая дальнейшее разбирательство в парламентский суд Парижа, хотя вменяемая господину графу вина имеет самое непосредственное отношение к церкви. Это грозит ему большими неприятностями, поскольку всех этих жадных чиновников можно запросто подкупить, заставить подделать улики и вынести подсудимому нужный заказчику приговор, — Молин задумчиво почесал кончик носа. — Кто-то явно настроил его величество Людовика против мессира де Пейрака, а значит, у него есть враги куда более влиятельные, чем его супруга и тулузские церковники.

«Конечно, тут не обошлось без Николя Фуке!» — чуть не выкрикнула Анжелика, но удержалась. Рассказывать о ларце эконому Плесси она не собиралась.

— Это все неправда, господин Молин! — она порывисто схватила его за руку и судорожно стиснула. — Я знаю, что он невиновен, и мы должны что-то сделать, чтобы вызволить его!

— Успокойтесь, мадемуазель де Сансе, — он мягко высвободился и легко коснулся ладонью ее волос, словно успокаивая. — В сложившейся ситуации ни вы, ни я ничем не можем ему помочь. И даже если вы сейчас восстанете из мертвых и скажете, что уехали с ним по доброй воле, это ничего не изменит.

— Что с ним сделают, какое наказание его ждет? — прошептала Анжелика.

— Вельможу его звания? — эконом пожевал губами. — Южные провинции крайне взрывоопасны и могут начать мятеж, если их правителю вынесут несправедливый приговор. Я слышал, что арест графа де Пейрака вызвал в Тулузе волнения. Прошел слух, будто в этом виноват архиепископ, и толпа, собравшаяся у его дворца, чуть не подняла настоящий бунт. А его величество, который еще не отошел от ужасов Фронды, не станет рисковать возможностью вызвать новое восстание в Аквитании и потому будет весьма осторожен в решениях. Думаю, дело господина де Пейрака скорее всего закончится конфискацией имущества и изгнанием из королевства.

— Вы даже не думаете о том, что ему могут вынести оправдательный приговор? — возмущенно воскликнула Анжелика.

— Полноте. Его супруга и ее многочисленная влиятельная родня не успокоятся, пока их жажда мести не будет удовлетворена, — покачал головой Молин. — Кроме того, не будем забывать о короле и его советниках…

— Но ведь кто-то должен ему помочь! Если я поеду в Париж с вашим контрактом и выступлю на суде, то все поймут, что у него не было причины травить свою жену и их ребенка, и что он не увозил меня силой, а я поехала с ним добровольно, сюда, к вам, чтобы забрать брачный договор, который подтвердил бы недействительность их с мадам де Пейрак союза.

— Бедное дитя, — с оттенком жалости посмотрел на нее Молин. — Этот контракт — бесполезная бумажка, поскольку на ней не стоит ни подписи мессира графа, ни вашего отца. Но допустим, его примут в качестве доказательства вашей невиновности, что оправдает ваш побег, но господину де Пейраку он никак не поможет. На основании этого документа максимум, чего он смог бы добиться от Церкви — раздельного проживания со своей супругой без права вступать в повторный брак. Потому обвинения в отравлении с него не снимут.

— Господи, что же тогда делать? — Анжелика, непроизвольно сжав кулаки, что есть силы вонзила ногти в ладони.

— Вернуться к отцу, рассказать ему все, как есть, а я подтвержу, что действительно несколько лет назад составлял ваш с графом де Пейраком брачный договор, и что с помощью него он ввел вас в заблуждение, чтобы увезти из Парижа… Отец простит вас, дитя, и все вернется на круги своя.

— Нет, — Анжелика покачала головой. — Я одна во всем виновата, ведь это именно я попросила его увезти меня из Парижа, и из-за меня мадам де Пейрак решилась столь подлым способом отомстить ему…

— Да, и в том, что он весьма продолжительное время вел самый скандальный образ жизни, возбуждая недовольство католической церкви, и в том, что открыто высказывал запрещенные идеи и принимал у себя во дворце в Тулузе ученых, преследуемых Инквизицией, тоже виноваты вы? — с легкой иронией в голосе произнес гугенот, как будто насмехаясь не только над Анжеликой, но и над верой, которую та исповедовала, не замечая, сколь уродливые формы принимает иногда католичество, взращивая в своих последователях узость мышления, догматизм и нетерпимость.

— На чьей вы стороне, господин Молин? — с вызовом взглянула на него Анжелика, разозленная его тоном.

— На своей, мадемуазель де Сансе, — весьма холодно ответил ей управляющий, почувствовав перемену в ее настроении. — Мы достаточно долго и успешно вели дела с господином де Пейраком, и я уверен, что большинство обвинений против него сфабрикованы, но также я не имею ни малейшего желания последовать вслед за ним в тюрьму, если вдруг каким-то образом обвинение прознает про нашу с ним связь. Потому настоятельно советую вам вернуться к отцу и забыть обо всей этой истории.

Анжелика встала. Какая же она дура, что пришла сюда!

— Прощайте, господин Молин. Не говорите никому, что видели меня. Будем считать, что я лишь блуждающий болотный огонек, явившийся к вам ночью, а поутру растаявший, словно дым.

 — Как вам будет угодно, мадемуазель, — поклонился он. — Я могу быть вам еще чем-то полезен?

— Да, — она уже было направилась к дверям конюшни, но вернулась с полпути. — Отдайте мне тот брачный контракт…

***

Что же делать? Неужели действительно Жоффрей обречен? Медленно бредя по темному лесу обратно к жилищу Мелюзины, Анжелика и так, и эдак прокручивала в голове информацию, которую узнала от Молина, и с безнадежностью осознавала, что ничем не может помочь графу де Пейраку. Разве что возглавить восстание в Лангедоке… При этой мысли она даже тихонько рассмеялась — подумать только, какая глупость — бунт против короля! Это ничего не даст, кроме разорения провинции и сотен, а то и тысяч бессмысленных смертей, как было во время Фронды, а приговор Жоффрею вынесут еще более суровый, в назидание другим. Единственное серьезное оружие, которым Анжелика владела — это ларец с ядом и письмами заговорщиков. Но, передав его Николя Фуке в обмен на оправдательный приговор для графа де Пейрака, могла ли она быть уверена, что он действительно поможет ей, коль скоро господин сюринтендант сам и инициировал этот процесс? Или ларец нужно передать королю? Тогда, возможно, сюзерен примет во внимание, что лживые наветы на графа обрушились именно из-за его скандального содержимого. Да, это могло сработать. Но как ей увидеться с ним? Просто прийти в Лувр и попросить об аудиенции? Да она даже не сможет попасть туда! А ведь еще надо каким-то образом добраться до Парижа…

Полная луна изливала бледное сияние, когда в провале между деревьями неожиданно блеснули крыши из розовой черепицы и изящные колоколенки. Под ногами у Анжелики возникло резное серебряное здание Ньельского аббатства.

У нее перехватило дыхание от восторга: какое чудо! Святая обитель раскинулась перед ней, безмятежная, укрывая в своих стенах молитвенный шепот монахов. В памяти Анжелики всплыла ночь, которую она ребенком провела в аббатстве, вспомнился брат Жан, спасший ее от приставаний монаха Фомы. Он привел ее тогда в свою келью, где она была в безопасности, и глядел на нее со светлой нежностью: «Вас зовут Анжеликой… Анжелика, Дочь Ангелов!»… Очарование той таинственной ночи согрело теплом ее душу, она перекрестилась и вдруг замерла, озаренная неожиданной идеей. Ведь мадам де Марильяк, тетушка Жоффрея, близко знакома с Венсаном де Полем, истинной совестью королевства! Человеком, имеющим огромное влияние на короля, королеву и всю августейшую семью, который, несомненно, сможет не только помочь ей увидеться с молодым монархом, но и изменить его мнение в отношении графа де Пейрака. Анжелика чуть не захлопала в ладоши от радости, такое облегчение она испытала. Ей нужно срочно ехать в Париж, к старой даме — она, конечно же, не откажет Анжелике в просьбе устроить ей встречу с господином де Полем, тем более, что она так любит Жоффрея, словно приходится ему родной матерью.

Вихрем влетев в пещеру колдуньи, она растолкала спящую старуху.

— Николя приносил сюда мои вещи? Ну же, просыпайся! Моя дорожная сумка, она здесь?

Мелюзина со стоном приоткрыла глаза.

— Чего ты так кричишь? До утра, что ли, не могла подождать, неугомонная? — она приподнялась со своего тюфяка. — Приносил парень твой сумку, да так давно, что я уже и не помню, куда ее задевала… Сколько времени прошло… — Анжелика чуть не взвыла от нетерпения. — А, за мешок с мукой я ее засунула. Иди, посмотри в углу.

Девушка кинулась в указанном Мелюзиной направлении, долго рылась в сваленных в кучу мешках, наполненных мукой, крупами, травами, и наконец радостно вскрикнула, найдя то, что искала.

Дождавшись, когда старуха снова с ворчанием уляжется, она открыла сумку и начала быстро вытаскивать из нее вещи — запасное платье, косынку, несколько пар чулок, плотную шаль… Достав все, Анжелика, прислушавшись к громкому сопению ворожеи, стала ногтями распарывать едва приметный шов на дне сумки.

— Слава богу, она здесь! — маленькая шкатулка, которую передал ей граф в Венсенской часовне, была на месте. А значит, у нее теперь были средства, чтобы добраться до Парижа и помочь Жоффрею!

__________________

*Во многих странах на территории Европы с дохристианских времён широко отмечается праздник в ночь на 1 мая, получивший название Вальпургиева ночь. Праздник знаменует собой приход весны и посвящён плодородию.

Французские празднования 1 Мая посвящены Деве Марии. В её честь проводят фестивали, в которых принимают участие юные девушки. Есть у французов и ещё одна интересная традиция — ранним утром 1 мая выпивать стакан парного молока. Для того, кто соблюдает этот обычай, считается, что весь год сложится удачно.

[Violeta]

Глава 54. Анжелика. Венсан де Поль.

Не дожидаясь рассвета, Анжелика наскоро переоделась и тщательно упрятала волосы под косынку, для надежности прикрыв голову еще и шалью. Взяв старые сабо Мелюзины, она, крадучись, подошла к тюфяку колдуньи и положила рядом с ней роскошное жемчужное ожерелье. Восхитительные молочно-белые, отливающие всеми цветами радуги бусины, скрепленные изящной застежкой из серебра, на удивление удачно гармонировали с седыми волосами Мелюзины, превращая ее из лесной ворожеи в королеву в изгнании.

Задержавшись на мгновение, Анжелика изучающим взглядом прошлась по лицу спящей старухи с плотно закрытыми глазами и горькими складками, залегшими в уголках иссохших губ. Откуда появлялись лесные колдуньи? Какой горестный или проклятый путь приводил их в одни и те же места, почему они заключали союз с луной, летучими мышами и тайными зельями? Откуда они черпали свои опасные знания, и откуда у них бралось милосердие помогать тем, кто их ненавидит и боится?

— Спасибо тебе за все, — шепнула Анжелика и, подхватив свои вещи, вышла из пещеры. Она не увидела, как Мелюзина приподняла голову, следя за ней взглядом, а потом начертала в воздухе какой-то знак, словно благословляя на прощание.

***

Анжелика пробирались по гребню утеса, чтобы выйти на болота. У неё оставалось мало времени, поскольку не было никаких сомнений в том, что, едва рассветет, Николя заявится к ней и, обнаружив, что она сбежала, тут же отправится на ее поиски. Был только один человек, который мог помочь ей улизнуть, и именно к нему она сейчас и направлялась. Её не пугал наполненный звуками ночи лес, она не боялась неожиданной встречи с дикими животными, хотя знала, что здесь обитают волки, кабаны, и, если верить молве, даже медведи. Лес пугал ее меньше, чем общество людей, которые были способны на куда более изощренные злодеяния, чем звери, подтверждением чему служил ей ларец, который несколько часов назад она забрала из башенки замка Плесси. Не без труда Анжелика залезла на карниз второго этажа, путаясь в длинном платье и обливаясь холодным потом при одной мысли о том, что в любую минуту может сорваться вниз. Но все обошлось. Сунув руку в узкую бойницу башенки, она с облегчением нащупала там прямоугольные грани сандалового ларца. Хвала небесам! Анжелика осторожно спустилась вниз и, отойдя от замка на приличное расстояние, остановилась и, после долгих стараний, смогла, наконец, откинуть крышку, пружина задвижки которой за долгие годы совсем заржавела. На пожелтевших от времени листках она увидела ампулу с ядом цвета изумруда, предназначенную для кардинала и королевских отпрысков…

Когда она вышла из леса, ее ноги погрузились во влажный губчатый мох. Начались болота, по цвету напоминающие бескрайние луга. Ей захотелось пробежаться между деревьев по этой гладкой зелёной равнине, но большие плоскодонки, привязанные к берегу, давали ей ясно понять, что там — вода. Слева показалась мельница, приземистая, с ощеренным колесом над спящей, усеянной кувшинками водой. Шлепая по мелкой воде, Анжелика направилась к ней. Дверь была открыта, и она остановилась на пороге. Молодой мельник, не обратив ровно никакого внимания на возникшую из ниоткуда гостью, с угрюмым выражением лица при тусклом свете свечи пересчитывал монеты.

Анжелика обвела взглядом простое убранство комнаты, где все было покрыто тончайшим слоем муки. Везде громоздились мешки, пахло зерном. Она улыбнулась, заметив, что здесь ничего не изменилось за то время, что они не виделись, и негромко произнесла:

— Здравствуй, Валентин, это я.

Когда Анжелика его окликнула, он поднялся со своего места, оттолкнувшись широкими ладонями от стола, и пристально посмотрел на нее. В его грубом лице вдруг проступили черты того упрямого мальчишки, что когда-то толкал лодку, спеша отвезти «молодую госпожу де Сансе» в ее болотное убежище и уберечь от ревнивых посягательств пастуха Николя, оравшего с берега: «Анжелика! Анжелика!..» Пастух бегал по лугам со своим посохом, собаки и овцы трусили за ним, Анжелика и Валентин, спрятавшись в тростнике, тихо фыркали, а затем отплывали подальше, куда эти крики уже не доносились, приглушенные ветвями ольхи, вязов, ясеней, ив и высоких тополей. Вот и сегодня она пришла к нему, желая избавиться от докучливого внимания бывшего друга детства, чей необдуманный поступок едва не лишил ее жизни.

Валентин не задал ей ни одного вопроса. Казалось, не было ничего естественнее того, что Анжелика заявилась сегодня к нему, хотя он точно знал, что она уже несколько месяцев, как мертва. И ее просьба перевезти ее через болота тоже нисколько его не смутила — кто знает, что на уме у фей. Лучше их не злить и в точности исполнять все, о чем они просят. Потому он, согласно кивнув в ответ на ее просьбу, направился к привязанной около воды лодке.

Робкие лучи восходящего солнца очерчивали темный силуэт Валентина, стоявшего с шестом на корме, и он казался Анжелике таким же призрачным, как и ветви вязов, склоненные над водной дорожкой. От влажного тумана пощипывало в горле. Этот туман от воды поднимался все выше, доходя ей до подбородка, и в нем, будто в молоке, тонули очертания деревьев с утопленными в болоте корнями. Иногда лодку царапали ветки, и Анжелика в страхе вздрагивала.

Наконец, чтобы нарушить гнетущее молчание, она заговорила:

— Помнишь, Валентин, ты был уже хозяином на болотах, когда возил меня ловить рыбу.

— Ну да, — буркнул он, не оборачиваясь.

— А сохранилась ли та хижина, где мы варили уху? — Анжелика не оставляла попыток разговорить его.

— Она на месте.

Анжелика чуть помолчала, а потом снова продолжила — тишина пугала ее:

— Я помню, как однажды упала в воду, а ты меня выловил, всю в водорослях, — она прыснула, вспоминая тот нелепый вид, в котором появилась в Монтелу. — Дома меня наказали и строго-настрого запретили показываться на болотах, а вскоре отослали в монастырь. Больше мы с тобой не виделись.

— Нет, был еще один раз: на свадьбе дочери папаши Солье, — внезапно подал голос мельник.

— Ах, да! — она улыбнулась. — Ты тогда еще вырядился в новый костюм и стоял столбом, не осмеливаясь танцевать.

Неожиданно ей припомнился сеновал, где она заснула, устав от фарандолы, куда потом вслед за ней проскользнул Валентин. Он был первым, кто рассмотрел в ней едва зарождающуюся женственность и осмелился поцеловать. Прикосновение его влажных губ было тогда так неприятно ей, что она его оттолкнула. Не ко времени возникшее воспоминание смутило Анжелику, и она умолкла.

— А потом, — произнес медлительный голос мельника, словно он следил за бегом ее мысли, — потом я заболел. Отец сказал: «Будешь знать, как трогать фею!» Он повез меня в церковь Милосердной Божьей Матери, чтобы изгнать бесов.

— Из-за меня? — удивленно встрепенулась Анжелика.

— А что, разве неправда? Ведь ты — фея.

Анжелика не сказала ни да, ни нет. Она было развеселилась от его слов, но Валентин угрюмо продолжал:

— Я выздоровел, но это тянулось долго - от такой болезни быстро не оправишься, ведь она не в тело целит, а в душу. Начинаешь сохнуть. Потому, может, душа и остается больной… Ты ведь за этим пришла, чтобы снова забрать мою душу? — он в упор посмотрел на нее.

Анжелика испуганно помотала головой. У него был взгляд сумасшедшего.

Валентин облегченно выдохнул и отвернулся. Шелковистый шелест водорослей заполнил пронзительную тишину, вдруг прерванную тонким жабьим криком, а терпкий запах мяты возвестил о приближении берега.

— Уже подъезжаем. Тут недалеко, — подал голос мельник.

Скоро лодка врезалась носом в прибрежный песок. Анжелика, не дожидаясь, когда Валентин ей поможет, выпрыгнула за борт, погрузившись почти по колено в воду.

— Прощай, — протянула она ему руку, обернувшись, но он в ужасе отпрянул от нее.

— Нет, больше ты меня не заманишь в свои сети. Бог да защитит меня от твоих чар, — и он поспешно оттолкнулся шестом от берега.

***

Анжелика шла уже не меньше двух часов и смертельно устала. Ноги ее подкашивались, на висках от слабости выступили капли пота. Когда она окончательно выбилась из сил, ее нагнала двуколка. Обрадовавшись такому неожиданному подарку судьбы, Анжелика попросила кучера подвезти ее. Он сказал, что следует в Фонтене-ле-Конт, и она без промедления согласилась ехать с ним.

Когда они прибыли в город, узкие улочки оглушили ее невероятным гомоном. Как же давно она не видела столько людей в одном месте! Жители сновали туда-сюда, занятые повседневными заботами, с удовольствием вдыхая свежий весенний воздух и весело переговариваясь на пороге своих домов. Ее любезный попутчик высадил Анжелику неподалеку от Ратуши, несколько раз настойчиво намекая на продолжение знакомства, но она с улыбкой отказалась, и он, огорченно поцокав языком, уехал.

Анжелика осмотрелась. На черепичных крышах приземистых, плотно прижатых друг к другу домов играло солнце, делая их почти белыми, а колокольня церкви Нотр-Дам, устремленная ввысь, казалась и вовсе прозрачной, словно нарисованной акварелью на пронзительной небесной лазури. Её внимание привлек постоялый двор, расположенный на улочке, вплотную примыкающей к Ратуше, где, Анжелика надеялась, ей удастся найти кого-нибудь, кто сможет отвезти ее в Париж, не задавая лишних вопросов. Но, едва ступив на порог этого гостеприимного заведения, она буквально нос к носу столкнулась с Терезой Дюпарк, чью туго перетянутую корсетом талию обнимал какой-то богато одетый молодчик. На счастье девушки, край накинутой на голову шали надежно скрывал её лицо, и ветреная актриса, млеющая от любезностей случайного кавалера, её не узнала. Устроившись в самом дальнем углу обеденного зала, Анжелика поискала глазами остальных членов труппы и обнаружила их удобно расположившимися у камина с глиняными кружками в руках, наполненными, несмотря на ранний час, подогретым вином, которое они черпали прямо из котелка, подвешенного над очагом. Она решила пока понаблюдать за ними, прежде чем обнаруживать свое присутствие.

— Вся эта история со «Смешными жеманницами» уже давно забылась, — разглагольствовал толстяк Гро-Рене, яростно жестикулируя, отчего вино из его кружки расплескивалось во все стороны, а отдельные брызги долетали даже до его благоверной, напрочь позабывшей, по-видимому, о его существовании, поскольку она позволяла своему собеседнику осыпать себя не только комплиментами, но и весьма смелыми ласками. — Да и мадам де Пейрак после ареста мужа вряд ли обратит внимание на наше возвращение в Париж, занятая гораздо более серьёзными вещами.

— Мы можем попробовать снова выступать в Пти-Бурбон, — поддержал его Лагранж, — если итальянцы будут не против. Или же можем поискать себе влиятельного покровителя, господина Фуке, например. Он, говорят, большой любитель искусств.

Анжелика вздрогнула, как и всегда, когда при ней произносили имя суперинтенданта. По ее спине пробежал холодок, словно сейчас он мог каким-то дьявольским образом появиться здесь и потребовать у нее ларец, глубоко запрятанный в ее дорожном мешке.

— Сейчас в Париже пусто, — задумчиво отозвался Мольер, крутя в ладонях наполненную доверху кружку с вином, из которой ещё не сделал ни глотка. — Все отправились в Сен-Жан-де-Люз на свадьбу короля с испанской принцессой. Возможно, и нам стоит поехать туда? Как вы считаете, друзья? — он обвел взглядом участников труппы.

— А что мы будем там представлять? — робко спросила Арманда, краснея до ушей от брошенного на неё пристального взгляда драматурга.

— Есть у меня одна вещица, как нельзя более подходящая к предстоящему бракосочетанию его величества, — Мольер выдержал небольшую паузу и, лукаво улыбнувшись, торжественно произнес: — «Сганарель, или Мнимый рогоносец»*! Как звучит, а? И какой глубокий смысл…

— Ну, кто бы сомневался, — закатила глаза Мадлен, мать Арманды. — Снова ты затеваешь скандал, Жан-Батист.

— И на этот раз останусь в выигрыше, помяни мое слово, — Мольер наконец сделал большой глоток из своей кружки. — Судьба благоволит смелым.

— Или безумцам, — проворчала Мадлен.

— Тогда она точно на нашей стороне! — с немалой долей театральности он приложил руку к сердцу, чем вызвал смех всей труппы.

Тереза Дюпарк, услышав о новом спектакле и предполагаемой поездке в Сен-Жан-де-Люз, тут же оттолкнула от себя своего опешившего от такой резкой смены настроения кавалера, уже было запустившего руки в манящие глубины ее декольте, и устремилась к остальной компании.

— А какую роль получу я? — пропела она, становясь прямо напротив Мольера и томно взмахивая длинными ресницами.

«Господи, она неисправима!», — рассмеялась про себя Анжелика, вспомнив, каким повышенным вниманием актриса окружала Жоффрея, желая во что бы то ни стало добиться его расположения, когда они останавливались в «Золотом шаре». Ради достижения своих целей она всегда была готова пустить в ход все отпущенное ей Богом обаяние и Сатаной — бесстыдство, что почти всегда приносило ей успех. Так вышло и на этот раз.

— Несомненно, главную, моя дорогая, — отвесил ей дурашливый поклон драматург, отчего она вспыхнула от удовольствия, не без ехидства покосившись на помрачневшую Арманду. — Кому, как не тебе, играть красавицу, из-за которой начнутся все последующие неприятности… Единственная проблема, — он обхватил основательно заросший подбородок ладонью, — у нас нет декоратора. Гонтран, увы, так некстати оставивший нас ради сомнительных секретов итальянских живописцев, готов был работать бесплатно, предпочитая приобретение бесценного опыта презренному металлу, и второго такого идеалиста нам не сыскать, даже если мы перевернем вверх дном всю провинцию. А без приличного реквизита и декораций нам придется демонстрировать нашу пьесу в лучшем случае на фоне позорных столбов, украшающих любую центральную площадь каждого уважающего себя города.

При упоминании о брате Анжелика почувствовала, как у нее быстрее заколотилось сердце в груди. Как же некстати он покинул труппу! Сейчас его помощь стала бы для нее просто спасением.

— А те деньги, которые подарил нам господин де Пейрак в «Серебряной башне», разве они уже подошли к концу? — Тереза Дюпарк хитро прищурилась. — Я помню, что кошель, который он передал вам, был весьма увесистым.

— Маркиза, детка, — поморщился Мольер, — к чему эти расспросы? Стоит ли говорить о деньгах так громко, когда вокруг столько нескромных и жадных до чужого добра ушей? — он встал со стула и, схватившись за голову, простонал: — Нелегкий, ах, право, нелегкий труд хранить большие деньги! Деньги, деньги мои бедные, голубчики родные, друзья бесценные, все так и норовят вас у меня выудить!..**

— Что будете заказывать? — от резкого голоса трактирной служанки, раздавшегося у неё прямо над ухом, Анжелика, полностью захваченная беседой актеров, едва не подпрыгнула на месте.

— Молоко и хлеб, — с трудом выдавила она из себя, и подавальщица, недовольно хмыкнув, удалилась.

Что ж, подумала девушка, коль скоро труппа господина Мольера не собирается возвращаться в Париж, то и ей не стоит напоминать им о себе. Достаточно того, что они подвергали себя опасности, помогая им с Жоффреем бежать из столицы. Так что придется ей, видимо, искать себе других сопровождающих.

***

Позавтракав, Анжелика вышла из таверны и стала оглядывать повозки, которых ранним утром на площади было в избытке. Вдруг до нее донеслись взрывы хохота. Заинтересовавшись, она приблизилась к дышащей на ладан телеге, влекомой столь же убогой клячей. Кучер, беззубый старик, смеялся так, что не мог говорить. Три красные потные толстухи вторили ему. Изодранный полотняный верх повозки был откинут и под ним, словно крольчата, копошились на вонючей соломе младенцы.

— Бог в помощь, добрые люди, — обратилась к ним Анжелика. — Какие хорошенькие! - указала она на малышей. — Куда вы их везете?

— Мы — кормилицы приюта Фонтене, что при канцелярии Дома Призрения. Нам велено перевезти этих младенцев в Пуатье, а то их опять набралось слишком много, — словоохотливо отозвалась одна из женщин. — Хотим проехать через Партене, потому как нам сказали, что на пути в Ньор неспокойно, разбойники балуют. Вот потому мы, бедные женщины, испугались этих пакостников и решили сделать крюк по спокойной дороге…

— О, — воскликнула Анжелика, мгновенно осознавшая свою удачу, — а я хочу поехать в Пуатье к сестре, она там учится в пансионе при монастыре урсулинок, да боюсь, как бы кто не обидел… — она застенчиво потупилась. — А вы, я вижу, дамы приличные, и кучер ваш такой надежный мужчина, — старик на облучке приосанился. — Возьмите меня с собой, а я помогу вам присмотреть за этими крошками, — и она улыбнулась так обворожительно, как только могла.

Женщины в телеге переглянулись.

— А почему бы и нет, полезай, — одна из толстух подвинулась, освобождая ей место. — Твоя помощь пригодится. У тех, кто посылает нас троих с двумя дюжинами сосунков, нет ни на грош понятия. Добрую половину из них приходится кормить «баюкой», — она указала на кружку с размоченным в вине хлебом. — Тут уж не диво, ежели многим до места не доехать. Вон, один уже помирает, — женщина ткнула ей под нос крохотного тощего младенца, обкрученного дырявой красной тряпкой. — Как доберемся до ближайшей деревни, отдам его кюре, пускай похоронит.

Анжелика, сама не зная почему, протянула вперед руки и взяла еле сопящего носиком младенца. Его личико было почти восковым, а под глазами залегли фиолетовые тени. Темные волосики свалялись, и он был похож на птенца, выброшенного из гнезда. Перед Анжеликой вдруг встала страшная картина того дня, когда маленького Жоффрея, полоснув саблей по лицу, выкинула в окно безжалостная рука солдата. Видение было настолько ярким, что она изо всех сил прижала к груди легкое, как перышко, тельце, которое чуть слышно захныкало.

— Подождите меня несколько минут, я сейчас! — и Анжелика, не выпуская ребенка из рук, кинулась к стоящей неподалеку торговке, чтобы купить у нее молока.

— Сердце какое жалостливое у девки, — протянула одна из кормилиц. — Дева Мария, не иначе.

— Или грехи замаливает, — хохотнула другая. — Такая красотка уж точно не к сестре в Пуатье едет.

— А нам какое дело? — вступил в разговор кучер. — Поможет с этим крольчатником, — он мотнул головой в сторону детишек, — и на том спасибо. Охота же вам ей кости мыть.

Кумушки согласно закивали, и когда Анжелика вернулась с полным кувшином теплого парного молока, помогли ей залезть внутрь.

***

До Парижа она добралась меньше, чем за неделю, продав в одной из лавок Пуатье кольцо из шкатулки графа де Пейрака, вырученной суммы за которое с лихвой хватило и на место в почтовой карете, и на питание на постоялых дворах. Малыша, которого она про себя стала называть Жоффреем, Анжелика, дав несколько мелких монет кормилицам, забрала себе. У нее сердце разрывалось, когда она видела, как бесцеремонно обращаются эти, неплохие, по своей сути, женщины, с порученными им брошенными младенцами. Двое действительно не доехали даже до Партене, и их оставили в деревеньке Секондиньи местному кюре, чтобы тот их похоронил. Еще один перестал дышать неподалеку от Шаландре. Младенец же, тихо посапывающий на руках у Анжелики, запеленатый в одну из ее запасных сорочек, накормленный молоком, даже немного порозовел от такого неслыханного ухода, и было очевидно, что если она будет продолжать присматривать за ним, то у него есть все шансы выжить.

Потому, когда они прибыли в Пуатье, Анжелика уже решила, что не оставит малыша в приюте, где его наверняка уморят.

— Клянусь, я буду хорошо о нем заботиться, — с жаром уверяла она женщин, которые, в конце концов, сдались ее настойчивым уговорам.

— Все равно не жилец, — махнула наконец одна из них, — скажем, что по пути умер вместе с теми тремя. А тебе-то он зачем?

Анжелика легко провела пальцем по щечке ребенка.

— Он напоминает мне… одного человека, — с нежностью произнесла она. — И я не хочу, чтобы он умер, — тихо добавила она. — Я выхожу его.

— Поклянись на распятии, что позаботишься о младенце, — потребовала одна из кумушек, протягивая Анжелике нательный крест.

Та крепко сжала его в руке и, глядя в глаза женщине, твердо сказала:

— Клянусь.

— Ну тогда иди с Богом, — напутствовала ее недоверчивая кормилица, — но только не забудь его окрестить.

— Конечно, обещаю, — и Анжелика, завернув ребенка в свою шаль, распрощалась с женщинами.

— Говорила же, что она грехи замаливает, — негромко проговорила одна из кормилиц, когда Анжелика скрылась из виду. — Вытравила нежеланное дитя или в приюте оставила, а теперь совесть ее заела.

— Ну, значит, повезло ребенку, — отозвался старик с облучка. — Лучше, чем за родным, будет за ним смотреть.

— Дай Бог, дай Бог, — перекрестилась женщина. — Чего стоим? Поехали дальше, а то до вечера не управимся с этой оравой, — и телега загрохотала по неровным камням мостовой.


***

Уже у крепостных стен Парижа Анжелика ощутила омерзительные запахи, исходящие из канав, переполненных отбросами, и скривилась — за несколько месяцев, проведенных вдали от большого города, на лоне природы, она отвыкла от этого непременного атрибута столицы.

В соответствии с королевскими эдиктами привратники должны были проверять документы у прибывающих, а чиновники — получать городскую ввозную пошлину, и лишь после этого разрешали проехать внутрь городских стен, но у Анжелики были деньги, а потому она легко решила этот вопрос одним звонким экю.

Карета остановилась на Королевской площади, окруженной трёхэтажными домами из красного кирпича с белыми каменными бордюрами и островерхими серыми крышами, крытые скаты которых были прорезаны слуховыми оконцами, а кое-где украшены изящными башенками с часами и колоколом. Два здания выделялись особо — с арочной галереей внизу и скрытыми садами позади, увенчанные высокими мансардными крышами — то были павильоны короля и королевы, глядящие друг на друга. Выйдя из экипажа, Анжелика вздрогнула — неподалеку от площади высилось массивное и грозное здание с бойницами и пушками, обращёнными в сторону города — Бастилия. Господи Боже, только бы она успела поговорить с господином Венсаном до того, как Жоффрея решат отправить сюда! Анжелике почему-то казалось, что если он попадет в эти ужасные застенки мрачного средневекового замка-тюрьмы, то уже никогда не сможет их покинуть. Потому она, покрепче прижав к себе ребенка, быстро зашагала в сторону острова Сен-Луи, чтобы оттуда по мосту Турнель попасть в Латинский квартал на улицу де Фосс-Сен-Виктор, где жила Луиза де Марильяк со своими дочерьми милосердия.

Увидев на пороге молодую, опрятно одетую женщину с младенцем на руках, старая дама приветливо улыбнулась.

— Входи, дитя мое, в этом доме ты найдешь приют и помощь. Сегодня ты переночуешь здесь, а завтра утром мы отправим тебя в Сен-Лазар, где вас с ребенком обеспечат пищей, жильем и работой…

Анжелика откинула с лица шаль, и мадам де Марильяк резко замолчала, а глаза ее расширились от удивления.

— Как… как это возможно? — пробормотала она, непроизвольно протягивая вперед руку, чтобы коснуться девушки.

Та сжала дрожащие пальцы старой дамы в своей теплой ладони, словно подтверждая, что она не призрак, и улыбнулась:

— Да, это я, мадам, не бойтесь, я действительно жива.

— Но говорили, что вас убили разбойники, — все никак не могла успокоиться та.

— Меня выходила живущая на болотах знахарка, — Анжелика решила не распространяться о той роли, которую сыграл в ее спасении друг детства, ставший бандитом. — Я сама узнала о том, что все считают меня мертвой, чуть больше недели назад.

— Но тогда о вашем чудесном воскрешении нужно известить ваших родственников, друзей, — засуетилась тетушка Жоффрея.

— Нет, нет, — с испугом в голосе проговорила Анжелика. — Не стоит. У меня есть свои причины на то, чтобы продолжать сохранять мое спасение в тайне. Потому я пришла сюда, к вам, чтобы просить убежища, — зеленые глаза умоляюще взглянули на хозяйку дома.

Та заколебалась.

— Я объясню вам все позже, — быстро проговорила Анжелика, — только дайте мне перепеленать и покормить ребенка.

— Конечно, — наконец сдалась госпожа де Марильяк. — Я поселю вас в той же комнате, в которой вы жили в прошлый раз. И пришлю к вам одну из своих девушек.

— Я буду вам очень признательна, — с облегчением выдохнула Анжелика.

— Это… — старая дама все-таки решилась задать свой вопрос. — Это ребенок Жоффрея? — указала она на младенца, который, проснувшись, залился плачем.

— Нет, — покачала головой Анжелика, на мгновение почувствовав сожаление, что ребенок не его. — Но я на кресте поклялась ухаживать за ним.

— Искупление… — еле слышно проговорила женщина. — Что ж, это имеет смысл, особенно в сложившейся ситуации. Быть может, это доброе дело зачтется вам… Идемте, я устрою вас наверху.

***

— Обратиться к господину Венсану де Полю — это очень хорошая идея, — возбужденно проговорила мадам де Марильяк, когда через некоторое время они встретились в гостиной, и Анжелика рассказала ей обо всем, что случилось с ней после их с графом де Пейраком поспешного отъезда из Парижа. — Но как вы представитесь ему? Святой отец весьма строг в вопросах нравственности, — вдруг смущенно посмотрела на нее старая дама.

— О, мне совершенно все равно, что он подумает о моей нравственности! — рассмеялась Анжелика, вспомнив как господин де Поль застал ее с молодым пажом на кафедре собора Нотр-Дам-ла-Гранд в Пуату.

Похоже, мало что изменилось со времени их последней встречи — она все такая же легкомысленная, какой была восемь лет назад. «Не следует так просто относиться к такому сокровищу, как девственность, ее нужно хранить до замужества», — наставительно говорил он ей тогда, но знал ли он, что есть куда большая ценность — сила взаимной любви?

— Он должен понять, какое светлое чувство связывает нас с Жоффреем, как это поняли вы, мадам де Марильяк, — уверенно проговорила Анжелика. — И что значат людские законы для тех, чьи сердца соединил сам Господь Бог?

— Будем надеяться, что и Господь, и его служитель будет снисходительны к вам, дитя мое, — перекрестилась хозяйка дома. — И помогут моему бедному мальчику, — на ее глазах блеснули слезы.

***

Утром, надев такое же серое крестьянское платье, опоясанное холщовым передником, какое носили все дочери милосердия, и длинный плащ из грубого сукна с широким капюшоном вместо традиционного корнета, чтобы скрыть лицо, Анжелика, подхватив малыша, отправилась вместе с мадам де Марильяк в Сен-Лазар.

— Оставьте его дома, мои девушки за ним присмотрят, — попробовала отговорить ее старая дама, но Анжелика отказалась.

— Я хочу окрестить крошку, — проговорила она, укладывая в свою дорожную сумку рожок для младенца и пару пеленок, найденных в сундуках хозяйки дома. Путь им предстоял неблизкий.

Монастырь Сен-Лазар лежал на пути из Парижа в Сен-Дени, и в его стенах больные и раненые, брошенные дети, обездоленные всех категорий находили убежище, помощь и пищу.

— Сен-Лазар стал чем-то вроде Ноева ковчега, куда допускаются и кормятся все виды живых существ, больших и малых, — произнесла Луиза де Марильяк, входя в ворота обители.

Несомненно, это был самый большой монастырь, который Анжелика когда-либо видела. На огромной территории находились и госпиталь, и исправительный дом, и приют для детей, и семинария, и, собственно, само духовное прибежище для последователей Венсана де Поля. Святого отца они нашли на кухне госпиталя, где он, засучив рукава потрепанной рясы, давил в ступке листья алоэ, перетирая их в зеленую однородную кашицу.

Анжелика, почтительно его поприветствовав, заинтересованно произнесла:

— Вы готовите какое-то лекарство, господин Венсан?

— Да, — не отвлекаясь от работы, ответил отец де Поль. — Многие страждущие в этих стенах страдают от чахоточной скорби, и мой долг — облегчить их мучения.

— Если смешать сок алоэ с медом и салом, то его полезные свойства увеличатся в несколько раз, — проговорила Анжелика и тут же смутилась, увидев удивленные взгляды святого отца и мадам де Марильяк, устремленные на нее.

— Я выросла в деревне, там приходится разбираться в подобных вещах, — пробормотала она, опуская глаза и кляня себя за длинный язык. — Услуги лекаря стоят дорого…

— Какие еще рецепты вы знаете, дитя мое? — мягко осведомился Венсан де Поль.

— С алоэ? — переспросила Анжелика. — У него много свойств — можно применять и как слабительное, и как средство от мигреней, и для очищения ран… Его листьями можно лечить бельма и нарывы.

— А свойства других трав вам известны? — в глазах мужчины зажегся неподдельный интерес.

— Бутоны пиона хорошо помогают от бессонницы, — начала медленно перечислять Анжелика, вспоминая все, чему учила ее старая Мелюзина, — вербена исцеляет болезни зубов, а также облегчает головные боли, — продолжила она смелее, умолчав, впрочем, о том, что ее используют еще в качестве приворотного зелья и для снятия порчи. — Отвар бессмертника незаменим при болях в желудке, крапива — при кровотечениях, а цветки ноготков помогают от спазмов…

— Все, все! — прервал ее святой отец. — Я вижу, вы действительно разбираетесь в травах. Это очень полезный навык, если использовать его с пользой для больных, а не во вред, — он пристально посмотрел на Анжелику, которая тут же поняла, что он имеет в виду и внутренне похолодела. Еще не хватало, чтобы ее приняли за знахарку! Это могло обернуться очень большими неприятностями и повредить тому делу, ради которого она пришла сюда.

— О, мои знания весьма скудны, святой отец, и использовались только для излечения членов моей семьи, — поспешно проговорила она. — Моя мать держала небольшой огород с лекарственными травами, от нее я и научилась всему, — по мере того, как она говорила, лицо священника расслаблялось, и вот уже на нем заиграла легкая улыбка.

— В госпитале ваша помощь была бы неоценима, — произнес он, и Анжелика мысленно возликовала. — Не правда ли, госпожа де Марильяк? — обратился он к ее спутнице, и старая дама важно кивнула.

— Я согласна на любую работу! — воскликнула Анжелика. Она готова была сейчас сделать что угодно, только бы священник помог ей.

[Violeta]

— Вот и прекрасно! — отозвался Венсан де Поль. — Когда сюда придет наш аптекарь, то он тут же введет вас в курс дела. А сестра Луиза объяснит вам ваши обязанности в отношении больных нашего приюта, — он указал на ребенка, которого Анжелика держала на руках. — Это дитя не будет обременять вас в ваших заботах? О нем есть, кому позаботиться?

— О, как раз насчет него я и хотела с вами поговорить! Этот ребенок не мой, но я на кресте поклялась заботиться о нем, — повторила она то, что до этого говорила Луизе де Марильяк, — и его необходимо окрестить.

— Забота о ближнем — похвальная добродетель, — отозвался святой отец. — Идемте в часовню, я сам окрещу его.

— И… — Анжелика мгновение поколебалась, а потом добавила: — Примите мою исповедь, господин Венсан.

***

Поскольку в этот день отмечалось явление святого Михаила***, младенца нарекли Мишелем.

— И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый Диаволом и Сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним, — произнес Венсан де Поль. — Пусть же это дитя обретет способность бороться со Злом во всех его проявлениях и неизменно побеждать в этой нелегкой битве, как и его небесный покровитель.

— Аминь, — перекрестилась Анжелика и приняла ребенка из рук священника. — Более подходящего имени для него нельзя было и придумать, святой отец.

— Архангел Михаил исцеляет мучеников во время пыток, поддерживает находящихся в изгнании, смягчает наказание для грешников в аду, помогает простым христианам. От своей паствы же он ожидает лишь сострадания по отношению к нуждающимся. Кто знает, кем станет наш маленький Мишель, когда вырастет? — господин Венсан мягко коснулся макушки мальчика.

— Благословленный вашей рукой? Несомненно, великим человеком, — уверенно произнесла Анжелика.

Оставив окрещенного младенца с Луизой де Марильяк, она прошла в боковой неф небольшой часовни и опустилась на колени перед исповедальней, за резной дверцей которой скрылся Венсан де Поль. Ей вспомнилась церковь Сен-Ландри и их необычное свидание с Жоффреем. Как же это было давно, словно в другой жизни. Жизни, что сулила им счастье и радость взаимной любви, жизни, надежду на которую у них так жестоко отняли, едва они успели ее обрести…

— Начинайте, дитя мое, — раздался голос священника.

— Вы, верно, не помните меня, но наша с вами встреча в Пуатье изменила мою жизнь…

Сколько длилась ее исповедь? Она потеряла счет времени, но, рассказав отцу Венсану все, Анжелика впервые за долгие месяцы вздохнула с облегчением, словно сняла огромный камень с души.

Святой отец долго молчал, а потом произнес:

— Я так понимаю, что это не только исповедь вашего запутавшегося сердца, но и просьба о помощи?

— Да, господин Венсан, — прошептала Анжелика. — Лишь вы один сможете помочь графу де Пейраку. Все, о чем я прошу вас — поговорить с королем и рассказать ему о том, что все обвинения против него сфабрикованы Николя Фуке из-за истории с ларцом, в которую я невольно ввязалась.

— Это очень сложная ситуация, — Венсан де Поль, казалось, полностью погрузился в свои мысли. — Я не знаю всех подробностей дела, но, думаю, смогу все выяснить завтра, и, возможно, мне даже позволят поговорить с самим господином де Пейраком. Что касается встречи с его величеством, то тут вам придется подождать — его нет в Париже и вернется он не раньше, чем через несколько месяцев. В самом скором времени должна состояться его свадьба с испанской инфантой Марией-Терезией, а это, как вы понимаете, событие чрезвычайной важности.

— За это время Жоффрея успеют перевезти в Бастилию и вынести ему смертный приговор! — в отчаянии воскликнула Анжелика, заламывая руки.

— О нет, столь важное дело потребует личного внимания короля, — успокаивающим тоном произнес святой отец. — Потому у нас с вами есть время выяснить, в чем обвиняют мессира графа и все ли обвинения соответствуют действительности. Уверяю вас, если дело останется в церковном суде, то у него есть все шансы получить справедливое решение. Я лично позабочусь об этом.

— Спасибо, спасибо вам, — Анжелика исступленно прижалась губами к пастырскому перстню вышедшего из исповедальни Венсана де Поля.

— Отпускаются тебе грехи твои, — он перекрестил обращенное к нему сияющее, полное признательности лицо девушки и ободряюще добавил: — Завтра я расскажу вам все, что мне удастся узнать.

***

Но ни завтра, ни через неделю преподобному отцу не удалось поговорить с заключенным. На все расспросы о нем начальник Фор-л’Эвека отмалчивался, словно Жоффрея де Пейрака и вовсе не было в стенах его тюрьмы. Это навело господина де Поля на определенные мысли, которыми он поделился с Анжеликой.

— Его держат в такой строгости либо для того, чтобы он никому не открыл тайну, о которой вы мне поведали, либо для того, чтобы уморить в тюремных застенках. Или же рассчитывают на то, что о нем просто забудут…

— Но ведь его должны судить? — в ужасе прошептала девушка, которая уже и сама не понимала, какой исход ее пугает больше — процесс над Жоффреем или же его полное забвение.

— Насколько мне удалось узнать, супруга господина де Пейрака настроена очень решительно и хочет довести дело до победного конца. Но, поскольку и его величество, и его высокопреосвященство сейчас заняты подготовкой свадьбы в Сен-Жен-де-Люзе, то ей придется так же, как и нам с вами, ждать момента их возвращения в Париж, чтобы получить аудиенцию. Не беспокойтесь, дочь моя, как только это произойдет, я сделаю все от меня зависящее, чтобы его величество Людовик узнал об истинной подоплеке дела графа де Пейрака.

***

Анжелика с головой погрузилась в жизнь Сен-Лазара. Ей хотелось занять каждую секунду своего времени, чтобы не сойти с ума от тягостного ожидания возвращения короля в Париж и тревожных мыслей о Жоффрее. Видя ее усердие, монастырский аптекарь со временем переложил на нее большую часть своих обязанностей, потому, бывало, она по целому дню не успевала даже присесть, не говоря уже о том, чтобы в полной мере позаботиться о малыше, которого она забрала у кормилиц в Фонтене-ле-Конт. Потому, скрепя сердце, она стала оставлять его днем монахиням, которые ухаживали за брошенными детьми в приюте для подкидышей, который Венсан де Поль распорядился построить неподалеку от монастыря. В свое время ему пришлось выдержать нешуточную борьбу с членами образованной им же конгрегации, которые недоумевали, зачем преподобному отцу вздумалось взваливать на себя такой тяжелый и неблагодарный труд, как забота о детях, не представляющих никакой пользы для общества, но требующих огромных расходов, на что он неизменно отвечал: «А не может ли быть так, что кто-то из них станет великим человеком или святым? Рем и Ромул были брошенными детьми, Моисей был найденышем».

Боясь, что ее могут узнать, Анжелика не выходила за стены Сен-Лазара, как другие дочери милосердия, которые ежедневно отправлялись в больницы и тюрьмы, чтобы ухаживать там за больными и утешать словом Божьим страждущих. Их сопровождали обычно монахи ордена лазаристов, проживающие здесь же, на территории монастыря. Один из них, отец Антуан, привлек особое внимание Анжелики своей беззаветной преданностью идеям милосердия и какой-то неземной добротой, которая проявлялась в каждом его жесте и взгляде. Их знакомство началось с того, что он, без всяких просьб с ее стороны, подхватил тяжеленную корзину, наполненную разнообразными травами, которые она собирала в аптекарском огороде монастыря, и помог донести ее до кухни, где Анжелика собиралась варить свои целебные отвары.

— Благодарю вас, святой отец, — проговорила она, когда монах, поставив корзину на стол, собрался уходить.

— Право, сестра, разве такой пустяк стоит благодарности? — улыбнулся он ей в ответ какой-то по-детски обезоруживающей улыбкой. — И разве не присланы мы в этот мир с единственной целью — приносить пользу по мере своих сил?

С этого дня она стала невольно наблюдать за ним — как он участливо беседует с больными, как напутствует монахинь перед их ежедневными трудами или играет с мальчишками из приюта в монастырском саду. Для каждого у него находилось доброе слово и ласковый взгляд, и неудивительно, что эти обездоленные с рождения дети видели в нем не только духовного пастыря, но и отца, которого у них никогда не было.

Ее заботы о Мишеле также не остались им незамеченными.

— У вас доброе сердце, сестра, — как-то сказал он Анжелике, когда она, взяв на руки уже изрядно подросшего мальчугана, собиралась идти спать в свою комнату, выделенную ей монахинями обители.

Она пожала плечами и нежно коснулась губами лобика вовсю улыбающегося ей беззубой улыбкой младенца.

— Этот малыш напоминает мне человека, которого я люблю и за судьбу которого беспокоюсь, — ответила Анжелика. — Потому я не могу сказать, что руководствуюсь в своем отношении к нему только лишь состраданием.

— И тем не менее, дарить любовь ближнему, ничего не требуя взамен — высшее проявление христианской добродетели. Ведь сказано в Писании: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

— Иногда испытания, ожидающие нас на дороге любви, становятся непереносимыми, — с горечью в голосе произнесла Анжелика и исступленно прижала ребенка к своей груди.

— Ваше сердце кровоточит, сестра, — проницательно заметил отец Антуан. — Но не стоит отчаиваться — Бог посылает нам испытания, чтобы мы, преодолевая их, укреплялись в нашей вере и постигали Его замысел.

— Я не отчаиваюсь, святой отец, — проговорила она, — я, вопреки всему, надеюсь на лучшее…

***

— Сегодня у меня много дел в тюрьме Фор-л’Эвек, сестра, — неожиданно обратился к ней отец Антуан в один из жарких августовских дней, когда липкий изнуряющий зной заставил всех обитателей монастыря оставить свои дела на улице до момента, когда повеет блаженной вечерней прохладой.

Анжелика, убаюкивающая на руках маленького Мишеля, которого тоже разморило от невыносимой жары, вопросительно взглянула на монаха.

— Мне нужно принять исповеди у нескольких осужденных и приободрить одну женщину, измученную пытками. Она гугенотка, и я не знаю, будет ли она расположена беседовать с католическим священником-мужчиной, несмотря на свое тяжелое моральное положение. Потому я прошу вас пойти со мной. Мне кажется, что вы сможете найти слова, чтобы утешить ее и подготовить к последующим испытаниям.

— Но… я не знаю, — Анжелика, только сейчас осознавшая, что сможет попасть туда, где держат в заточении Жоффрея, вдруг вскочила на ноги, не обращая внимания на недовольно завопившего ребенка. — Я попробую…

— Вот и славно, — кивнул ей монах. — Собирайтесь, я жду вас у ворот монастыря.

***

Вонь немытых тел, нечистот, крови, спертого воздуха удушающей волной нахлынула на Анжелику, и ее едва не вырвало на гнилую солому, устилающую каменный пол тюрьмы. Она с ужасом озиралась вокруг, не представляя, как в таких кошмарных условиях можно сохранить человеческий облик и не сойти с ума. Заключенные, оборванные, со всклокоченными волосами, забитые в камеры, как сельди в бочку, тянули к ней из-за решеток свои грязные, скрюченные руки. Она испуганно ухватилась за рукав сутаны отца Антуана.


— Мужайтесь, сестра, — услышала она его полный участия голос. — Мы здесь, чтобы исполнить свой долг, а они — чтобы искупить свои грехи, пусть даже иногда наказание за них несоизмеримо выше тех проступков, что они совершили.

— Но это же бесчеловечно — содержать их здесь, словно скот, — возмутилась Анжелика. — Они же люди, в каких бы преступлениях их не обвиняли!

— Вот и напомните об этом той несчастной, к которой мы направляемся. Возможно, после всех перенесенных ею страданий она уже позабыла о том, что она такое же дитя Божие, как и все остальные, и заслуживает сочувствия и прощения.

Анжелика в нерешительности остановилась на пороге камеры, в которой содержалось с добрый десяток — а то и больше — женщин, которые лежали, сидели, ходили из угла в угол и разом обратили свои лица к двери, жадно рассматривая явившуюся к ним непонятно зачем дочь милосердия.

— Идите, сестра, Маргарита Бернар там, — охранник указал алебардой куда-то в угол, в темноте которого невозможно было ничего рассмотреть. — Не бойтесь, я буду прямо за дверью, — шепнул он ей чуть слышно. — Если вдруг что случится, просто крикните: «Фабрис!» — и я тут как тут.

— Спасибо, — одними губами ответила девушка и направилась в указанном ей направлении.

В углу на окровавленной соломе лежала темноволосая женщина в разорванной одежде. Анжелика опустилась около нее на колени и осторожно коснулась плеча несчастной.

— Оставьте меня в покое, я уже во всем созналась, — простонала та и сжалась в комок, закрывая руками голову.

— Маргарита, я пришла помочь вам, — мягко проговорила Анжелика.

— Уходите, уходите, уходите, — со слезами в голосе повторяла женщина, пытаясь отползти от нее как можно дальше.

— Оставь ее, — лениво бросила одна из сокамерниц. — После пыток она тронулась умом. Ни к чему ей твои проповеди.

— Это сообщница того тулузского колдуна, который хотел избавиться от своей жены, чтобы та не мешала ему развлекаться с молоденькими любовницами, которых у него, говорят, было столько, что и не сосчитать, — охотно вступила в разговор другая. — А чтобы никто ничего не заподозрил, он травил ее малыми дозами яда, которые и давала хозяйке каждый день эта дрянь. Да только ничего у них не вышло, сцапали голубчиков и сюда упекли, — торжествующе закончила женщина.

Анжелика молча выслушала эту тираду, а потом рывком отняла руки от лица распростертой у ее ног страдалицы.

— Бедняжка Марго! — прошептала она, с жалостью глядя на искаженные страхом и болью черты некогда строгой и полной достоинства служанки графа де Пейрака, вместе с которой они перевязывали раны Пегилена де Лозена в отеле Ботрейи осенью прошлого года. — Фабрис! — громко крикнула Анжелика и поднялась на ноги.

— Уже закончили, сестра? Что-то вы быстро, — стражник распахнул дверь и обвел подозрительным взглядом женщин, находящихся в камере.

— Принеси горячей воды, и побольше, — не терпящим возражения тоном проговорила Анжелика.

— Не положено… — начал было охранник, но натолкнулся на непреклонный взгляд светлых глаз Анжелики. — Хорошо, сестра, подождите немного.

— Ловко ты с ним, — уважительно протянула одна из заключенных, темноволосая толстуха с приятным, почти красивым лицом падшей женщины. — Эх, выйду отсюда — ей-ей! — пойду в монашки!

Со всех сторон раздался хохот.

— Не бреши, Полька, какая из тебя монашка? Ну разве что примешь постриг под жирным брюхом какого-нибудь распутного попа! — съязвила ее сокамерница.

— К черту монахов с их вялыми стручками, — весело отозвалась девушка. — Мне куда больше по вкусу бравые военные. Помню, я говорила солдатам, когда еще была полковой шлюхой: «Любите меня, воины! Я истреблю ваших вшей!».

— И жалкие гроши из ваших дырявых карманов!

— Не без этого! Но я могла отдаться и по любви — ради прекрасных усов и крепких рук какого-нибудь офицера я забывала все свои принципы!

— Тогда и правда тебе прямой путь в монашки, ведь говорит же Господь: «Возлюби ближнего своего», — женщина дернула подбородком в сторону Анжелики. — Спроси сестру, как часто ей приходится раздвигать ноги перед своим патроном, который ее сюда привел…

— А ну замолчите, подлые твари! — рявкнул стражник, внося в камеру на вытянутых руках таз с водой, над которым клубился пар. — Простите их, сестра, они сами не знают, что мелят своими погаными языками.

— Бог простит, — выдавила из себя Анжелика, шокированная столь непристойными разговорами. Как остальные дочери милосердия терпят это? Ведь им приходится выслушивать подобное почти каждый день.

— Сдалось нам ее прощение, — хмыкнула Полька. — Думает, небось, что мы отребье, отбросы, которым не место среди приличных людей, а строит из себя святую, которая пришла наставлять нас на путь истинный. Пусть катится к черту!

Анжелика, не обращая внимания на ее слова, снова опустилась на колени около Марго.

— Потерпи немного, скоро тебе станет легче, — сняв со своей головы простую полотняную косынку и обнажив свернутые в тугой пучок у основания шеи золотистые волосы, она погрузила ткань в горячую воду и стала осторожно обмывать раны и кровоподтеки на теле служанки Жоффрея, которая негромко постанывала, не открывая глаз. — Почему ее не осмотрел врач? — бросила она через плечо Фабрису.

— Так а кому она сдалась? — буркнул охранник. — Умрет — никто про нее и не вспомнит. Главное, что призналась в том, что от нее требовали.

— Какая жестокость, — прошептала Анжелика. — Разве это по-христиански?

— Это по-человечески, — отозвалась одна из женщин. — Всем на всех наплевать в этом насквозь прогнившем мире.

***

В монастырском саду, согласно традиции, росли цветы, издавна символизирующие Богородицу: белые розы, лилии, фиалки, маргаритки, ирисы и ландыши. С ними мирно соседствовали пряные травы, капуста, лук-порей и пузатые тыквы, сочетая красоту и практичную пользу растений.

Анжелика сосредоточенно рассматривала содержимое своей корзины, прикидывая, все ли компоненты она собрала. Шалфей, иссоп, рута, полынь… Ах да, еще нужна мята!

— Сестра, — вдруг окликнул ее из-за решетчатого забора негромкий мужской голос.

Анжелика быстро выпрямилась и обернулась к говорившему.

— Фабрис? — ее изумлению не было предела. — Зачем вы здесь?

— Хотел вас увидеть, — светловолосый широкоплечий детина вспыхнул румянцем во все лицо и смущенно потупился, будто несмышленый юнец. — Я и не знал, что на свете такие, как вы, бывают. Вы когда косынку сняли с себя тогда, в камере, чтобы раны арестантки нашей обмыть, так и пропал я… — он снова вскинул светлые, как вода в ручье, глаза на Анжелику, буквально онемевшую от этого признания. — Я знаю, что дочери милосердия не монахини в полной мере… То есть не совсем монахини****, — он запутался в словах и замолк.

— Я не понимаю вас, — растерянно проговорила девушка.

— Да я сам себя не понимаю, — протянул стражник из Фор-л’Эвека. — Да только ни есть, ни спать теперь не могу, только о вас и думаю постоянно. Так вот, что я хотел сказать… — спохватился он. — Вы не принимали постриг и живете в миру, значит, вы можете… это… того… ну…

— Что? — поторопила его Анжелика, уже догадавшаяся, к чему он клонит.

— Выйти за меня замуж! — выпалил парень и преданно посмотрел на нее.

— Вы с ума сошли! — воскликнула Анжелика.

— Истинно так, — подтвердил тот. — Да и кто бы не сошел, увидев такую неземную красоту? Вы в сто раз красивее, чем дева Мария, что рисуют на молитвенниках, и такая же добрая. Даже эти чертовки, которые вас хаяли, присмирели, когда увидели, какой вы есть на самом деле чистый ангел. Я слышал, они говорили потом, что есть Бог на свете, коли живут промеж нас люди, подобные вам.

— Какие глупости! — Анжелика кусала губы от неловкости. — Я самая обычная женщина, и любая из сестер поступила бы точно так же.

— Ни одна! — возразил ей Фабрис. — Много ваших у нас перебывало, молитвы бормотали да от арестантов наших шарахались, как от чумных, а чтобы так, как вы, запросто, преступнице из жалости тело, пытками искореженное, обмыть — дудки!

— Фабрис, — Анжелика с трудом подбирала слова, чтобы не обидеть парня, — я тронута и вашим чувством, и вашим предложением, но не могу его принять. Я дала обещания, которые не могу нарушить. Вы понимаете меня? — она ласково взглянула на него.

— Как не понять, — на его лице появилась жалостливая гримаса. — Не пара я вам… — он отвернулся и, сгорбившись, направился прочь, а потом, резко обернувшись, выкрикнул: — Я еще завтра приду! — и бросился бежать вниз по улице.

— Господи, только этого мне не хватало! — всплеснула руками Анжелика, а потом громко рассмеялась абсурдности ситуации.

***

— Я рад, что успел сделать все, что от меня требовалось, дочь моя, — Венсан де Поль положил руку на склоненную голову Анжелики, по щекам которой ручьем лились слезы. — Я передал ларец кардиналу Мазарини, и он заверил меня, что обязательно поговорит с королем о деле графа де Пейрака. Могу вам пообещать, что процесс будет вестись Епископским судом Парижа, и я сам тщательно выберу судей, в чьей справедливости буду уверен. Церковь не оставит своего сына и не позволит свершиться беззаконию!

К ним подошел стоящий неподалеку отец Антуан:

— Святой отец, я вижу, вы очень утомлены, позвольте отвести вас в вашу келью.

— И правда, — согласился с ним Венсан де Поль. — Позовите-ка сюда еще брата Франсуа, боюсь, вы один не справитесь.

Когда два священника подхватили на руки его уже почти невесомое тело, отказывающееся служить своему хозяину, он весело произнес, обращаясь к Анжелике:

— Вот я теперь большой человек, точно епископ! — и она вымученно улыбнулась ему сквозь слезы.

Едва его вынесли из часовни Сен-Лазар, Анжелика упала на колени перед иконой Божьей Матери, шепча горячие молитвы о выздоровлении преподобного отца.

Но Бог уже твердо решил призвать к себе своего ревностного слугу, и 27 сентября 1660 года Париж содрогнулся от горькой новости о его смерти…

____________________________

* «Сганарель, или Мнимый рогоносец» — одноактная пьеса в стихах Мольера, написанная в 1660 году. Впервые представлена 28 мая 1660 г. в парижском театре Пти-Бурбон.

** Реплики Гарпарона из комедии «Скупой».

*** 8 мая католики вспоминают явление святого Архангела Михаила на горе Гаргано в Италии.

**** Дочери милосердия — общество апостольской жизни, то есть его члены не приносят монашеских обетов. Венсан де Поль так охарактеризовал устав конгрегации — «их монастырём будут дома больных, их капеллой — приходская церковь, их кельей — снимаемая комната, их решёткой — страх Божий».

[Violeta]

У меня сегодня необычный день - можно сказать, что день подведения итогов, поскольку в полночь я переступила эту сакральную для многих черту сорокалетия. И этой главой - последней в моем многостраничном фанфике - я хочу, с одной стороны, завершить труд, которому посвятила пять лет своей жизни, а с другой - начать новую жизнь без долгов, с чистой совестью и новыми планами и идеями.

Спасибо всем, кто помогал мне советами, комментариями, поддерживал, когда надо - пинал, без вас всех этого фика бы не было. Особенная благодарность Свете - по факту, моему не только редактору, но и соавтору, благодаря которому все образы, существовавшие у меня в голове, обрели жизнь на страницах "Воли".



Глава 55. Эпилог. Анжелика. Милость превозносится над судом...

— Я невиновен!

Впервые с начала процесса Анжелика услышала голос Жоффрея. Вопреки ее опасениям, он прозвучал не тихо и надломленно, чего стоило бы ожидать после почти года заключения в ужасающих условиях одиночной камеры тюрьмы Фор-л’Эвек, а звучно и твердо, словно граф, собрав последние силы, поставил точку под всем этим фарсом, что судьи тщились назвать настоящим судом. Требование, чтобы его судили, как бессловесного, показало, насколько они боятся того, что все их обвинения разобьются о неопровержимые доводы и факты непричастности Жоффрея де Пейрака к вменяемым ему преступлениям.

Увидев, как его ввели в зал — исхудавшего, с тусклыми, свисающими на лицо длинными спутанными волосами, одетого в обноски с чужого плеча, чистые, но никак не соответствующие ни его титулу, ни высокому положению, в которых немыслимо было ранее представить утонченного аквитанского вельможу — Анжелика едва сдержала взволнованный возглас. Образ, который она лелеяла в своем исстрадавшемся за долгие месяцы разлуки сердце, предстал сейчас перед ней гротескной тенью самого себя в прошлом и служил ярким доказательством вопиющего беззакония тех, кто привел графа де Пейрака на скамью подсудимых.

Отец Антуан предостерегающе сжал ее руку, и Анжелика вспомнила о том, что пообещала святому отцу, что ни словом, ни жестом не выдаст себя на процессе, но Боже, как это было тяжело!

После смерти Венсана де Поля Анжелику охватило смятение. Она не представляла, каким образом теперь будет проходить процесс, кто позаботится о его законности, а главное, что мучило ее больше всего — это мысль о том, что Жоффрей так и не узнал, что она жива. Анжелика продолжала сопровождать отца Антуана в его регулярных посещениях Фор-л’Эвека, надеясь на то, что когда-нибудь им будет позволено навестить графа в его заточении, но надежды ее были напрасными. Однажды она осмелилась спросить аббата, не виделся ли он с тем тулузским колдуном, о процессе над которым так хлопотал перед кончиной преподобный Венсан де Поль, но тот ответил, что лишь однажды, а после заключенному по распоряжению архиепископа Парижского запретили какую-либо связь с внешним миром, не исключая и тюремных священников.

— И… какой он? Что вы о нем думаете? — Анжелика постаралась, чтобы ее вопрос прозвучал как можно нейтральнее, как будто она задавала его из праздного любопытства.

— Я не могу дать вам однозначного ответа, — задумчиво ответил отец Антуан. — В нем есть одновременно и что-то пугающее, и что-то притягательное. Он не утратил ясности ума, чего можно было бы ожидать после столь продолжительного одиночного заключения почти в полной темноте и без человеческого общения, но при этом не избавился от пагубного скептицизма, так свойственного тем ученым, что во главу познания ставят не веру, а доказательство, и потому подвергают сомнению все, что не могут постичь разумом. Единственное, что смогло смирить его гордыню, это упоминание имени девушки, которую он обманом увлек на путь греха, и мне показалось, что душа его терзается чувством вины из-за ее смерти.

— Возможно, его несправедливо обвиняют в ее обольщении? — еле слышно проговорила Анжелика. — И они, искренне любя друг друга, просто желали быть вместе?

— Все возможно, сестра. Но иногда и любовь может стать причиной непоправимых ошибок.

Анжелика не нашлась, что ответить.

Помимо тревоги за графа де Пейрака она переживала и за Марго, которую больше так и не увидела. Женщины в камере говорили, что ее куда-то увезли, но куда и зачем — никто не знал. Может, она и вовсе умерла под пытками, равнодушно предполагали ее товарки, которые за время пребывания в Фор-л’Эвеке видели вещи и похуже доведенной до грани безумия заключенной, а многие и сами были у ее черты. Анжелика, как могла, пыталась облегчить их страдания, принося из Сен-Лазара бинты и лекарства, а в глубине души надеялась, что забота об этих несчастных каким-то мистическим образом поможет и Жоффрею.

Фабрис, все так же безнадежно влюбленный в нее, неотступно следовал за Анжеликой по пятам, когда она появлялась на пороге епископской тюрьмы, взирая на нее с обожанием и благоговейным восхищением, словно на икону. Его желание услужить ей вызывало насмешки как у других стражников, так и у заключенных, но Анжелика всегда вела себя с ним ровно и приветливо, не желая портить отношений с человеком, который, возможно, мог в будущем оказаться ей полезным, не переходя, впрочем, границ дозволенного для дочери милосердия, роль которой исполняла.

Миновала осень, наступила зима, а процесс над графом де Пейраком все не начинался. Дойдя до крайней степени отчаяния, Анжелика наконец решилась поведать отцу Антуану, кто она на самом деле. Он внимательно выслушал ее и, казалось, нисколько не был удивлен ее откровениям.

— Почему вы раньше не открылись мне, сестра? — мягко спросил он.

— Я боялась. Преподобный Венсан де Поль настоятельно советовал мне сохранять в тайне то, что мне удалось выжить, ради моей же безопасности. Он говорил, что мое свидетельство на процессе не спасет графа де Пейрака, и что его все равно будут судить за мое похищение, независимо от того, по доброй воле я уехала с ним или нет. Но, уверяю вас, у Жоффрея были самые честные намерения в отношении меня и нашего общего будущего, — Анжелика протянула отцу Антуану брачный договор, который весной передал ей эконом Плесси Молин. — Он хотел аннулировать брак с мадам де Пейрак, чтобы жениться на мне, а потому ее обвинения в том, что он хотел ее отравить — гнусная ложь. Помогите мне, прошу вас! — она молитвенно сложила руки на груди.

— Я могу передать этот контракт Раймону де Сансе, вашему брату, который будет одним из обвинителей на процессе против графа де Пейрака, и пусть он сам решит, стоит ли приобщать его к делу, как улику. Но не думаю, что это как-то повлияет на исход суда, поскольку графу вменяются в вину преступления гораздо более серьезные, чем соблазнение невинной девицы. Вы хотите, чтобы я сообщил отцу Раймону о том, что вы живы?

Немного поколебавшись, Анжелика утвердительно кивнула головой.

***

Они встретились с братом в часовне Сен-Лазара.

— Дорогая сестра! — произнес он, нежно целуя ее. — Бог сохранил тебе жизнь, разве это не чудо?

— О, Раймон, — прошептала Анжелика, ободренная таким многообещающим началом. Серые глаза брата смотрели на нее с теплотой и любовью, наполняя ее душу надеждой на то, что теперь, зная, что она жива, он поможет ей и Жоффрею бороться с несправедливостью, жертвой которой тот оказался.

Но святой отец уже отстранился от нее, и лицо его приняло суровое выражение.

— Брат Антуан рассказал мне о твоем желании выступить на процессе в защиту графа де Пейрака. И я здесь для того, чтобы сказать тебе, что это совершенно невозможно. Твое участие в этом деле только подольет масла в огонь. Более того, судьи могут принять тебя за одержимую, и из свидетельницы, выступающей на стороне графа, ты превратишься в живое доказательство того, что он приворожил тебя с помощью магии. Я и сам с трудом верю в то, что ты по доброй воле уехала с этим изуродованным калекой много старше себя, да к тому же еще и женатым. Чем ты думала, сестра? — он укоризненно посмотрел на нее.


— Сердцем, — неожиданно строптиво вскинула она голову и с вызовом посмотрела на брата.

— Анжелика, — чуть мягче продолжил он, — я хочу помочь тебе, потому что твой несчастный вид возбудил во мне чувство жалости. Но не думай, что я проявлю хотя бы малейшую снисходительность к господину де Пейраку, который вел возмутительно скандальный образ жизни и вовлек в него и тебя, за что теперь ты столь жестоко расплачиваешься. Твое появление на суде ляжет несмываемым пятном позора не только на тебя, но и на всю нашу семью. Лучше всего будет, если ты останешься здесь, в Сан-Лазаре, и продолжишь исполнять обязанности дочери милосердия, чтобы искупить свой вольный или невольный грех.

Анжелика уже раскрыла было рот, чтобы возразить ему, но одумалась. Раймон остался единственным человеком, на участие которого она могла рассчитывать, и ей никак нельзя было позволить себе утратить его расположение.

— Ты знаешь, в чем еще его обвиняют помимо моего похищения? — задала она свой главный вопрос. — Отец Антуан говорил, что это очень серьезные преступления.

— Основные обвинения — это колдовство и черная магия, — ответил Раймон. — Утверждается также, что граф де Пейрак является знатоком по части изготовления ядов и зелий, одним из которых пытался отравить свою жену и их неродившегося ребенка, и умеет с помощью различных магических приемов отводить от себя опасность быть отравленным. Кроме того, его обвиняют в том, что при помощи дьявольских чар, присущих его голосу, он обворожил многих вполне здравомыслящих людей, а на других навел порчу и злую судьбу… А самое важное — это его преступные занятия алхимией, превращение простых металлов в золото и то, что он будто бы создает живых существ. Но последнее, как мне кажется, что-то уже сродни сказкам нашей кормилицы.

— Это же просто ворох нелепостей! — воскликнула пораженная Анжелика. — Неужели вы, люди образованные и разумные, поверите в это?

— Это еще не все, сестра, — прервал ее Раймон. — Есть свидетельства, что он открыто похвалялся своей независимостью от короля и принцев, принимал у себя подозрительных иностранцев-еретиков, пользовался привезенными из-за границы запрещенными книгами… Таким образом, он никак не сможет рассчитывать на оправдательный приговор, даже если я и окончательно сойду с ума, позволив тебе участвовать в этом процессе.

— Раймон, но ведь ты можешь ему хоть как-то помочь! — запальчиво выкрикнула Анжелика. — Например, убедить других судей, что в работах, которые вел Жоффрей на руднике Аржантьер, взятый в аренду у нашего отца, не применялись ни колдовство, ни магия, а только научные методы. Для этого нужно вызвать в качестве свидетелей рабочих, что добывали там серебро. И пригласить на процесс настоящих ученых, которые смогут доказать, что те мысли и идеи, которые высказывал граф де Пейрак, ни в коей мере не являются еретическими, а просто слишком опережают свое время, чтобы их могли правильно оценить несведущие в подобных делах люди…

Раймон де Сансе вдруг с силой стукнул ладонью по скамье, на которой они сидели, и приблизил к Анжелике свое тонкое, аристократичное, отмеченное печатью сурового аскетизма лицо. Этот жест и чуть прищуренные глаза брата вдруг напомнили Анжелике их деда, старого барона Ридуэ де Сансе. Вот откуда в нем эта непримиримость в вопросах веры и неумолимая суровость, с внезапной дрожью подумала она. И теперь, когда Анжелика осмелилась перечить и указывать ему, он непременно проявит свой непреклонный нрав. Она все испортила!

— Я сам буду решать, как должен поступить, Анжелика, — его тон, вопреки ее опасениям, был достаточно спокойным. — Но могу пообещать тебе, что буду беспристрастен в своих суждениях в отношении графа де Пейрака и приложу все усилия, чтобы он понес ровно то наказание, которое заслуживает.

— Спасибо, Раймон. О большем я тебя и не прошу, — обессиленно проговорила девушка.

***

И вот теперь, на процессе, куда после долгих уговоров и клятв со стороны Анжелики, что она будет вести себя тихо и благоразумно, ее взял отец Антуан, она увидела, что брат в точности исполняет данное ей обещание. Он один стойко противостоял всем усилиям других судей сделать из графа де Пейрака ужасное чудовище — распутника, еретика, богохульника и самого Дьявола во плоти. Раймон последовательно отверг обвинения в сделке с Сатаной, порче и создании живых существ.

Кармен де Мерекур, так талантливо разыгравшую одержимость перед членами суда, вывел на чистую воду сам Жоффрей, достав у нее изо рта кусок мыла. Когда он, сделав шаг по направлению к женщине, в исступлении рвущей на себе одежду, накинул ей на плечи свой потрепанный камзол, Анжелика в то же мгновение узнала прежнего графа де Пейрака — галантного и готового прийти на помощь каждому, кто будет в нем нуждаться. И даже эта сумасшедшая, постоянно преследовавшая его, которую он должен был презирать и ненавидеть, удостоилась его заботы. Когда рука графа коснулась ее щеки, безумная взглянула на него с такой преданностью и любовью, что многие в зале в смущении опустили глаза. Не произнося ни слова, Жоффрей де Пейрак показал ту власть, с помощью которой мог очаровать любую женщину, но которую сейчас использовал для того, чтобы вывести коварную лгунью на чистую воду. И ему это удалось. Даже стражники не посмели приблизиться к этим двоим, как завороженные, наблюдая за разворачивающимся перед их глазами действом.

Раймон без колебаний отклонил это обвинение, как явно подложное, но и другие судьи, и зрители, находящиеся в зале, ощутили то почти магическое влияние, которое граф мог оказывать на людей. Озноб пробежал по спине Анжелики, и она почувствовала холодную когтистую лапу, до боли сжавшую ее сердце мрачным предчувствием.

Когда архиепископ Руана начал зачитывать документ, повествующий об опыте в салоне Поля Скаррона, Анжелика едва не вскочила на ноги, так она была возмущена выводами судей.

— Я была, была там! — жарко прошептала она в самое ухо отцу Антуану. — В этом опыте нет никакой магии, пусть судьи проведут его снова и удостоверятся, что лист бумаги действительно может удержать воду в перевернутом стакане! Прошу вас, скажите, чтобы они провели опыт! — взмолилась Анжелика.

— Успокойтесь, сестра, вы обещали мне онеметь на время процесса, а в действительности я вижу, что слова сыплются из вас, как горох из дырявого мешка, — укоризненно проговорил святой отец. — Если я сейчас подам голос, то меня выведут из зала, как нарушителя спокойствия. Вы этого хотите?

Анжелика покачала головой и сжала руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Зачем только она послушалась Раймона и не стала участвовать в судебном разбирательстве!

Демонстрация мумифицированного уродца в стеклянном сосуде, как доказательство умения обвиняемого создавать живых существ, заставило Анжелику спрятать лицо в ладонях и вздрогнуть всем телом. Когда встревоженный отец Антуан поинтересовался, что ее так испугало, он увидел, что она сотрясается от беззвучного смеха.


— Какая глупость! — еле выговорила она сквозь смех. — Это же обычный тритон! Господа судьи что, никогда не были детьми и не ловили их по весне в водоемах?

Словно услышав ее слова, Раймон де Сансе отклонил и это нелепое обвинение, правда, с оговоркой, что суд не может дать однозначный ответ, имеет ли существо магическое происхождение или все же естественное. Но ведь и такая формулировка была почти что оправданием. Приободрившись, Анжелика стала с утроенным вниманием следить за дальнейшим течением процесса.

Когда дело дошло до обвинений, предъявленных женой Жоффрея, суд единогласно постановил, что мадам де Пейрак действительно долгое время подвергалась воздействию малых доз яда, что закончилось для нее выкидышем. Прекрасная Атенаис де Пейрак, сидевшая в первом ряду прямо напротив своего мужа и разделенная с ним буквально несколькими шагами судейской кафедры, торжествующе выпрямилась. Граф пристально взглянул на нее, словно призывая сказать суду правду, но она не произнесла ни слова. Анжелика внезапно поняла, как сильно любила своего супруга эта молодая красивая женщина, раз смогла так истово возненавидеть, и какую боль он причинил ей своим желанием расторгнуть их брак… Ей вдруг открылось другое лицо Жоффрея — равнодушного и даже жестокого к тем, чьи чувства он более не разделял. И теперь Анжелика понимала и даже отчасти сочувствовала и высокомерной гордячке Атенаис, которая предпочла обречь мужа на смерть, чтобы только не позволить ему бросить её, и пылкой испанке Карменсите, чья безудержная страсть не угасла даже за стенами монастыря и толкнула ее на дачу заведомо ложных обвинений. А она сама? Разве она не чувствует то же самое, что и эти женщины? И что будет с ней, если графу де Пейраку вынесут смертный приговор? «Я умру вместе с ним, — отстраненно и без тени колебаний подумала Анжелика. — Разве я смогу жить без него?».

Когда в зал вызвали Ортанс Фалло де Сансе, Анжелика увидела, как случившееся с ней несчастье изменило сестру, которую она всегда считала бесчувственной ханжой, заботящейся только о внешних приличиях. Теперь же, когда та на ее глазах обвиняла графа в смерти Анжелики, демонстрируя судьям столь искреннее горе, что даже у нее невольно сдавило грудь от переживаний, девушка со стыдом поняла, что никогда по-настоящему не знала, какое любящее сердце скрывалось под внешней холодностью и даже, как ей раньше казалось, неприязнью Ортанс. Как жаль, что уже ничего нельзя было изменить, и ей оставалось только терзаться запоздалыми угрызениями совести.

Жоффрей де Пейрак тоже не остался равнодушным к полным скорби словам жены прокурора. На его лице, до этого бесстрастном, словно маска, вдруг отразилась целая гамма эмоций, и в его темных глазах Анжелика прочла глубоко запрятанную неизбывную боль, что, вне всяких сомнений, беспрестанно мучила его. И хотя граф дал волю своим чувствам буквально на несколько секунд, она поняла, почему он позволил Филиппу дю Плесси арестовать себя и увезти в Париж, почему согласился на этот процесс, на котором его лишили права голоса и возможности защищать себя, почему, наконец, не опротестовал обвинения, выдвинутые против него мадам де Пейрак и Ортанс. Он винил себя в ее смерти, а потому, равнодушный к своей дальнейшей судьбе, отдался на волю Провидения, ведущего его к гибели. Анжелике, теперь ясно увидевшей всю трагичность ситуации, стало трудно дышать. Жоффрей, подобно Эдипу в пьесе Корнеля, которую демонстрировали на приеме в Ботрейи актеры Бургундского отеля*, добровольно осудил сам себя на казнь… Нет, она не может позволить ему так поступить! Он должен снова стать собой, стать прежним! «Бороться с судьбой — вот смысл жизни каждого человека. Бороться и не отступать ни при каких обстоятельствах, — раздался в ее голове голос Жоффрея. — Никогда не сдавайтесь, мадемуазель де Сансе, и судьба склонится перед вами, признавая в вас победительницу».

— Если господину де Пейраку вынесут обвинительный приговор, — склонилась она в сторону отца Антуана, — то вы должны будете добиться для меня аудиенции у кардинала Мазарини. Я знаю, что преподобный Венсан де Поль был у него, и что кардинал пообещал поговорить о деле графа де Пейрака с королем. Вы слышите меня? — она до боли в пальцах вцепилась в запястье аббата, оставляя на нем красные следы.

— Думаю, тут скорее стоит обратиться к вашему брату, — успокаивающе произнес он. — Но подождите, еще ничего не решено…

Но Анжелика уже знала, куда влек Жоффрея злой рок, и намеревалась заступить ему дорогу.

***

— Подсудимый, призываю вас к порядку, — негромко проговорил отец Раймон де Сансе. — Суд вынес свой приговор, и все, что вам остается — с достоинством и покорностью принять его. Ночь перед казнью с вами проведет священник, который поможет вам смириться со своей участью.

— Позвольте выразить вам свою признательность, святой отец, — Жоффрей склонил голову в уважительном поклоне. — Сегодня вы были единственным, благодаря кому мне удалось сохранить остатки веры в благородство и порядочность.

— Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец наш Небесный. Идите, сын мой, и да свершится воля Божия!

[Violeta]

***

Анжелика присела в глубоком реверансе и с бьющимся сердцем выпрямилась. Перед нею стоял король. Это был довольно плотный молодой человек, с темными густыми волосами, присыпанными рисовой пудрой, от которых исходил тонкий аромат. Толстый шерстяной ковер заглушал стук его высоких лакированных деревянных каблуков. Он держался так важно и высокомерно, что Анжелика окончательно растерялась.

— Говори, сестра, — раздался голос Раймона. — Не испытывай терпение его величества.

— Я пришла… — слова кружились в ее голове ураганом, и она никак не могла сложить из них что-то связное. — Я пришла, чтобы просить у вас милости для графа де Пейрака, сир, осужденного вчера Парижским епископским судом. Его должны сжечь, как колдуна, на Гревской площади уже через несколько дней, — ее голос дрогнул. — Мне известно, что дело против него было сфабриковано Николя Фуке, который желал, чтобы и я, и господин де Пейрак навсегда замолчали, унеся с собой в могилу его гнусную тайну. Я передала все документы, подтверждающие это, преподобному Венсану де Полю, и он заверил меня, что отдал их кардиналу Мазарини, — она с надеждой посмотрела на короля. — Ваше величество, только вы один можете ему помочь, только в вашей власти отменить тот несправедливый приговор, который обречет на мученическую смерть невинного человека.

— Я целиком и полностью доверяю тем решениям, что выносят отцы Святой нашей матери Церкви, — произнес Людовик XIV. — Что должно заставить меня в них сомневаться? — светло-карие глаза внимательно взглянули на Анжелику.

— Мой брат был одним из судей на этом процессе, — она кивнула головой в сторону Раймона, — и он отвел почти все обвинения против графа де Пейрака, как безосновательные. И господин де Поль был твердо уверен в его невиновности.

— Увы, его уже нет с нами, — король скрестил руки на набалдашнике своей эбеновой трости. — Отец Раймон, вы подтверждаете слова вашей сестры?

— Да, ваше величество. Преподобный Венсан де Поль действительно считал этого дворянина невиновным в тех преступлениях, в которых его обвиняли.

— А вы сами? — обернулся к нему Людовик.

— Многие аспекты этого дела кажутся мне весьма спорными, сир, — уклончиво ответил иезуит.

Король ненадолго замолчал, чуть слышно постукивая кончиком трости по полу.

— Приговор, который вынесли графу Тулузскому, мадемуазель де Сансе, будет приведен в исполнение, — наконец проговорил он. Анжелике стало дурно, и комната, в которой принимал их король, закружилась у нее перед глазами. — Но в благодарность за то, что вы спасли мою жизнь, выкрав у принца Конде ларец с ядом, предназначенным мне и моему брату, я подарю вам жизнь Жоффрея де Пейрака.

— Я… не понимаю вас, ваше величество, — пробормотала Анжелика, вскинув на него прозрачные, как лесной родник, глаза.

— Если вам удастся убедить графа де Пейрака в том, что его жизнь стоит намного дороже его титулов и богатства, и он согласится на те условия, что я предложу ему, то, после символической казни на Гревской площади, его увезут в одну из моих крепостей, где он сможет применить свой научный гений на благо нашего королевства.

— Он не будет сожжен? — все еще не верила своим ушам Анжелика.

— Нет, но для всех он будет мертв. Кроме вас, — со значением проговорил монарх.

— Благодарю вас, сир, — Анжелика едва не рухнула на колени перед Людовиком Богоданным. Его образ воссиял для нее сейчас так ярко, что затмил своими лучами солнце.

— Почему вы его так любите? — неожиданно осведомился король, и в его взгляде вспыхнул неприкрытый интерес — так хороша она была в этот момент, словно радость, идущая изнутри, сделала ее безупречно красивые черты еще прекраснее. — Его супруга, госпожа де Пейрак, напротив, сделала все, чтобы ее муж получил самый суровый приговор и молила меня с не меньшей, чем у вас, горячностью о его казни.

— Почему? — Анжелика провела ладонью по лбу и чуть прикрыла глаза, воскрешая в памяти лицо Жоффрея, отчего стала трогательно-беззащитной, и сердце Людовика внезапно сделало несколько лишних ударов. — Я не могу ответить на этот вопрос, ваше величество, потому что любовь к другому человеку возникает сама по себе, без каких-либо причин и условий, а может быть, даже и вопреки им всем. Охваченный этим чувством, ты без колебаний будешь готов отдать жизнь за мгновения счастья, которые даруют тебе объятия возлюбленного.

— Вы уверены, что он не околдовал вас, мадемуазель де Сансе? — позволил себе слегка улыбнуться молодой монарх. Действительно, девушка была невероятно привлекательна даже в этом монашеском одеянии, чтобы невольно не задуматься о тех потусторонних силах, что связали ее с пугающе страшным Великим Лангедокским хромым. И, не будь интересы государства важнее его личных желаний, он бы всерьез задумался о том, чтобы оставить ее при себе…

— Не более, чем я его, сир, — Анжелика, заметив его пристальный изучающий взгляд, опустила ресницы, чтобы скрыть за ними озорной огонек, зажегшийся в глубине ее глаз.

***

— Вы позаботитесь о маленьком Мишеле? — взволнованно спросила Анжелика отца Антуана, пока они быстрым шагом двигались к Фор-л’Эвеку. — Если нам с господином де Пейраком придется завтра уехать, я не смогу взять его с собой.

— Не беспокойтесь, дочь моя, — святой отец, который должен был сопровождать графа де Пейрака на эшафот и потому, наравне с Анжеликой и палачом, был в курсе плана побега, одобренного самим королем, — я обещаю, что до вашего возвращения я буду присматривать за ним, как за собственным сыном.

— А вдруг мы никогда не вернемся? — в голосе Анжелики послышалась тревога.

— Тогда, когда он вырастет, я расскажу ему о его матери, которая была самой прекрасной и отзывчивой женщиной на свете, — ободряюще улыбнулся ей аббат.

— Вы так добры, отец мой, — растроганно проговорила Анжелика. — Я всегда буду благословлять день, когда узнала вас.

— А я — вас, — в тон ей ответил отец Антуан. — Вы одно из совершеннейших созданий Божьих, сестра, и благодаря вам на земле возрождается вера в любовь.

***

Жоффрей встал навстречу входящему в камеру святому отцу. К его удивлению, следом за ним неслышно проскользнула тонкая женская фигура в одеждах конгрегации дочерей милосердия с накинутым на голову капюшоном серого плаща. После до него донесся громкий мужской шепот:

— Сестра, умоляю, не ходите сюда, не место вам здесь, вот ей-ей, нутром чую! Околдует вас этот чернокнижник, не сойти мне с этого места, любят они души невинные искушать. Особливо таких красавиц, как вы.

— Фабрис, это мой долг, — голос монахини был едва различим. — Мы все равны перед Богом — и праведники, и грешники, и все имеем право на сострадание.

— Сердце у вас из чистого золота, сестра, — восторженно пробормотал стражник. — Но ежели что, я за дверью, только кликните.

Жоффрей усмехнулся про себя. Какие страсти разыгрываются в этом, казалось бы, напрочь лишенном всякой романтики месте, а он даже и не подозревал об этом! Воистину, неисповедимы пути Господни и непостижим Его замысел.

— Отец мой, сестра, — поприветствовал он вошедших.

Отец Антуан поставил на пол массивный канделябр, переданный ему стражником, в котором теснилось не менее десятка свечей. Темница озарилась ярким светом, высветив все ее потаенные уголки от пола до потолка. Жоффрей с интересом огляделся вокруг — он впервые видел так отчетливо стены, в заточении которых провел почти год.

— Надеюсь, завтра утром после очищающего и искупающего все грехи костра дух мой будет отправлен Создателем в более комфортные условия, чем эти, — произнес граф, саркастически улыбнувшись. — Что по этому поводу говорит книга Бытия, святой отец?

Отец Антуан спрятал худые руки в широких рукавах сутаны.

— Я посылаю пред тобою Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое я приготовил, — процитировал он слова Исхода.

— Вы говорите загадками, отче, — Жоффрей с недоумением посмотрел на него и устало опустился на солому. — Но мне приятно и ваше общество, и наше, пусть и не совсем доступное моему пониманию, общение. Оно скрасит мне последние часы пребывания здесь, да и вообще на этом свете. Вы, как я полагаю, будете последним, кто не пожелает бросить в меня камень, взявшись судить мои прегрешения со всей яростью ограниченных и погрязших в лицемерии моралистов, — он положил руку на приподнятое колено и устремил невидящий взгляд в пространство. — Знаете, я так многого не успел, не осуществил всего, чего желал, а главное — полностью утратил смысл и цель, потеряв то, ради чего стоило продолжать жить и бороться. Вместе с моей несбывшейся мечтой меня покинули и Вера, и Надежда, и Любовь. Душа моя более мне не принадлежит, и мне нечего предъявить Господу Богу на Высшем суде.


— Вы впадаете в грех уныния, сын мой, — укоризненно проговорил святой отец.

— Одним грехом больше, одним меньше — не все ли равно, — равнодушно ответил граф. — Их и так набралось уже столько, что бремя это стало для меня поистине неподъемным.

— Если вы любили, и любовь ваша была искренней, то многие грехи вам простятся, — вполголоса произнесла дочь милосердия, опускаясь рядом с ним на колени.

— Что вы знаете о любви, сестра? — с легкой иронией в голосе спросил у нее Жоффрей, медленно переводя взгляд на склоненную перед ним и покрытую темной тканью женскую головку.

— Немного, господин де Пейрак. Только то, что любовь любящих проникает в сердце Бога и воистину беспредельна. Эта любовь истинная, она не ведает ни нужды, ни корысти, она выше здоровья и недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия**, — по мере того, как она говорила, в глазах графа разгорался настоящий пожар, особенно заметный на контрасте с его недавним безразличием, и вот уже он, не в силах сдерживать охватившее его волнение, придвинулся вплотную к монахине, тщетно пытаясь заглянуть за границу сумрака, отбрасываемого плотной завесой плаща и прячущего от него ее лицо. — Познать такую любовь есть величайшее счастье на земле, — с этими словами девушка откинула назад капюшон, и по грубой холстине ее одеяния рассыпались ничем более не удерживаемые шелковистые золотые локоны.

Жоффрей застыл на несколько томительно долгих секунд, вглядываясь в бесчисленное количество раз воскрешенное в памяти лицо возлюбленной, которое предстало перед ним сейчас с невероятной четкостью. Что с ним? Неужели он бредит? Иначе как можно было объяснить то, что собственные глаза его обманывают?

— Это невозможно, — произнес он наконец, несмело протягивая к ней руку, но все еще не решаясь ее коснуться. — Я же сам видел… — он не закончил фразы, когда она обеими руками обхватила его ладонь и крепко сжала. На ее ресницах блеснули слезинки, и одна из них одиноко скользнула вдоль щеки. Он машинально стер ее, ощутив кожей горячую влагу, и вдруг, пронзенный внезапным осознанием, воскликнул: — Ты! Это действительно ты! — и порывисто привлек девушку к себе. С грохочущим в ушах сердцем, вне себя от радости, Жоффрей жадно вдыхал аромат ее волос и с восторгом ощущал нежность и тепло ее тела под своими ладонями. — Анжелика, любовь моя, ты жива…

— Надеюсь, теперь у вас появятся силы для борьбы? — смеясь и плача одновременно, проговорила она, прижимаясь к нему так крепко, что у него развеялись последние сомнения в ее реальности.

— Если только мой Ангел останется со мной, — прошептал он, осыпая неистовыми поцелуями лицо Анжелики, а потом, пьянея от охватившего все его существо безудержного счастья, завладел ее соленым от слез губами…

________________

* Подробнее в главе «Анжелика. Прием в Ботрейи. Продолжение.».

** Подробнее в главе «Анжелика. Сен-Ландри.».


Примечания:

"Милость превозносится над судом" - Послание ап. Иакова 2 глава, 13 стих.

Апостол Петр высказывает подобную мысль, говоря: "Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов".
Об этом же "Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут", Мф. 5:7.

Музыка в тему: "Io Ti Penso Amore" David Garrett feat. Nicole Scherzinger.

[Violeta]

Послесловие.

Луи-Александр де Бурбон, граф Тулузский* неторопливо обходил свои новые владения — отель Ботрейи в квартале Сен-Поль, который его мать, Атенаис де Монтеспан, решила недавно подарить сыну в честь присвоения ему титула маршала Франции. Он пока и сам не разобрался, нравится ли ему этот подарок, поскольку некогда прекрасный особняк пришел сейчас в полное запустение. По известной всему Парижу, но озвучиваемой только шепотом и с оглядкой причине его хозяйка не любила этот дом и, после обретения статуса официальной фаворитки Людовика XIV, не бывала здесь ни разу.

Гулкий холл встретил Луи-Александра изрядно потускневшим мраморным великолепием, а ступени лестниц, уходящих двумя прихотливо изогнутыми линиями вверх, чтобы соединиться там с полукруглой галереей второго этажа, были в некоторых местах отбиты. Краски потолочной росписи выцвели, а центральная фигура и вовсе была закрашена неровными серыми мазками.

Интересно, что здесь было изображено? Или кто? И чем роспись так не угодила капризной владелице отеля? Хотя, стоило признать, что прекрасная Атенаис была весьма взбалмошна и могла приказать уничтожить ее просто потому, что пребывала в дурном расположении духа, а картина своим сюжетом или сочетанием красок вызвала у нее приступ мигрени. По причине этих резких и непредсказуемых перепадов настроения Луи-Александр был даже рад тому, что редко видел ее в детстве, поскольку жил по большей части в шато де Ментенон под присмотром мадам Моншеврёй, приезжая в Версаль от случая к случаю, и каждый раз убеждался, что скорее раздражает, чем радует мать своими визитами. И лишь когда она, отчаявшись вернуть расположение его венценосного отца, удалилась в монастырь Сен-Жозеф**, их отношения потеплели, подтверждением чему стал этот отданный в его распоряжение отель.

Молодой человек распахнул высокие полукруглые створки дверей, находящиеся между крыльями лестницы прямо под галереей второго этажа, и оказался в салоне, где раньше, по всей видимости, принимали гостей. Некогда роскошные драпировки, ковры, портьеры — все пришло в абсолютную негодность за те долгие годы, что ими не пользовались, а на камине с двумя львами по бокам можно было разглядеть маленькие трещинки от сколотых вензелей. Луи-Александр вспомнил, что гербы были сбиты и на воротах отеля. Он понял, что эти разрушения были совершены намеренно, как и варварское уничтожение потолочной росписи в холле — мать хотела, по-видимому, навсегда вычеркнуть из памяти свой недолгий брак с тулузским алхимиком и чернокнижником, сожженным на Гревской площади по приговору церковного суда, титул которого был дарован Луи-Александру, словно в издевку над своим бывшим обладателем.

Он прошел дальше, отодвинув кованую решетку, ведущую в зимний сад. Увы, за ним никто не ухаживал, а потому здесь больше не было ни зеленеющих пышных крон деревьев, ни благоухающих цветов, от которых остались только массивные квадратные кадки с высохшей безжизненной землей. Пол был усыпан мусором, осколками битого стекла, а стены заросли плотным слоем плюща почти до самого потолка. Внезапно неровный луч света — то вспыхивающий, то затухающий и идущий от раскачивающейся от порывов ветра двери на улицу — высветил темный прямоугольник, прислоненный к бортику скрытого в глубине оранжереи бассейна. Подойдя ближе, юноша понял, что это задник картины, повернутой изображением внутрь. Ее забыли, когда вывозили вещи из отеля? Или оставили специально, как дурное воспоминание? Он обернул полотно лицом к себе и обомлел. Это был портрет его матери, еще юной и пленительной, с распущенными по плечам белокурыми локонами, в простом платье из золотистого атласа без всяких украшений, без которых немыслимо было представить нынешнюю мадам де Монтеспан, чья исступленная страсть к драгоценным камням даже стала причиной насмешек при дворе. Наклонившись, Луи-Александр рассмотрел в нижнем углу едва различимые буквы, сложившиеся в давно позабытое имя — Франсуаза, графиня де Пейрак. Он перевел взгляд на очаровательное, чуть улыбающееся лицо и поразился тому контрасту, который представлял собой теперешний облик Атенаис, маркизы де Монтеспан. Неужели раньше она была иной? Как вышло, что ее глаза перестали излучать любовь и нежность, а губы — складываться в мягкую улыбку? Почему им на смену пришел невыносимо холодный сапфировый взгляд, выражающий лишь едкую насмешку и злую иронию? Как, по какой причине произошла в ней эта метаморфоза? Не из-за ее ли проклятого Богом первого супруга?

Его внезапно пробрал озноб. А вдруг призрак Великого Лангедокского хромого все еще бродит по этому дому, неприкаянный и неупокоенный? И что, если мать покинула эти стены, потому что он беспрестанно терзал ее своими пугающими визитами? А сейчас его гнев обратится на него, ее сына…

Луи-Александр поспешно вернулся обратно в холл и, пройдя по длинной галерее первого этажа с высокими арками, чьи позолоченные украшения в виде виноградных лоз изрядно пооблупились и выглядели теперь достаточно жалко, хотя в прежнее время, несомненно, приводили посетителей отеля в восторг, обнаружил в самом ее конце дверь домашней часовни. Как кстати!

Не без труда открыв ее, он обвел взглядом небольшую молельную с маленьким алтарем из зеленого мрамора в центре, над которым висела картина, по всей видимости, принадлежащая кисти испанского живописца и изображающая дорогу на Голгофу. Задний фон растрескался и выцвел, а на переднем склонившийся почти до земли Иисус, придавленный тяжестью огромного креста, из последних сил двигался по пути к месту своей казни.

Предчувствовал ли бывший владелец Ботрейи то, что эта картина станет своеобразным прообразом тех испытаний, на которые его обречет собственная супруга? Долгие месяцы, проведенные в тюрьме, не менее скандальный, чем прогремевшее не так давно дело о ядах***, колдовской процесс, и, наконец, ужасная казнь… Как же велика была ненависть его матери к этому человеку! Отправить мужа на костер — на это была способна только Атенаис де Монтеспан, блистательная и беспощадная, всегда добивающаяся того, чего желает. Хотя, как говорили, граф де Пейрак сумел избежать казни при личном участии самого Людовика Богоданного, тайно помиловавшего тулузского колдуна в обмен на секрет превращения неблагородных металлов в золото и серебро. Его якобы видели за тысячи лье от Франции, в Канаде, где опального графа теперь почтительно именовали монсеньор Сюперьёр**** по названию Великого озера, на берегах которого он обосновался вместе со своей прелестной, словно ангел, спутницей — Негасимой Звездой, как прозвали ее индейцы — после того, как покинул королевство. Но вряд ли это соответствовало действительности и, несомненно, было не более, чем легендой, которые так любят выдумывать французы с их романтичной и поэтической натурой…

Стены часовни были украшены резными барельефами, изображающими сцены из Библии. Присмотревшись, Луи-Александр вдруг заметил, что в большой нише в стене за алтарем одна из деревянных накладок как-то странно провисла, словно была готова вот-вот обвалиться. Приблизившись, он увидел, что за ней скрывается искусно спрятанный некогда тайник*****. Сквозь образовавшиеся широкие щели ему удалось разглядеть стоящую там шкатулку, увитую пушистыми клубами многолетней пыли. На крышке шкатулки лежал полупрозрачный засохший цветок, который молодой человек сначала принял за изящное украшение. Просунув кончик шпаги между завитками резьбы, граф Тулузский подцепил затвор дверцы и распахнул ее. В тот же момент хрупкие лепестки рассыпались в прах, заставив Луи-Александра звонко чихнуть.


Ему вспомнилось, что причиной смертельной вражды между его матерью и ее казненным мужем послужило неожиданно вспыхнувшее чувство графа де Пейрака к красавице-баронессе из обедневшего рода, чьи чары оказались настолько сильны, что сподвигли мужчину принять решение расстаться с женой ради вскружившей ему голову любовницы. Уму непостижимо! Как хороша, должно быть, была эта особа, раз сумела затмить его мать, самую восхитительную женщину во Франции. А раз ларец был так надежно спрятан и она, по всей видимости, ничего не знала о нем, значит ли это, что в нем хранились письма влюбленных или же их личные вещи? Недаром же на крышке лежал цветок флердоранжа, символа вечной любви******.

Взяв в руки шкатулку, Луи-Александр осторожно поставил ее на алтарь, аккуратно очистил от пыли и паутины и, решительно взявшись двумя руками за края крышки, откинул ее назад. Несколько долгих секунд он в немом изумлении смотрел на ее содержимое, а потом медленно погрузил ладонь в россыпь драгоценностей, наполняющих ее почти доверху…

________________

* Третий узаконенный сын короля Франции Людовика XIV и маркизы де Монтеспан. Носил титул графа Тулузского с 1681 года. В 1696 году был удостоен звания маршала Франции и впоследствии стал одним из командующих королевской армией.

** В 1691 году, больше не пользуясь королевской благосклонностью, мадам де Монтеспан удалилась в монастырь Сен-Жозеф на улице Сен-Доминик в Париже с пенсией в полмиллиона франков. Покинув Версаль, мадам де Монтеспан стала жертвовать огромные суммы больницам и благотворительным организациям.

*** «Дело о ядах» — кампания по охоте на ведьм и отравительниц, будоражившая двор французского короля Людовика XIV с 1675 по 1682 годы. После казни своей матери, Катрин Монвуазен, обвиненной в изготовлении ядов и умерщвлении младенцев, используемых для проведения черных месс, Мари-Маргарита Монвуазен заявила, что мадам де Монтеспан получала от колдуньи порошки для возвращения внимания короля к себе и участвовала в дьявольских церемониях, проводимых для нее с той же целью. Однако нет никаких доказательств того, что Атенаис принимала участие в черных мессах или организовывала отравление своих соперниц, таких, например, как Анжелика де Фонтанж, которая умерла естественной смертью, но при обстоятельствах, которые в то время считались странными. Мадам де Монтеспан, мать детей короля, осталась при дворе.

**** В окрестностях Верхнего (Великого) озера расположены месторождения ценных полезных ископаемых, там до сих пор, в районе Тандер-Бея, продолжается добыча серебра. Французские торговцы пушниной пришли туда в XVII веке, а в 1679 году построили там форт Каминистигуайан на реке Каминистиква.

***** Подробнее в главе «Жоффрей. Освобождение».

****** Флердоранж олицетворяет собой благородство, чистоту, наивность и вечную любовь.

[Violeta]

Объявляю об официальном завершении фика!

Пролог добавлен в шапку фика, Послесловие посвящается мисс Мэджик, как самой внимательной читательнице

Портрет Атенаис, который нашел в Ботрейи Луи-Александр.

[Violeta]

Дамы, мне несколько раз настоятельно рекомендовали поменять имена героев и оформить эту историю в формате книги.

Сказано - сделано! Спасибо обеим Ирам за наводку на нужный ресурс, теперь Воля с другим названием и оригинальными именами героев на Литнете. Добавлены новые сцены, описания, платьюшки и тд. Читаем, комментим, добавляем в библиотеку и ставим лайки, если нравится

Ссылка: https://litnet.com/ru/book/s-yuga-na-sever-b370457

Всем приятного чтения

[Леди Искренность]

Violeta, полайкаем. если не секрет, как ты трансформировалась в Марию?

[Violeta]

Леди Искренность пишет:

Violeta, полайкаем. если не секрет, как ты трансформировалась в Марию?

Это моё крестильное имя).