Анжелика Маркиза Ангелов

logo-2023

Супруги Голон о супругах Пейрак. Монография С.Щепотьева. Часть 5

Пойдем теперь дальше и предположим, что рассказ о потомке древних графов Тулузы, исповедовавшем принципы провансальской культуры, авторы ведут в соответствии с законами этой самой культуры, в духе порожденной ею куртуазной литературы.

Польский критик Данута Карч, отмечая, что «со времен Дюма роман плаща и шпаги не переживал столь ошеломительной карьеры» [Karcz D. Filmy plaszcza i szpadzy. Warszawa, 1973, s. 150.], высказывает предположение, что «более тщательный анализ… родословной цикла приключений Анжелики нашел бы другие объяснения его массовой популярности, чем только увлеченность потребителей кича». [Karcz D. Filmy plaszcza i szpadzy. Warszawa, 1973, s. 152.]

Как видно из приведенного выше «анализа родословной» романа Голон, все изящество и галантность Аквитании, которые хотел возродить в своем Отеле Веселой Науки Великий Лангедокский Хромой, стали исходной позицией авторов при выборе стилистики произведения.

Именно куртуазной литературе свойственна «авантюра» как средство раскрытия положительных качеств героя-рыцаря. Именно в куртуазной среде под влиянием возрожденных античных традиций, любовно-спиритуалистических теорий провансальцев и арабов, суммированных Андрэ Капелланом в книге, о которой мы упоминали выше и которую часто цитирует Пейрак, зародился жанр куртуазного романа. Именно в этой среде черпают супруги Голон вдохновение для создания романа-потока (Так во Франции определяется жанр многотомного романа, рассказывающего жизнь одного героя), в котором приключение сочетается с реалистической деталью, а эротика — с индивидуальной психологической характеристикой.

Если встать на эту точку зрения, станет очевидной ошибка тех, кто полагал, что «восточные» части романа «ближе к сказкам «1001 ночи», чем к рыцарскому роману», – только потому, что «действие их происходит в экзотической марокканской обстановке». [Karcz D. Filmy plaszcza i Szpadzy. Warszawa, 1973, S. 156] Восток — неотъемлемая часть куртуазной литературы, которая несла отпечаток ориентальных впечатлений участников Крестовых походов, среди которых было немало литераторов (как, например, Жоффруа Виллардуэн).

«Интерес к Востоку во Франции, — пишет М.В. Разумовская, — имел причины общественно-политического, экономического, социального, философского, эстетического характера. Первоначальным источником известий о Востоке была деловая проза – отчеты послов, купцов, миссионеров, ученых, путешественников. Но подлинную атмосферу Востока, живую картину быта и нравов раскрыли перед европейцами арабские сказки «1001 ночи» (1704-1717), переведенные на французский язык Антуаном Галланом». [Разумовская М.В. О сказке. В кн.: «Французская литературная сказка», М. 1983, С.21.]

Явно несостоятелен сарказм тех, кто высмеивал «предприимчи¬вость, бесстрашие общения с сильными мира сего» самой Анжелики, ибо куртуазный роман дал новый тип женщины: умной, находчивой очень деятельной, сильно чувствующей.

Именно классик куртуазного романа Кретьен де Труа «открывает своим последователям новый мир, целый, никем не исследованный поэтический континент: это — поведение женщин и их психология, а также поведение и психология мужчин, в их отношении к женщине» [Декс П. Указ. соч., с.77.] именно «Кретьен изображает триумф человеческой любви, торжество ее над всем, что было направлено к ее разрушению». [Там же, с. 79.] И то, и другое свойственно и роману Голон.

Следует помнить, что традиции средневекового рыцарского романа – прямое продолжение античных историй о приключениях двух любящих сердец. Отсюда — органическое чередование в произведении Голон всех разновидностей приключенческого романа: роман «плаща и шпаги» сменяют плутовской, восточный, морской, разбойничий романы, роман об индейцах.

Сами авторы подтверждают, что корни их произведения уходят в традиции куртуазной литературы: победу супругов Пейрак над «посредственностями всех мастей» они считают равной отысканию Чаши Грааля, «единственному преимуществу паладинов». Напомним, что поиски рыцарями-паладинами Святой Чаши представляют собой мотив многих куртуазных романов, в том числе — романов Кретьена де Труа.

С первых же строк первой же книги романа супругов Голон мы погружаемся в атмосферу народных легенд и верований — что, между прочим, тоже представляет собою своеобразный мостик в куртуазную литературу, проявлявшую большой интерес к народной фантастике.

Ставший традиционным злодеем народных преданий и получивший в устах народа титул Людоеда Жиль де Рэ, старая дама из Монтелу, другие герои легенд и сказок, передаваемых няней Анжелики — Фантиной, вот образы, вводящие нас в мир, открывающийся перед юной героиней романа.. В духе этих сказок воспринимается Анжеликой и первое сообщение пастушка Никола о странном облике и характере ее будущего мужа: мол, говорят, он хром и уродлив, как Дьявол, а в своем замке в Тулузе завлекает женщин всякими зельями и песнями. Но за страшной внешностью Синей Бороды кроется прекрасная душа Жоффрэ, его ум, таланты, знания. Так заявляет о себе тема мужа-чудовища и — в дальнейшем — поисков пропавшего супруга, многожды «проигранная» мировой литературой — от истории Амура и Психеи до современной супругам де Пейрак сказки Шарля Перро «Рике с хохолком», — дошедшая до нас в виде аксаковского «Аленького цветочка».

Маршал де Рэ, Жиль де Лаваль (1396 — 1440), барон. Был сподвижником Жанны д’Арк. Под влиянием чтения Светония, описывающего извращения римских императоров, обнаружил склонность к сладострастным убийствам. В течение четырнадцати лет убил таким образом не менее 140 невинных людей, в т. ч. детей и женщин, сохраняя особенно красивые женские головы. Суд над ним был одним из самых громких судебных процессов во Франции XV века. Был повешен.

Читай также:  Супруги Голон о супругах Пейрак. Монография С.Щепотьева. Часть 6

Его биографию содержит сборник биографий, составленный Ж. Ф. Мишо (1767 — 1839). Его образ воскрешает в некоторых своих работах Стендаль. Ему посвящена опубликованная за год до выхода в свет первого тома «Анжелики» книга Р.Вильнева «Gilles de Rays, une Grande figure diabolique», 1955 г. Его образ находим также в многотомном романе Жюльетты Бенцони «Катрин» из периода Столетней войны.

Все заявленные в начале повествования фольклорные образные формы рано или поздно имеют в «Анжелике» свое очень оригинальное развитие.

Няня — этот почти сказочной образ простой женщины, носительницы духовной чистоты и духовного богатства народа — проходит через несколько книг. Няню Анжелики Фантину сменит няня ее детей Барба, а затем нам покажут мадам Амлен, старую няню Луи XIV, которая будит его перед церемонией утреннего королевского туалета и исчезает до следующего утра. И еще: в минуту неожиданной откровенности Филиппа дю Плесси, второго мужа Анжелики, мы узнаем, что единственное чувство привязанности, испытанное в жизни этим черствым, с малолетства испорченным безнравственностью придворного Парижа человеком, было чувство к няне: она присутствует и на странной, мрачной церемонии его бракосочетания с Анжеликой.

Людоед Жиль де Рэ сменяется в «Пути в Версаль» Людоедом — начальником стражи тюрьмы Шатле.

Пастушок Никола, ставший главарем парижской воровской шайки, воспринимается Анжеликой как дитя, подмененное феями, из сказок Фантины.

А вот эпизоду обольщения Жоффреем собственной жены в ночном саду Отеля Веселой Науки суждено было получить развитие в четвертом, пятом и шестом романах. Но если разговор Анжелики с облаченным в маску Золотым Голосом Королевства напоминает неразбериху свидания графа Альмавивы с графиней Розиной, то психологическая дуэль героини с загадочным Рескатором, оказавшимся ее утраченным мужем, склонным считать, что она предала его, — этот поединок «пришельца с того света» с любимой женщиной сродни трагическому конфликту между Артуром-Оводом и Джеммой, героями романа Э.Л. Войнич.

Есть ли логика в поведении де Пейрака?

Зачем эта игра в первой части повествования? Почему, ни выкупая ее на невольничьем рынке в Канди, ни приняв ее вместе с гугенотами, бегущими от преследования королевских драгун, на борт своего судна, не открывает Пейрак-Рескатор своего лица Анжелике?

Безусловно, есть логика в каждом его шаге. Ученик провансальских трубадуров, Пейрак не мог отказаться от игры, от неторопливости в выяснении отношений с вновь обретенной женой: такова традиция провансальского культа любви, который он исповедует.

Впитавший с молоком матери жаркий соленый воздух южной Франции Жоффрэ жил в окружении ее легенд, ее своеобразной культуры, обычаев.

В де Пейраке удивительным образом соединяются вещи, кажется, совсем противоположные: пытливый ум ученого и поэтичное мироощущение последователя провансальских трубадуров.

Так погружены в атмосферу легенд, суеверий, верований жители Карпат: об этом поэтично поведал в повести «Тени забытых предков» украинский писатель Михайло Коцюбинский (Коцюбинский Михаил Михайлович (1864—1913), упомянутая повесть написана в 1912 г.) В значительной степени сказочный дух живет в этом романтическое крае поныне.

Так в 50-е годы XX века являлись на ранчо Генри Фонда верхами и в широкополых шляпах Джон Уэйн и Джон Форд [Фонда Генри (1905—1982) американский актер, известный в России по фильмам «Война и мир», «12 разгневанных мужчин», «Моя дорогая Клементина». Режиссер последнего — Джон Форд (1895—1973) — классик «вестерна», еще одной живой легендой которого был актер Джон Уэйн (1907—1979).] чтобы целыми днями разыгрывать там сценки из жизни Дикого Запада — это ли не пример проникновения в мир интеллигентного человека мифа, легенды, романтической сказки детства?

Наличие своеобразных сцен-перевертышей, в которых однажды смоделированная ситуация, подобно алмазу, играет, в зависимости от освещения, разными гранями, вообще характерно для романа супругов Голон.

Познакомившись со стихами Замызганного Поэта, высмеивавшего Пейрака, Анжелика высказывает желание увидеть «щелкопера» Клода Ле-Пти повешенным, а адвокат Дегре называет его «недремлющим оком Парижа». Во втором томе Анжелика сблизится с поэтом, за которым охотится ставший к тому времени полицейским Дегре, – и охота эта заканчивается исполнением желания, высказанного Анжеликой в первой книге, повергнувшим ее в отчаяние во второй.

При первом столкновении Анжелики с обитателями Двора Чудес, когда Никола и Родогон Египтянин оспаривают друг у друга право обладать ею, патрон преступного сброда — Великий Кесарь — предлагает раздеть женщину, чтобы соперникам было легче торговаться. Циничная шутка, не более. Но, оказывается, в ней заключено жуткое пророчество: в четвертой книге Анжелика окажется обнажённой на невольничьем рынке в Канди, и о ней будут торговаться Рескатор-Пейрак и пират д’Эскренвиль.

Читай также:  Супруги Голон о супругах Пейрак. Монография С.Щепотьева. Часть 8

Сам же спор Никола и Родогона представляет собой печальный слепок со столкновения де Пейрака с Жермонтазом, за которым последовал лаконичный призыв Жоффрэ к жене — «Идем!», положивший начало их прекрасному физическому сближению. Совпадает здесь все, даже появление защитника героини в маске. Но точно так же, как отвратительная личина Никола-Каламбредена отличается от элегантной бархатной маски де Пейрака, так и грубые ласки Никола оскверняют ее воспоминания об изысканной любви Жоффрэ.

Почему содрогается Анжелика от слов Клода Ле-Пти: «Иди же!», от его протянутой к ней руки? Потому что вот так же протянул к ней руку, так же позвал ее Жоффрэ, только что защитивший ее честь на дуэли с Жермонтазом.

«Вы и я — чего бы мы только не совершили вместе!» — эту фразу слышит Анжелика от короля Франции — и от короля белых рабов Мекнеса, поражаясь парадоксальности такого сходства чувств, испытываемых столь разными людьми.

Или — Бастилия. В первой книге Анжелика добивается аудиенции у короля, чтобы просить о помиловании заключенного в тюрьму Жоффрэ. В третьем романе имеется трагический слепок этой сцены. В результате скандальной дуэли, причиной которой была Анжелика, в Бастилию угодили Филипп дю Плесси и фаворит короля де Лозен. Анжелика явилась к Луи:

« — Сир, Бастилия…— само звучание кошмарного слова, слетевшего с ее уст, заставило ее замолчать. Дурное начало! Она в тревоге ломала руки.

— Ну, — мягко сказал король, — за кого же вы пришли просить — за месье де Лозена или за месье дю Плесси?

— Сир, — воспряла духом Анжелика, — моей единственной заботой является судьба моего мужа».

Но сам он, Филипп, — не Жоффрэ. И патетическое отчаяние, охватившее Анжелику, вдребезги разбивается о непроходимое чванство ее второго мужа:

« — А куда бы вы хотели, чтоб меня заперли? — вызывающе спросил Филипп. — В Шатле, с чернью?»

Наконец, гневная фраза монарха: «Все мои дамы по праву принадлежат мне!» — разве это не повторение фразеологической конструкции палача мэтра Обэна, некогда столь же надменно заявившего Анжелике: «Все что я нахожу в карманах тех, кого пытаю, по праву принадлежит мне?»

Описанный прием, изящный и меткий, как шпага, заимствован супругами Голон из рыцарских романов, «фабула которых», — пишет М. Разумовская, — осложнена многократным использованием однородных мотивов, что свойственно сказке». [Разумовская М. Указ. соч., с. 10]

«Сказочные свойства героев» романа Голон отмечала Данута Карч. Но означает ли это, что, по выражению И. Губановой, «продукция супругов Голон – это сочинительство, оторванное от действительности, от ее запросов, от ее борьбы»? Нет, конечно. Так мог сказать лишь человек, не сведущий в истории французской литературы. В том-то и дело, что французская сказка, особенно — литературная, «тесно связана с мировоззрением автора и несет приметы исторической эпохи, в которую он жил и творил» [Разумовская М. Указ. соч., с. 7].

Весь цикл романов Голон насквозь, кажется, проникнут поэзией, песней, музыкой.

Даже утратив свой былой «золотой голос», де Пейрак не расстается с гитарой, музицируя в своей каюте на «Голдсборо».

Носящий имя лангедокского трубадура де Мармона Кантор, унаследовавший певческий и поэтический дар отца, распевает шуточную народную песенку, которая лейтмотивом проходит через весь роман «Анжелика и король», контрапунктически стыкуясь с драматическими событиями и горькими размышлениями героини.

А в романе «Неукротимая Анжелика» мы узнаем, что мальчик отправился в Средиземное море на судне герцога де Вивонна, взяв с собой не только гитару, но и сочиненную им балладу об отце, распевая которую, он надеется узнать от будущих слушателей о его местонахождении.

«Казалось, — читаем в этой книге, — тут, в Средиземном море, все поют. Каторжники забывали о своих горестях, моряки — об опасностях, их подстерегавших. Звучные голоса с незапамятных времен были отличительной чертой этих южан».

Пафос романа Голон представляется нам в утверждении беспредельности человеческих возможностей, утверждении убедительном и разностороннем: тут подразумевается и раскрепощенный дух, опирающийся на богатейшие запасы знания, накопленные человечеством, и союз разума, созидания и природы, раскрывающей человеку свои просторы и недра, и романтически возвеличенная супружеская любовь, способная выдержать любые испытания.

Не станем утверждать, что супруги Голон исповедали тейардизм. Но и отрицать влияние идей Тейара на их роман, видимо, нельзя. Ведь именно Тейар утверждал высшим назначением человека полнейшее использование своих потенциальных возможностей и накопленных предыдущими поколениями знаний. Ведь ему принадлежат слова: «Только любовь, по той простой причине, что она берет и соединяет существа их сутью, способна… завершить существа как таковые, объединив их». [Тейар де Шарден П. Феномен человека. М., 1987, с.209]

Влияние это тем более возможно, что в связи со своим изгнанием Тейар совершил две поездки по странам Африки как раз в те годы, когда там путешествовали супруги Голон.

Читай также:  Супруги Голон о супругах Пейрак. Монография С.Щепотьева. Часть 12

Не откликом ли на его учение звучат в шестой книге «Анжелики» слова Жоффрэ де Пейрака: «Зачем был создан человек, разве не для того, чтобы унаследовать мир? В чем же заключается ваша принадлежность к самой привилегированной группе живого царства, обладающего душой… и верой, если вы не можете встретить трудную задачу хотя бы с тем же мужеством и разумностью, какие свойственны муравьям?.. Кто сказал, что человек способен жить, дышать и думать лишь на малом клочке земли?..»

Сразу же после своего избрания на пост Президента генерал де Голль заявил: «Будучи вождем Франции и главой республиканского государства, я буду осуществлять верховную власть во всей полноте, которую она теперь приобрела…» [Цит. по кн.: «Франция», с. 262]

Подкрепленный разгулом полууголовных элементов, стоящих у трона, приход диктатора к власти отражен в «Пути в Версаль» — томе, название которого, вероятно, не зря единственное в цикле, где не фигурирует имя Анжелики: «Путь в Версаль» — это не только история выживания потерпевшей жизненную катастрофу героини, но и путь самого Луи XIV к безраздельному правлению.

Какими мотивами навеяна авторам сцена разгула придворной знати в таверне «Красная маска», которую содержит Анжелика на паях с трактирщиком Буржюсом? Случайны ли маски, в которых являются в таверну ближайшие в окружении короля лица? Кого подразумевают авторы?

Вспомним, что в пришедшей в 1958 году к власти голлистской партии состоял довольно широкий круг лиц, различный по социальному положению и политическим убеждениям, но объединённый идеей создания политической стабильности в стране и повышения авторитета государства. Пути достижения этих целей разные группировки видели по-разному. «Де Голль пришел к власти в 1958 году в обстоятельствах, создававших объективные возможности для развития профашистских тенденций» [Цит. по кн.: «Франция», с. 321] в голлистском движении. Голлистская партия, кроме того, «располагала боевым кулаком в виде так называемой службы гражданского действия (САК). Вербуя в свои ряды самые различные элементы вплоть до полууголовных, тесно связанная с органами полиции» [Цит. по кн.: «Франция», с. 319], САК утверждала авторитет партии путем прямого террора. Именно благодаря успешному размежеванию де Голля с «ультра», благодаря отказу от «наведения полицейского порядка ради более гибкой социальной политики» [Цит. по кн.: «Франция», с. 328-329] голлистская партия «географически вышла за пределы преобладающего влияния традиционных правых сил…, а на выборах 1968 г. впервые широко проникла на республиканский и антиклерикальный юг Франции – традиционный бастион левых сил». [Цит. по кн.: «Франция», с. 327]

Поэтому есть основания думать, что под масками в «Красной маске» скрываются не только порочный брат короля со своими миньонами — де Лоррэном, де Гишем и другими, но и члены ультрафашистской группировки голлистов — Сустель, Дельбек и прочие. И последующие действия Луи XIV в этом томе — преследование участников террористической оргии, невзирая на их высокое положение при дворе, – несомненно, отражение поведения генерала де Голля в год появления этой книги.

«Армии крестьян врываются в города из деревень, и число разоренных растет с каждым днем», — констатирует Анжелика.

В этих словах, конечно, отразилась картина Франции начала шестидесятых годов XVII века: «Хотя огромное большинство населения были крестьяне, у них не хватало еды. В 1660 году было необходимо импортировать зерно и по дешевке продавать его из королевских амбаров. Поля заросли колючками и терновником. На протяжении военных лет дома были разрушены или разорены, домашний скот реквизирован, виноградники вырезаны». [Cronin V. Указ. соч., с. 124.]

Но верно и то, что после Второй мировой войны «Франция, некогда классическая страна собственнического крестьянства и торгово-ремесленнической буржуазии, полностью изменила свое социальное лицо. В 1946—1968 гг. доля сельского хозяйства в самодеятельном населении упала с 34 до 15%» [Цит. по кн.: «Франция», с. 207], что «в 1954 — 1962 гг. …полюсами притяжения… мигрантов служат наиболее динамичные промышленные зоны: Парижский район, Прованс… С другой стороны — Бретань, долина Луары, Лимузен, Пуату, где доминирующую роль в экономике играет сельское хозяйство, переживают процесс обезлюдения». [Цит. по кн.: «Франция», с. 214]

Конечно, нам, привыкшим к совершенно иной традиции исторического романа, кажется странным, почему супруги Голон не расставили всех точек над i, предоставив нам расшифровывать авторский замысел.

Но и это объяснимо. В среде трубадуров, как известно, существо¬вало две манеры стихосложения: светлая, trobar leu, и темная, trobar clus, из которых последней свойственны изощренность и в значительной степени зашифрованность. Думается, авторы «Анжелики», отказавшись в своем романе от «авторского голоса», прибегают именно к этой темной манере, отдавая и таким способом дань старой провансальской литературной традиции.