Angelique

Стражники с глухим стуком ударили алебардами об пол, затем послышались твердые уверенные шаги, и вошел молодой король. При его появлении воцарилась тишина. Мужчины, склонившись в поклоне, сняли шляпы, а женщины присели в глубоком реверансе. — Благодарю вас, мадам и месье, что вы все собрались по моей просьбе, — произнес Людовик XIV. — Таким образом, мы сможем лучше почтить нашу дружбу с прославленной Польшей, которой Франция уже дарила королев и чья история неоднократно сплеталась с историей нашего государства. В 1037 году Казимир I Восстановитель[1] приезжал с намерением провести оставшуюся жизнь во Франции священником аббатства Клюни. Блестящим примером, продолжающим эту традицию, является сегодня наш любимый кузен, которого мы счастливы принимать здесь, перед тем как он удалится служить единому Владыке всего сущего. Его присутствие добавит особый блеск церемонии, ради которой я вас созвал. Закончив речь, Людовик XIV прошествовал вперед. Место справа от него занял король Казимир, а слева — королева. За ними последовали герцог и герцогиня Орлеанские и Месье принц. Далее шли фрейлины во главе с мадам де Монтеспан и, наконец, радушной беспорядочной процессией, весь двор. — Что за сюрприз приготовил нам его величество? — прикрывшись веером, спросила мадам де Людр. — Но разве это не визит Казимира V? — Ну что вы, милочка! Король без короны, расстриженный кардинал? Пфф! Сюрпризы его величества обычно гораздо ярче и оригинальнее… Князь Ракоци остался рядом с Анжеликой. — Присутствие Казимира V успокоило меня относительно московитов, — сказал он. — Вашему королю, конечно, известно, что украинцы, долгое время пребывавшие под польским гнетом, предали их и теперь между ними война. Он не стал бы сводить их вместе… — Мне кажется, вы очень боитесь московитов? — Боюсь! — прорычал Ракоци, гордо выпрямившись. — Боюсь! За такое оскорбление, мадам, вас следовало бы привязать к хвосту дикой лошади и пустить ее в степь! Затем, немного подумав, добавил: — Но вы правы, среди всех наших врагов только московиты беспокоят и вместе с тем интригуют меня. Что означает вступление в борьбу длиннобородых скифов, так долго запертых на своих холодных болотах? Мы уже видели казачьи орды в Будапеште. И я опасаюсь, чтобы ваш король, такой тонкий политик, не совершил ошибки, пригласив их в Париж, столицу мира… В старой Европе что то меняется в привычном равновесии сил. Этот народ только что сбросил ярмо трехвекового татарского гнета, последовавшего за нашествием монголов, и кто знает, не воспользуются ли они мудростью терпеливых побежденных, впитавших силу своих победителей? Теперь они освободились и возрождаются как новый, независимый народ… Такой же как и мы… В этот момент до них сквозь мешающую толпу добрался запыхавшийся мессир де Бриенн и сказал: — Князь, его величество настаивает, чтобы вы вышли в первый ряд. — Следую за вами, мессир — ответил польщенный Ракоци. Анжелика воспользовалась случаем, чтобы проскользнуть вслед за ними и тоже оказаться в первых рядах зрителей. Кортеж остановился в середине Большой галереи. И как раз в эту минуту внизу раздалась странная музыка, такт которой отбивали глухие удары барабанов. Музыканты в длинных ярких разноцветных одеяниях и меховых шапках ступали по обеим сторонам мраморной лестницы. Одни щипали маленькие трехструнные гитары треугольной формы, издававшие пронзительные звуки. Другие играли на инструментах, подобных круглым мандолинам, с заунывным протяжным звучанием. Широкие и плоские бубны, наподобие цыганских, украшали серебряные пластины. Вслед за ними, медленно поднимаясь по ступеням, появилась вторая группа людей. Среди присутствующих пробежал шепот восхищения, смешанного с некоторым ужасом. Восторг вызвали необычные костюмы, парчовые и узорчатые бархатные кафтаны, покрытые золотым и серебряным шитьем. А страх среди дам породили бороды — черные, русые, седые, но все очень длинные и густые. Вместе с огромными меховыми шапками и длинными волосами, заплетенными в косы, они придавали свирепый вид этим пышно одетым мужчинам. На голове у того, кто шествовал в центре и, вероятно, возглавлял делегацию, было нечто вроде тиары с округлым куполом под сеткой из жемчуга. В вырезе высокого жесткого воротника с жемчужной отделкой виднелся расшитый шелковый платок. На красных отворотах и полах его атласного зеленого кафтана сверкали двумя ровными рядами, чередуясь друг с другом, огромные рубины и изумруды. На груди у него сиял изумруд величиной с игральную карту, обрамленный жемчугом и подвешенный на золотом ожерелье, также инкрустированном изумрудами немного меньших размеров, но необычайно красивыми. У каждого из варварских вельмож на поясе висела сабля в ножнах, тоже украшенных огромными драгоценными камнями. Каждый камень располагался в маленькой розетке из золотых и серебряных нитей, обвивающих два ряда жемчужин. Их кафтаны, подпоясанные шелковыми или атласными шарфами, не доходили до земли. Жесткие, отягощенные драгоценными камнями и шитьем, похожие на церковные раки, они распахивались внизу, позволяя видеть красные или черные мягкие кожаные сапоги, носки которых на монгольский манер загибались вверх. За ними следовали четыре шеренги слуг с дарами. Трое из них несли тяжелые медвежьи шкуры. Шестеро других поддерживали один из многочисленных огромных ковров, скатанных в рулон. На бархатных носилках переливались самоцветы. Сразу за главой процессии, похожим на папу в ризе, шагал крупный человек, без бороды, но с длинными усами, подчеркивающими его монгольскую внешность. На гладко выбритом черепе оставалась одна огромная черная прядь, которая ниспадала с макушки, а ее тонкий конец закручивался вокруг левого уха. В правом ухе у него блестела огромная золотая серьга. Красная шелковая рубашка свисала на пышные турецкие шаровары черного шелка. Сапоги тоже были черные. Жёлтый шелковый шарф опоясывал его не менее двадцати раз. Короткая кривая сабля в золотых ножнах и браслет на левой руке дополняли убранство. Рядом с ним шли четверо мужчин, одетых примерно так же, но с патронташами из мнимых патронов с чеканными серебряными головками на черном шелковом одеянии[2]. Все остальные члены делегации, среди которых выделялись характерные монгольские лица, носили длиннополые кафтаны, делавшие их похожими на китайцев. Анжелика взглянула на князя Ракоци, ища ответ на возникший у нее вопрос. Его лицо окаменело. — Московиты![3] — произнес он подавленно. Затем он схватил Анжелику за руки и сжал их со страшной силой. Он наклонился к ней и спросил: — Вы знаете, кто этот человек в центре? Это Дорошенко, гетман Украины, он первым вошел в Будапешт[4]. Она почувствовала, что Ракоци задрожал, как испуганная лошадь. — Несмываемое оскорбление, — побледнев, пробормотал он. — Князь, прошу вас, не устраивайте скандал. Помните, что вы при французском дворе. Но Ракоци не слышал ее. Он не сводил глаз с прибывших, словно видел … Читать далее

Войдя в Большую гостиную, Анжелика поинтересовалась, кого ожидают. Все придворные нарядились, но никто не знал, в чью честь. — Я бы поставила на московитов, — сказала мадам де Шуази. — А не прием ли это польского короля? Несколько минут назад его величество говорил об этом с мадам де Монтеспан, — ответила Анжелика, радуясь тому, что может сослаться на более достоверный источник. — В любом случае это посольство. Король пригласил всех иностранных вельмож. Посмотрите, вон тот господин с усами как у варвара не сводит с вас глаз. Честное слово, у меня от него кровь стынет в жилах! Анжелика непроизвольно повернула голову в указанном направлении и узнала венгерского князя Ракоци, с которым познакомилась в Сен-Манде. Он тотчас пересек широкий коридор, чтобы подойти и поклониться. Сегодня он был в придворном платье, парике и туфлях на красных каблуках. Но шпагу заменил на кинжал с чеканной рукояткой, украшенной золотом и голубыми камнями. — А вот и архангел! — сказал он с восхищением. — Мадам, не могли бы вы уделить мне несколько минут для беседы? «Неужели он снова будет делать мне предложение?» — подумала Анжелика. Но так как в толпе она не боялась, что ее похитят и увезут, перекинув через седло, то любезно проследовала за ним к проему ближайшего окна, рассматривая маленькие голубые камни на рукоятке кинжала, что-то неясно напоминающие ей. — Это персидская бирюза, — объяснил Ракоци. — «Фирюзе». — Вы знаете персидский? Шома фарси харф мизани? Анжелика возразила: — Мои познания не простираются так далеко… У вас очень красивый кинжал. — Это все, что осталось у меня от былого богатства, — ответил Ракоци с некоторым смущением и почти вызывающим высокомерием. — Этот кинжал и конь Господарь. Он всегда был моим верным спутником. Мне удалось пересечь на нем много стран. Но с тех пор как я оказался во Франции, я вынужден оставлять его в конюшне Версаля, потому что парижане преследуют его насмешками. — Почему? — Когда вы его увидите, сразу поймете. — А что вы хотели мне сказать, князь? — Ничего. Я просто хотел несколько минут вами полюбоваться. Увести вас из крикливой толпы, побыть с вами наедине. — Вы слишком честолюбивы, князь. Галерея Версаля редко бывает так переполнена людьми. — На вашей щеке появляется маленькая ямочка, когда вы улыбаетесь. Я видел, как беспечно вы улыбались, хотя радоваться здесь особо нечему. Зачем вы сегодня пришли сюда? Анжелика в недоумении посмотрела на него. Речь иностранца всякий раз звучала витиевато и поэтому заставляла беспокоиться. Очевидно некоторые тонкости языка ускользали от него, несмотря на прекрасное владение французским. — Но… я ведь придворная дама. Мое место в Версале. — Значит, такова ваша роль? Пустая трата времени! — В ней есть свое очарование, господин проповедник. Что вы хотите? Женщины не обладают качествами, необходимыми для разжигания революций. Им больше подходит щеголять, наряжаться и украшать своим присутствием двор великого короля. Лично я не представляю ничего более увлекательного. Жизнь в Версале бьет ключом. Каждый день новое зрелище. Например, вы знаете, кого ждут сегодня? — Нет, мне это неизвестно. Один солдат из швейцарской сотни принес мне в конюшню, где я разместился вместе с Господарем, приглашение явиться сегодня во дворец. Я надеялся на личную встречу с королем. — Он вас уже принимал? — Несколько раз. Ваш король не тиран, а высокопоставленный друг. Он поможет освободить мою родину. Обмахиваясь веером, Анжелика оглядывалась по сторонам. Толпа увеличивалась с каждой минутой. Ее изумрудное платье оказалось под стать моменту. У купленного ею маленького пажа — метиса Алимана выступил пот, потому что он поддерживал тяжелый шлейф, расшитый серебряной нитью. Она велела мальчику на время его отпустить. Было ошибкой обзавестись таким маленьким ребенком. Следовало приобрести еще одного постарше. Или такого же возраста, чтобы он помогал Алиману. Да, об этом надо подумать. Первый с золотистой кожей, второй — с черной, оба в одеждах разных цветов, а может, и в одинаковых! Это было бы забавно. И бешеный успех обеспечен! Заметив, что Ракоци вновь принялся о чем-то рассуждать, она вернулась к беседе: — Замечательно, но это не объясняет, кого же мы призваны почтить таким многолюдным собранием. Поговаривали о посольстве московитов? Венгр изменился в лице, его глаза превратились в две черные щелочки, пылающие ненавистью. — Вы говорите, московиты? Я бы не потерпел захватчиков моей родины в нескольких шагах от себя! — Но я полагала, вы ненавидите только немецкого императора и турок? — Разве вам не известно, что украинцы заняли Будапешт, нашу столицу? Анжелика скромно подтвердила, что не знала об этом и даже более, понятия не имеет, кто такие украинцы. — Признаю свое невежество, — тактично заметила она, — но готова поспорить на сотню пистолей, что большинство французов знают об этом так же мало, как и я… Ракоци сокрушенно покачал головой: — Увы! Как далеки от наших тревог великие народы Запада, к которым мы с надеждой обращаем взоры. Владение иностранными языками не стирает барьеров между нами. Я ведь хорошо говорю по-французски, не так ли? — Превосходно! — согласилась она. — А между тем никто меня здесь не слушает. — Я уверена, король слышит вас. Он в курсе, что происходит с народами всего мира. — Но он взвешивает их на весах своих устремлений. Остается надеяться, он не сочтет меня слишком легковесным. Они продвинулись немного вперед, так как волнение, возникшее в толпе, указывало на прибытие важного гостя. Сначала шли два королевских офицера в парадной форме, в которых Анжелика узнала графа Черини, лейтенанта первого немецкого полка Гредера[1], и маркиза д’Аркьена, капитана швейцарских гвардейцев Месье. За ними следовала принцесса Генриетта, жена Месье, под руку с пузатым шестидесятилетним толстяком, увешанным огромными бриллиантами. За ними — брат короля, его фаворит шевалье де Лоррен и маркиз д’Эффиа. Папский нунций и многочисленные священнослужители замыкали шествие. Когда процессия приблизилась, венгр высоко поднял правую руку, потом поднес ее ко лбу и закончил это странное приветствие придворным поклоном. Знатный гость остановился. Его некрасивая одутловатая физиономия вдруг обмякла и постарела. Но вместе с тем на болезненном лице вспыхнули бледно-голубые глаза, подобные лужицам растаявшего снега. Он очень тихо, но со значением произнес: — Смотрите-ка, князь, теперь вы мне кланяетесь?! — Да, сир, потому что в вашем лице я кланяюсь не тирану, а человеку, сумевшему все отринуть. Лицо старика омрачилось и застыло. — Это правда. Я отошел от людей и … Читать далее

«Король сказал НЕТ», — шепнул кто-то Анжелике на ухо, едва она ступила на лестницу, ведущую в большие апартаменты. — По поводу чего? — По поводу брака Пегилена и Мадемуазель. Все договоренности расторгнуты. Вчера принц и его сын герцог Энгиенский бросились в ноги его величеству, доказывая, каким бесчестьем станет для них, принцев крови, столь низкий союз. Над ними будут потешаться все европейские дворы. А Людовик XIV, который заставил трепетать почти весь мир, прослывет монархом, не осознающим величие своей семьи. Вероятно, король и сам был такого же мнения. И он сказал: «НЕТ». Сегодня утром он сообщил о своем решении Великой Мадемуазель, она разрыдалась и в отчаянии умчалась в Люксембургский дворец. — Бедная Мадемуазель! *** В приемной королевы Анжелика нашла мадам де Монтеспан, которая завершала свой туалет в окружении свиты. Луиза де Лавальер, стоя на коленях у ее ног, закалывала булавки. Тем временем сама Атенаис, в платье из алого бархата, расшитом золотом и серебром, с многочисленными драгоценными камнями, тщательно следила, чтобы длинный белый шелковый шарф был задрапирован должным образом. — Нет, не так! Вот так. Помогите же мне, Луиза. Только вы можете справиться с этим шелком. Такой скользкий. Но он просто чудо, не правда ли? Анжелика замерла в крайнем изумлении. Луиза де Лавальер безропотно выполняла обязанности камеристки, проверяя в высоком зеркале расположение банта и драпировки. — Вот, мне кажется, что именно так… Браво, Луиза, вы сделали то, что нужно. Ах! Когда речь идет о парадном туалете, я просто не могу без вас обойтись. Ведь король ужасно требовательный. А у вас пальчики феи. Что не удивительно, вы же служили у дам с отменным вкусом, это они вам его привили. Мадам де Лорен и мадам д’Орлеан. Что вы об этом думаете, мадам дю Плесси, вы ведь смотрите на нас во все глаза? — Мне кажется, замечательно, — пробормотала Анжелика. Едва она вошла, на нее с лаем набросилась одна из маленьких собачек королевы и Анжелика пыталась отогнать ее ногой. — Ей не нравится ваше черное платье, — заметила Атенаис, со всех сторон разглядывая себя в зеркале. — Как жаль, что вы вынуждены носить траур. Он вам не идет. Луиза, а вы как считаете? Лавальер, снова стоя на коленях перед соперницей, подняла на Анжелику бледно-голубые, словно выцветшие глаза на исхудавшем лице. — Мадам дю Плесси еще красивее в черном, — шепотом ответила она. — Может быть, красивее, чем я в красном? Луиза де Лавальер промолчала. — Отвечайте же! — закричала Атенаис, и ее глаза потемнели, как море перед бурей. — Признавайтесь, красное мне не подходит? — Вам больше идет голубой. — Круглая дура, вы не могли сказать раньше? Снимите с меня это… Дезёйе, Папи, помогите разоблачиться, Катрин, бегите за атласным платьем, которое я ношу с бриллиантами. Мадам де Монтеспан освобождалась от своих юбок, криками перекрывая собачий лай, когда вошел Людовик XIV в полном парадном облачении, но без огромной мантии с королевскими лилиями, которую надевал в последний момент. Он шел от ее величества в сопровождении Бонтана. Монарх слегка нахмурился: — Как, вы еще не готовы, мадам? Поспешите. Польский король не замедлит с прибытием. А вы должны находиться рядом со мной! Мадам де Монтеспан смотрела на него с негодующим изумлением. Она не привыкла к такому жесткому обращению своего венценосного любовника. Но у Людовика XIV было мрачное настроение. Горе, которое он причинил кузине, Великой Мадемуазель, терзало короля, и бурные объяснения фаворитки, восклицавшей, что она измучилась в поисках подходящего платья, не смягчили его. — Вам следовало позаботиться об этом заранее… — Я не могла предположить, что вашему величеству не понравится красное платье! О! Как это несправедливо! Ее крики смешались с непрерывным лаем все еще взбешенной собачки. Но королю даже не потребовалось повышать голос, чтобы перекрыть шум: — Не начинайте! На это нет времени… Кстати, пока я не забыл, предупреждаю вас, что завтра мы едем в Фонтенбло. Извольте собраться вовремя. — А я, сир, — спросила мадемуазель де Лавальер, — я тоже должна готовиться к поездке в Фонтенбло? Людовик XIV бросил хмурый взгляд на истощенную фигурку бывшей любовницы. — Нет, — ответил он резко, — в этом нет необходимости. — Но что же мне тогда делать? — простонала она. — Оставайтесь в Версале… Или лучше отправляйтесь в Сен-Жермен. Мадемуазель де Лавальер в слезах упала на банкетку: — Одна? В полном одиночестве? Король схватил досаждавшую ему собачонку и бросил ей на колени: — Вот вам компания. С вас и этого хватит! Не здороваясь, он прошел мимо Анжелики. Потом, передумав, обернулся и сухо спросил: — Вы ездили вчера в Сюрен? — Нет, сир, — ответила она таким же тоном. — А куда? — На Сен-Жерменскую ярмарку. — Зачем? — Поесть вафель. Король покраснел до самого парика. Он устремился в соседнюю комнату, резко захлопнув за собой дверь. Бонтан незаметно придержал ее. Мадам де Монтеспан в сопровождении фрейлин ушла через другую дверь на поиски туалета из голубого атласа. Анжелика приблизилась к тихо плачущей мадемуазель де Лавальер. — Зачем вы позволяете себя мучить? Почему терпите такое унижение? Мадам де Монтеспан играет с вами, как кошка с мышью, а ваша покорность только распаляет ее жестокие наклонности. Бедняжка подняла на нее полные слез глаза. — Вы тоже меня предали, — сказала она прерывающимся голосом. — Я никогда не клялась вам в верности, — с грустью ответила Анжелика. — И никогда не называла себя вашим другом. Но вы ошибаетесь. Я вас не предавала, и в моем совете нет расчета. Покиньте двор. Достойно удалитесь. Зачем добровольно становиться посмешищем для бессердечных людей? Изможденное лицо Лавальер на мгновение словно озарилось внутренним светом и преобразилось. — Мое падение происходило у всех на виду, мадам. Несомненно, господь желает, чтобы и мое искупление было публичным. — Месье Боссюэ считает вас истинно раскаявшейся. Неужели вы думаете, что Богу нужны такие терзания? Вы теряете свое здоровье и подрываете нервы. — Несмотря на мои частые просьбы, его величество не разрешает мне отправиться в монастырь. Она бросила страдальческий взгляд на дверь, которую только что яростно захлопнул король. — Возможно, он все еще любит меня? — едва слышно прошептала она. — Может быть, он еще вернется? Анжелика только слегка пожала плечами. Вошел паж и склонился перед ней: — Соблаговолите следовать за мной, мадам. Его величество требует вас. *** Между королевской … Читать далее

Бахтиари-бей ловко вскочил в седло. В экзотической сбруе с широкими стременами кобыла Церера, похоже, чувствовала себя прекрасно. Она даже не взглянула на Анжелику, только что прибывшую в Сюрен. Персы на лошадях, с кинжалами на груди и с саблями на боку, двигались по аллее из серых деревьев. Они выстроились полукругом за послом и каждый держал в руке джерид — очень длинное ярко раскрашенное копье. Бей тоже принял джерид из рук пажа и, привстав на украшенных золотой бахромой стременах, с пронзительным криком повел рысью весь отряд. Вскоре всадники исчезли за деревьями маленькой рощи. Анжелика почувствовала себя оскорбленной, потому что она еще утром предупредила о визите, а теперь ее бросили одну на пороге дома, не сказав ни слова. Армянин Агобян, оставшийся рядом, пояснил: — Они вернутся. Разделятся перед вами на две шеренги и покажут джерид боз — борьбу, в которой издревле практикуются наши воины. Его превосходительство приказал провести церемонию в вашу честь. Действительно, персы уехали недалеко. Было слышно, что они расположились за деревней, затем раздалась стремительная рысь, перешедшая в безудержный галоп. Они появились двумя рядами с громким улюлюканьем, быстро вращая в воздухе тяжелые копья. Некоторым на полном скаку удавалось ловко пролезть под брюхом лошади и, ничего не уронив на землю, вновь оказаться в седле. — Такая вольтижировка[1] у нас зовется джигитовкой[2], и его превосходительство, естественно, один из лучших джигитов[3]. Но сегодня он сдерживается, потому что не хочет напугать новую кобылу, иначе она станет «харам», то есть порченой. Вот почему он не может в полной мере проявить свое мастерство, мадам, — объяснил армянин. Поравнявшись со входом в дом, оба строя джигитов резко остановились, отчего некоторые лошади заскользили по тающему снегу. Они сошли с аллеи и выстроились в два ряда на лужайке, приготовившись к бою. По знаку Бахтиари противники яростно устремились друг на друга, крутя джерид над головой. Началась схватка. Каждый всадник, держа копье наперевес, как пику, старался выбить соперника из седла или обезоружить. Когда атака не удавалась, бойцы разъезжались на некоторое расстояние и снова мчались, чтобы столкнуться в необычной битве. Воины, выбитые из седла или потерявшие джерид, покидали ристалище. Несмотря на неопытность кобылы, посол остался в числе последних сражающихся. Его противники не церемонились. Но Бахтиари-бей явно превосходил их ловкостью, силой и мастерством. Джерид боз закончился довольно быстро. Сияя улыбкой на смуглом лице, персидский вельможа вернулся к гостье. — Его превосходительство просит отметить, что джерид боз остается любимой борьбой нашего народа со времен мидян. Такие состязания проходили уже в царствование Дария, и вполне возможно, этот обычай пришел к нам из Самарканда, столицы Туркестана, где в ту пору процветала развитая цивилизация. На людях Бахтиари-бей как обычно делал вид, что не понимает французского, и прибегал к услугам переводчика. Анжелика также решила блеснуть знаниями: — Французские средневековые рыцари тоже устраивали подобные турниры. — Они научились этому в Крестовых походах на Востоке. «Еще чуть-чуть, и меня убедят, что именно им мы обязаны развитием нашей культуры», — подумала Анжелика. Но, немного поразмыслив, решила, что в этом действительно что-то есть. Она была довольно невежественна, но частое посещение проповедей позволило ей узнать многое о древности и истории цивилизаций. Наследник славного ассирийского прошлого, Бахтиари-бей еще не осознавал, что эпоха культурного расцвета его народа катится к закату. Теперь Анжелика понимала, каких тем следует придерживаться в учтивой беседе, и завела разговор о лошадях. Его превосходительство вновь похвалил достоинства Цереры. — Он говорит, что никогда не видел такой покорной и вместе с тем норовистой лошади. Этим подарком король Франции оказал ему большую честь. В Персии такую кобылу можно выменять на принцессу крови. Анжелика уточнила, что Церера родом из Испании. — Вот страна, где я хотел бы побывать, — заключил посол. Но он ни о чем не жалеет, потому что его миссия позволила ему повстречать не только самого могущественного государя Европы, но и самых прекрасных женщин, принадлежащих, как и должно, двору великого монарха. Анжелика воспользовалась хорошим настроением перса, чтобы спросить, когда же он собирается предстать перед этим великим монархом. Бахтиари-бей задумался. Вздохнув, он сообщил, что, с одной стороны, это зависит от его астролога, а с другой — от степени «техрифата» — то есть от почестей, которые окажут его посольству. Продолжая беседу, они вернулись в дом и вошли в убранную по-восточному гостиную. Едва за ними закрылись двери, Бахтиари-бей вновь заговорил по-французски: — Я могу появиться перед вашим правителем только на церемонии, достойной, как самого короля, так и восточного государя, отправившего меня. — И это не совсем то, что наш… главный визирь маркиз де Торси предложил вам? — Ничуть! — взорвался перс. — Он хотел везти меня в карете со стражей, словно пленника, окруженного неверными. И потом, этот отъявленный лгун, рабская душа, этот визирь настаивал, что я должен предстать перед королем с непокрытой головой… Это дерзко и оскорбительно! Полагается снимать обувь, а не головной убор, как и в мечети перед Богом. — Наши обычаи совершенно иные. В храмах перед Всевышним мужчины обнажают голову. Я полагаю, если француз явится к вашему государю в обуви, вы заставите его разуться? — Это так. Но если у него недостаточно пышный эскорт, мы его приумножим — из почтения к посетителю и к величию шаха. Ваш король — самый прославленный правитель… Он обязан оказать мне почести и устроить торжественный въезд, достойный его могущества, иначе я буду вынужден вернуться, не выполнив поручения. В его голосе звучали решительность и печаль. Анжелика осмелилась спросить: — Разве вам не грозит немилость, если не завершите возложенную на вас миссию? — Я рискую головой… Но я предпочитаю смерть публичному бесчестью в вашей стране. Анжелика поняла, что ситуация гораздо серьезнее, чем казалась. — Все уладится, — заверила она. — Не уверен. — Нужно, чтобы все уладилось. Иначе получится, что я принесла вам несчастье… «нехусет». — Браво! — с энтузиазмом захлопал в ладони перс. — К тому же я окажусь виновной в том, что выставлю лгуном того святого человека, который утверждал, будто мое появление не принесет вам вреда. Ведь если вам отрубят голову, это послужит доказательством, что он плохой прорицатель. Для него это станет большим унижением. Быть может, мои рассуждения неверны, ваше превосходительство? Ведь я всего лишь женщина, к тому же иностранка. — Думаю, вы правы, — мрачно ответил Бахтиари-бей. — А ваш ум превосходит даже вашу красоту. Если моя миссия увенчается … Читать далее

Анжелика спала, и ей снился сон, который часто повторялся в последнее время. Она лежит в траве на лугу и ей очень холодно. Она пытается укрыться стеблями растений, как вдруг замечает, что обнажена. Тогда она с тревогой всматривается в ярко-синее небо, по которому лениво проплывают белоснежные облака, с нетерпением ожидая появления солнца. Наконец ее тела касается первый ласковый луч. Она млеет. Ее наполняет чувство необыкновенного счастья и покоя, пока она не понимает, что тепло исходит не от солнечного света, а от руки на ее плече. Ее снова знобит, она твердит себе: «Конечно, я мерзну, ведь сейчас зима. Но почему тогда трава зеленая?» — и она продолжает размышлять, откуда морозной зимой вокруг летняя трава, пока не просыпается, зябко дрожа и потирая плечо, на котором все еще ощущается прикосновение теплой и нежной ладони. В эту ночь Анжелика опять проснулась, стуча зубами от холода, и натянула на себя одеяло, сброшенное с постели во время беспокойного сна. Она так замерзла, что даже подумала, а не позвать ли одну из девиц де Жиландон, спящих в соседнем помещении, чтобы растопить камин. Предоставленные ей апартаменты в Версале состояли из двух комнат и маленькой купальни с мозаичным полом и углублением в центре для водостока. Чтобы согреться, Анжелика решила принять ванну для ног с лепестками чабреца. Чайник на угольной печке еще не остыл. Она раздвинула полог и принялась нащупывать ногами синие атласные домашние туфли, подбитые лебяжьим пухом. Хризантема залаяла. — Тихо! Где-то вдалеке пробили часы. Анжелика поняла, что спала недолго. Едва минуло за полночь. Редкий и краткий миг отдыха, когда не было ни бала, ни позднего ужина или ночного праздника, и большой версальский дворец погружался в тишину. Анжелика наклонилась в поисках туфельки и увидела слева возле алькова контуры небольшой двери, словно прорисованной тонкой полоской света. Она никогда не замечала ее раньше, а сейчас обнаружила лишь благодаря мерцанию свечи за ней. Какой-то незнакомец с той стороны пытался попасть ключом в невидимую скважину замка. Раздался легкий щелчок. Полоса света расширилась, и тень от мужского силуэта упала на стену. — Кто здесь? Кто вы? — громко спросила Анжелика. — Бонтан, первый королевский камердинер. Не бойтесь, мадам. — Да, я вас узнала, месье Бонтан. Что вам угодно? — Его величество желает вас видеть. — В такой час? — Да, мадам. Анжелика молча закуталась в халат. Маленькие апартаменты ДЛЯ мадам дю Плесси-Бельер были роскошными, но таили в себе ловушки. — Могу я попросить вас немного подождать, месье Бонтан? Я бы хотела одеться. — Прошу вас, мадам. Однако соблаговолите не будить ваших компаньонок. Его величество желает соблюдения строжайшей секретности и чтобы о существовании потайной двери знали только доверенные люди. — Я прослежу за этим. Она зажгла свою свечу от свечи Бонтана и прошла в туалетную комнату по соседству. «Мало что в этом мире может тебя испугать», — сказал ей Раймон. И это было правдой. После всего пережитого она предпочитала встречать опасность лицом к лицу, а не убегать и скрываться. Ее зубы стучали, но не от страха, а от холода и беспокойства. — Месье Бонтан, будьте любезны, помогите мне застегнуть платье. Камердинер Людовика XIV наклонился и поставил подсвечник на консоль. Этот обходительный мужчина внушал Анжелике уважение, в его манерах не было подобострастия, а должность не всегда оказывалась завидной. Он отвечал за Дом короля[1], а также за размещение и довольствие всех придворных. Людовик XIV не мог без него обходиться и нагружал тысячей мелких поручений. Бонтан не использовал свое положение для обогащения, а, напротив, время от времени, предпочитал не докучать монарху пустяками и оплачивал его расходы. Король задолжал ему около семи тысяч пистолей, взятых взаймы для игры в карты и лотерей. Наклонясь к зеркалу, Анжелика нанесла немного румян на скулы. Ее плащ остался в комнате, занятой девушками-компаньонками. Пожав плечами, она произнесла: — Ничего не поделаешь. Я готова, месье Бонтан. Из-за тяжелых юбок она с трудом протиснулась в скрытую дверцу, которая бесшумно затворилась за ней, и молодая женщина оказалась в тесном коридоре, высота и ширина которого были рассчитаны на передвижение одного взрослого мужчины. Анжелика поднялась вслед за Бонтаном по маленькой винтовой лестнице, затем они спустились на три ступени. Их взору предстал узкий проход, длинный, как туннель. Он петлял, проходил через кабинеты или маленькие потайные гостиные, скромная обстановка которых, на ее беглый взгляд, состояла из кровати, пуфа или секретера. Для каких загадочных гостей, для каких встреч предназначались они? Анжелике открывался неизвестный Версаль — Версаль шпионов и слуг, уединенных бесед, посещений инкогнито, негласных договоренностей и секретных свиданий. Версаль, полный тайн, укрытый в толще стен, незримым лабиринтом оплетающий светлые позолоченные залы официальных приемов. Они пересекли последнюю каморку, где банкетка и спрятанная за гобеленом дверь, казалось, поджидали посетителей подземного города, и вошли в более просторное помещение. Потолок внезапно взмыл ввысь, стало быть он принадлежал одной из комнат больших аппартаментов. Осмотревшись, Анжелика узнала кабинет короля. Свет двух канделябров, в каждом из которых горело по шесть свечей, отражался в черном мраморе стола и освещал монарха, всецело погруженного в работу. Перед камином, где потрескивал огонь, дремали три крупные борзые. Они привстали с тихим рыком, но затем снова улеглись. Бонтан поворошил дрова в очаге, подбросил еще одно полено, отошел и словно тень растворился в стене. Не выпуская из рук пера, Людовик XIV поднял голову. Анжелика заметила, что он улыбался. — Садитесь, мадам. Она выжидающе присела на самый краешек кресла. Молчание продлилось довольно долго. В кабинет не проникал никакой шум. Тяжелые синие портьеры, расшитые золотыми королевскими лилиями,  плотно закрывали все окна и двери, заглушая любые звуки извне. Наконец король встал и, скрестив руки на груди, приблизился к ней: — Итак, вы еще не рветесь в бой? Ни единого слова? Никаких возражений? А ведь вас разбудили! Где же ваше негодование? — Сир, я ожидаю приказов вашего величества. — И что же скрывается за этим внезапным смирением? Какой ответ, резкий, словно удар кнута? Какая язвительная шутка? — Ваше величество рисует портрет гарпии, и мне становится стыдно. Неужели вы так обо мне думаете, сир? Король ответил уклончиво: — Преподобный отец Жозеф целый час расхваливал мне ваши заслуги. Он человек здравомыслящий, широкого ума и больших познаний. Я ценю его советы. С моей стороны было бы неразумно не простить вам прегрешения, когда великие умы Церкви простирают над вами свое снисходительное покровительство. Что в … Читать далее

Вернувшись утром в Версаль, Анжелика тотчас направилась в покои королевы в надежде узнать, сохранилась ли за ней небольшая должность помощницы камер-дамы[1]. Маркизе сообщили, что ее величество отбыла с фрейлинами[2] в соседнюю деревню навестить приходского священника. Королеву несут в портшезе, остальные идут пешком, поэтому вряд ли они ушли далеко. Анжелика решила пойти вслед за ними. Но не успела она пересечь Северный партер, как на нее обрушился град снежков. Едва она обернулась в попытке разглядеть зловредного шутника, как новый снаряд угодил ей прямо в лицо. С полным ртом снега Анжелика споткнулась, поскользнулась и упала, окутанная вихрем юбок и снежной пылью. Раскатисто хохоча, из-за куста вышел Лозен. Анжелика рассвирепела: — До какого возраста, скажите на милость, вы будете продолжать свои шуточки, достойные судейских подмастерьев? Хотя бы помогите мне подняться. — Ни за что! — воскликнул Пегилен и, рухнув рядом, принялся валять ее в снегу, осыпать поцелуями, щекотать нос муфтой, да так ловко, что Анжелике не оставалось ничего иного, как только со смехом просить пощады. — Так-то лучше, — произнес мужчина, ставя ее на ноги. — Я увидел вас такой печальной, а это не подобает ни Версалю, ни вашему очаровательному личику. Смейтесь же! Смейтесь! — Пегилен, вы, кажется, забыли об ужасном несчастье, постигшем меня совсем недавно? — Да, забыл, — беззаботно ответил Лозен. — Необходимо забывать, как забудут и нас, когда придет наш черед предстать перед Создателем. Да и вы не вернулись бы ко двору, если бы не стремились все забыть. Философское отношение к жизни. Но вы, крошка, должны мне помочь. Пегилен взял ее под руку и повел в лабиринт тисовых аллей, которые зима превратила в прелестное войско из сахарных голов. — Король дал согласие на свадьбу, — сообщил он с таинственным видом. — Какую свадьбу? — Ну как же! На свадьбу мадемуазель де Монпансье с захудалым гасконским дворянином по имени Пегилен де Лозен. Разве вы не в курсе? Она без ума от меня и многократно умоляла его величество позволить ей выйти за меня замуж. Королева, Месье, Мадам подняли крик, утверждая, что такой союз несовместим с достоинством трона. Пфф… Король добр и справедлив. Он меня любит. К тому же он не считает себя вправе обрекать близкую родственницу на безбрачие, а в свои сорок три она уже не может претендовать на блестящую партию. В конце концов, невзирая на вопли этих шельм, он сказал: ДА. — Вы серьезно, Пегилен? — Серьезней не бывает! — Я огорчена. — И напрасно. Я гораздо лучше этой толстой свиньи, покрытой язвами, португальского короля, который недавно добивался руки Мадемуазель, или силезского князя, этого младенца, который также рассматривался в качестве претендента. — Я сочувствую не ей, а вам. Анжелика остановилась и вгляделась в его такое знакомое лицо, все еще молодое, с сияющими глазами, несмотря на слегка дряблые веки. — Как жаль! — вздохнула она. — Я стану герцогом де Монпансье, — продолжал де Лозен, — и к тому же получу превосходный апанаж[3]. По контракту Мадемуазель предоставит мне примерно двадцать миллионов. Его величество уже составляет послание ко всем дворам с извещением о свадьбе кузины. Анжелика, мне кажется, это сон. Даже в самых амбициозных мечтах я никогда не стремился так высоко: король будет моим кузеном! Я все еще не могу в это поверить. Поэтому мне страшно. И вы должны мне помочь. — Не вижу, чем именно. Ваши дела и так идут отлично. — Увы, фортуна так капризна! Пока нас не соединят узами брака с очаровательной принцессой, я не смогу спать спокойно. У меня много врагов. Конде и его сын герцог Энгиенский разгневаны на меня. Вы ведь можете использовать свое обаяние, чтобы, с одной стороны, смягчить принца, который весьма к вам расположен, а с другой — уговорить короля, которого могут смутить их вопли. Мадам де Монтеспан уже обещала мне поддержку, но я ей не слишком-то доверяю. Я полагаю, в таком деликатном вопросе две фаворитки лучше, чем одна. — Но я не фаворитка короля, Пегилен. Вельможа склонил голову направо, потом налево, словно пересмешник, этот искусный подражатель в ожидании птичьей переклички. — Возможно, это хорошо! Но, может быть, и плохо! — напел он. Они вышли из сада и оказались возле решетки парадного двора. В ворота въехала карета, из которой мужской голос позвал: — Кхм! Эй-эй! — Как я погляжу, на вас большой спрос, — сказал де Лозен. — Не смею более задерживать. Так я могу рассчитывать на вашу поддержку? — Ни в коем случае. Мое вмешательство скорее навредит вам. — Не отказывайте мне. Вы пока не осознаете своей силы и не хотите ее признавать, но нюх такого опытного царедворца, как я, не может обмануть. И я утверждаю: вы всего можете добиться от короля! — Глупости, мой бедный друг! — Говорю вам, вы ровным счетом ничего не понимаете. Вы вонзились в сердце монарха, словно заноза, которая терзает и в то же время дарит наслаждение. Это чувство не даёт ему покоя, ведь он никогда не испытывал ничего подобного. Вы всегда были рядом, поэтому король не осознавал, что желает вас… Только ему кажется, что он покорил вас, как вы снова ускользаете… А ваше отсутствие, к его удивлению, повергает в невыразимые муки. — Муки, имя которым мадам де Монтеспан. — Мадам де Монтеспан — лакомый кусочек, гарантированная пища, сытный ужин для плоти и духа, все, что нужно для того, чтобы удовлетворить чувства и тщеславие монарха. Она ему нужна. И она у него уже есть… Но вы… вы источник в пустыне, мечта для того, кто никогда не мечтал… Одновременно загадочная и искренняя… Сожаление, удивление, ожидание… Самая обыкновенная в мире женщина… Самая непостижимая… Самая близкая… Самая далекая… Неприступная… Незабываемая, — заключил де Лозен, с мрачным видом ткнув себя кулаком в кружевное жабо. — Вы заговорили почти так же красиво, как персидский посол. Теперь я начинаю понимать, как вам удалось завлечь бедняжку Мадемуазель в свою сомнительную авантюру. — Так вы обещаете похлопотать за меня перед королем? — Я поддержу вас, если представится случай. А сейчас позвольте мне уйти, Пегилен. Я должна присоединиться к королеве. — Вы нужны ей меньше, чем мне. Впрочем, кто-то еще, похоже, решил похитить вас для службы его величеству. Из кареты, откуда их недавно окликнули, поспешно вышел мужчина и устремился к ним навстречу. — Это господин Кольбер. Само собой не … Читать далее